Воронята

Первое июня — день, когда они повстречали человека-бурю с каштановыми волосами и милым личиком, Ойкаву Тоору. Его нельзя было назвать незнакомцем для Хинаты: он был одним из тех людей, которые каждое утро проходили мимо его окон; казался он на пару лет старше и каждый раз крайне жизнерадостно махал рукой в знак приветствия, почти не обращая внимания на вьющихся вокруг него девчонок. Его жизнерадостность била ключом, если не считать того рокового дня, когда он в одиночестве молчаливо позволял слезам стекать по лицу. Кагеяме тогда стало интересно: что же довело его до такого состояния? Может, одна из многочисленных девушек сказала, что с неё хватит? Однако то, как он плакал, не способный остановиться и даже не пытающийся скрыть слёзы, заставило его предположить, что всё гораздо серьёзнее. Тогда он увидел, как широко открылись глаза Хинаты, у которого явно не получалось уместить в своём сознании эту картинку: он привык видеть того мальчика безупречным, а не таким печальным и взъерошенным. — Ты в порядке? — обеспокоенно прокричал он с порога своего дома. — Нет, — коротко ответил мальчик, даже не повернув головы. — Занимайся своими делами. Тем не менее Хината не остановился: — Не хочешь чаю? Конечно же, Хината бы предложил плачущему прохожему чашечку чая, ведь это было настолько в его характере — быть заботливым и добрым, даже слегка наивным. Однако альтруизм был чужд Ойкаве — это было заметно по стиснувшейся челюсти, — и Кагеяма уже приготовился к худшему. — Нет, — вновь раздался резкий ответ, после которого он подскочил на ноги и быстрыми шагами направился прочь, неловко вытирая глаза рукавами. — Ты уверен? — со всей искренностью спросил Хината. — Тебе бы точно стало лучше. Без предупреждения мальчик обернулся и взорвался криком: — Я не хочу твой чёртов чай! — тогда же его красивое лицо исказилось в подобии агонии, и он вновь разрыдался, стоя прямо на тротуаре. Хината растерялся: в его карих, широко раскрытых глазах читалось удивление, но спустя всего две минуты оно сменилось на понимание. Прежде чем Кагеяма успел отреагировать, он, чуть дрожа, поднялся из инвалидного кресла и сделал несколько неуверенных шагов к плачущему мальчику, рядом с которым теперь казался ещё меньше, чем был на самом деле. — Идиот, — прокричал Кагеяма, как только Хината чуть качнулся в сторону. — Вернись назад сюда. Тот мальчик вздёрнул голову, на долю секунды встречаясь взглядом с Кагеямой, заставляя того застыть в шоке. Но потом его внимание переключилось на направляющегося к нему Хинату, нетвёрдо стоявшего на ногах всего в каких-то трёх метрах от него, а потом и на инвалидное кресло, в котором должен был быть этот рыжий мальчишка, и с губ сорвался взволнованный вскрик: — Что за х… что ты делаешь? — Перестань плакать на улице! — покачиваясь, ответил Хината. — Пойдём выпьем чаю! Кагеяма не знал, что ему делать: почему Хината так чертовски самоотвержен? Он что, не знает, что всему есть предел? К счастью, мальчик с каштановыми волосами протянул Хинате руку, на которую можно было опереться, и сказал: — Нет, нет… ты должен вернуться в своё чёртово кресло, пока ты не поранился… — Поверь мне, — цепляясь за него, сказал Хината, — я знаю, что ты чувствуешь… — Нет, не знаешь, — почти завопил мальчик. Казалось, что ещё немного и он вновь перейдёт на крик. Кагеяма ощетинился, готовый в любую секунду материализоваться и заклевать его. — Как ты можешь понять? — ещё они всхлип вырвался из его груди. Хината вздрогнул, словно ему кто-то отвесил пощёчину. Но его самообладание тут же к нему вернулось, но по щекам потекли слёзы. — Погоди, — хриплым от плача голосом с каким-то неистовым отчаянием, заговорил другой мальчик, — почему ты плачешь? Что за чёрт? С последнего раза, когда Хината плакал, прошло уже так много времени, что Кагеяме потребовалось время на то, чтобы в полной мере осознать происходящее. Когда же осознание пронзило голову, его охватил яростный гнев на этого тупого, эгоцентричного чужака, который посмел ворваться в их мир и заставил плакать Хинату, сердце которого всё ещё сгорает от боли и тоски по Ячи. «Всё потому что он пытался помочь, а ты на него наорал, ублюдок же ты такой…» — Потому что ты выглядел таким грустным, — всхлипывая, тихо проговорил Хината, заставляя поток мыслей Кагеямы застыть. — И я знаю, каково это — грустить. Повисло тяжёлое молчание, на протяжении которого они смотрели друг на друга до тех пор, пока плечи мальчика повыше со вздохом не опустились. У Кагеямы сложилось впечатление, что Хината в какой-то мере выиграл, но что именно это было за состязание, понять он так и не смог. — Ты идиот, — спустя минуту сказал мальчик, но в его голосе не было ни единого намёка на подколку. — Мелкий идиот. Пусть и было заметно, что на комментарий по поводу роста Хината обиделся, он всё равно широко улыбнулся сквозь слёзы, говоря: — Ну а ты каланча. Так что, будешь… — Да понял я! Я выпью с тобой твой грёбанный чай, хорошо? Хината одарил его одной из своих фирменных улыбок: такой искренней и заразительной, перехватывающей дыхание. Видя то, что она была адресована этому смазливому мальчику, Кагеяма в тот же миг почувствовал себя крайне неуютно. — Я Хината Шоё. — Ойкава Тоору, — слегка приподнимая уголки губ и помогая Хинате добраться до инвалидного кресла, ответил он. Проходя мимо Кагеямы, он совершенно точно глянул ему прямо в глаза перед тем, как вновь обратить своё внимание на Хинату. — Эй, коротышка, твой птичий друг присоединится к нам за чашечкой чая? Хината растерянно моргнул. Кагеяма же, шокированный вопросом, уставился на него. — Полагаю, если он захочет, — сумел выговорить Хината. — Обычно он всегда со мной. — Обычно, да? — Ойкава вновь посмотрел на Кагеяму долгим и испытующим взглядом перед тем, как толкнуть инвалидное кресло Хинаты в дом, и воронёнок не мог не задаться вопросом: не выражают ли эти глаза за длинными ресницами крайнего презрения к нему?

***

Оказавшись на кухне, они застали маму Хинаты врасплох, когда она увидела заметно блестящие на щеках сына дорожки от слёз и Ойкаву, убеждающего её, что ничего страшного не случилось. Было что-то пугающее в том, как сильно изменилось его поведение перед мамой Хинаты: из тонущего в собственных слезах жалкого мальчика, смотрящего в пол, он превратился в вежливого и уверенного в себе молодого человека, держащего голову прямо и проявляющего небывалую зрелость в учтивых поступках. Это изменение не осталось незамеченным Хинатой, глаза которого горели от любопытства, но он решил не задавать лишних вопросов. Ойкава отлично ладил с людьми, но совсем не так, как это удавалось Хинате: вместо того, чтобы быть милым и наивным, он одаривал людей неимоверным количеством очарования. Он был красив настолько, что девочки (и, возможно, мальчики тоже) сходили с ума лишь от одной улыбки, чем он умело пользовался при любом удобном случае. Уже спустя всего одну чашечку чая он болтал с мамой Хинаты так, словно они были знакомы тысячу лет, и смеялся с локальных шуток, хотя прошло всего каких-то десять минут. В беседе он не забывал и про Хинату, который со всей искренностью поддерживал разговор, видя, как сломленный Ойкава прячется за выстроенной стеной. В скором времени женщина оставила их одних, отправившись за продуктами в магазин. Вздох облегчения вырвался из лёгких Ойкавы, когда он услышал щелчок закрывшейся двери, и в тот же миг вся стена уверенности и самообладания рассыпалась на мелкие кусочки. Теперь он уже не казался измученным, всего лишь уставшим. — Ты мог и не притворяться перед мамой, — сказал Хината, нарушая тишину. — Она же мама, поэтому всё было бы в порядке, если бы она увидела слёзы. Ойкава одарил его лёгкой уставшей улыбкой, пугающей своей искренностью. — А ты проницательный, не так ли, коротышка? (1) Кагеяма не смог удержаться от того, чтобы не фыркнуть, зная, что Хината вовсе не был таким. Ойкава краем глаза глянул на него. — Моё имя не «коротышка», — скрещивая руки на груди, выкрикнул Хината. — Ладно, тогда, — с довольнейшим видом и подобием ухмылки на губах, повторяя движение Хинаты, сказал Ойкава, — Шоё-чан. Пусть внешне Хината оставался спокоен, но воздух в комнате будто бы понизился на несколько градусов. В мыслях Кагеямы мелькнули золотые волосы и ласковый голос, пробуждая внутри яростное пламя. Всё это было неправильным — позволять кому-то звать его так, после того, когда ушла та, кто каждый раз его так окликала. — Не смей так его называть, — не справившись с самим собой, прорычал он, заставляя Ойкаву наконец глянуть в свою сторону. В этих обращённых к Кагеяме глазах плескалась непоколебимость, отдающая таким холодом, что даже волосы на затылке встали дыбом. — Всё в порядке, — послышался тихий голос, привлекающий к себе внимание обоих, и Хината одарил их лёгкой и мягкой улыбкой. — Похоже, Тобио сказал тебе не называть меня так, да? — вместо ответа Ойкава только молча кивнул. — Это из-за того, что кое-кто, кого я знал, называл меня так. Но всё в порядке. Я вовсе не против. «Но я против», — подумал Кагеяма, сжимая челюсти. Из взгляда Ойкавы пропала та серьёзность, уступая место подобию сочувствия. — Ты уверен? Я могу придумать тебе много разных прозвищ. — Да, — сказал Хината со слегка натянутой улыбкой, при этом сам мальчик выглядел более расслабленным. — «Шоё-чан» вполне подойдёт, но только если ты не решишь вновь называть меня «коротышкой». На это Ойкава ответил ему искренней и тёплой улыбкой, которую можно было бы назвать «ослепительной», если он сам не был таким мудаком. — Спасибо, кстати, — он указал на чашку чая. — За всё это. — Без проблем! — жизнерадостно пропищал Хината. — И, возможно, на улице я вёл себя как полный идиот… — Ага, — тут же ответил ему Хината. — Ты таким и был. — Дай мне хотя бы возможность извиниться, Шоё-чан! — не без некоторого удивления от такого ответа проговорил он. — Ты вообще знаешь, какое это редкое явление? — Ладно-ладно, — сверкая карими глазами, с улыбкой сказал Хината. — Продолжай. Ойкава сделал чрезмерно раскаивающееся лицо, прочистил горло и сделал глубокий вдох: — Прошу прощения. Спустя всего пару секунд Хината разразился смехом. — Серьёзно? И это всё? Шатен в тот момент показался даже слегка оскорблённым и сказал: — Ты что ожидал? Речь? Цветы? — Не-а, — продолжая смеяться, сказал Хината. — Только Тобио приносит мне цветы. Глаза Ойкавы моментально нашли Кагеяму, резко утратив всю теплоту при взгляде на него. — Неплохо, Тобио-чан. Кагеяма почувствовал, как щёки стали покрываться румянцем, и по ухмылке на лице Ойкавы стало понятно, что это не ускользнуло от его внимания. Он не имел ни малейшего представления о том, что же такого он мог сделать для него, чем заслужил эту открытую неприязнь. Она читалась во всех чертах его красивого лица, которые буквально кричали: «Ты мне не нравишься! Ты мне не нравишься! Ты мне не нравишься». «Ладно, мне ты тоже не особо импонируешь», — подумал Кагеяма, глядя на него в ответ. Внутри засело безумное желание того, чтобы Хината поскорее выпроводил его. Пусть он никому в этом не признается, но в этой взаимной неприязни было что-то слегка пугающее. Во всяком случае, желание врезать Ойкаве по лицу росло в геометрической прогрессии. — Эй, Ойкава-сан, — сказал Хината. — Почему… — Не надо этих именных суффиксов, Шоё-чан, — весело прервал его Ойкава. Теперь Кагеяма действительно хотел ему врезать. Хината согласно кивнул и продолжил: — Ойкава, почему ты видишь Тобио? Ты… Ойкава тряхнул головой, и солнечные лучи отразились в каштановых кудрях. — Нет, я не умираю, если это то, о чём ты спрашивал. — Ой, — со всей серьёзностью проговорил Хината, — это отлично. — Я рад, что ты так думаешь, — со смехом сказал Ойкава. — Но нет, я просто… Я просто вижу разные вещи, — пожимая плечами начал он. — Умерших людей, таких птиц, как Тобио-чан, — что-то около того, — в его голосе прозвучала нотка смирения. — О-о, так ты — счастливчик! — вскрикнул Хината. — Разве? — что-то, мелькнувшее в его глазах в тот момент, так и осталось нечитаемым. — Да! — заверил его Хината. — Была ещё девочка-ворон, как Тобио, ну, ты знаешь, вероятно, она была действительно красивой. Я не мог её увидеть, но зато ты смог бы! — Мне кажется, я знаю, о ком ты говоришь, — ответил ему Ойкава. — Видишь? Это то, о чём я говорил! — на губах Хинаты заиграла улыбка. — Когда я был младше, осознание того, что я могу их видеть, выбило меня из колеи, — признался он. — Все думали, что я сумасшедший. — Я бы ни за что не думал, что ты сумасшедший, — искренне сказал Хината. — Спасибо, Шоё-чан, — полным нежности голосом проговорил Ойкава. — Погоди, — сказал Кагеяма, которого слегка одолевало чувство вины, но в то же время и небывалое удовлетворение от возможности вклиниться в их диалог. — Значит, каждый раз, когда ты по утрам проходил мимо окон, ты видел меня? — О, это было прелестное зрелище, так что, да, видел, — поворачиваясь к нему, ответил шатен, в голосе которого явно ощущалась подколка. — Ты очаровательный. Кагеяма мог поклясться, что в тот момент его перья встали дыбом. Ойкава глянул на настенные часы: — Что ж, мне уже нужно идти. Спасибо, Шоё-чан. Скажешь за меня «спасибо» своей маме? Было приятно познакомиться, Тобио. — Ты ходишь в школу? — спросил Хината. — Да, — засмеялся Ойкава. — Сегодня у меня ещё тренировка по волейболу. Эффект был моментальным: глаза Хинаты загорелись, и он начал упрашивать Ойкаву не уходить, остаться и рассказать ему, каково это играть, на какой позиции он играет, как он играет. То, с каким обожанием мальчик говорил это, заставило Кагеяму ощетиниться. — Прости, Шоё-чан, я должен идти… Ойкава впитывал в себя реакцию Хинаты, словно солнечный свет; он не хотел уходить, но теперь выглядел гораздо счастливее, чем ранее, и пусть у него были и харизма, и шарм, у Хинаты было ярчайшее очарование, которое притягивало к себе людей, словно Солнце притягивает планеты. Именно это притяжение удерживает Кагеяму рядом с ним на протяжении всех этих лет, и, судя по улыбке, Ойкава тоже медленно и верно попадал в поле действия этой силы. — Тогда возвращайся как-нибудь, я всё равно никуда отсюда не денусь! Ойкава помахал ему на прощание и выбежал на тротуар.

***

— Ойкава Тоору, — медленно проговорил это имя Хината некоторое время спустя, — он мне нравится. «Конечно, нравится, — раздражённо подумал Кагеяма. — Тебе все нравятся, но он — полная задница». На этой мысли его пальцы бегло скользнули по блестящим перьям на руках, надавливая сильнее, чем было необходимо. — Я не могу понять, почему он тогда был таким грустным, — задумчиво продолжил Хината. — Разве он не выглядит как человек, который не может грустить просто так? Кагеяма не знал, его это вовсе не волновало. Однако он точно был уверен в том, что Ойкава Тоору — буря, которая прекрасна вдалеке, но опасна и разрушительна вблизи. Та самая буря, которая может разорвать на мелкие кусочки его устоявшуюся вселенную.

***

Ойкава пришёл на следующий день, и на следующий, и на следующий, став вскоре постоянным гостем в доме. Поначалу он приходил в компании девочек, которые первые пару минут заигрывали с Хинатой, словно он был маленьким ребёнком, а потом начинали намекать пойти куда-нибудь ещё. Потом он стал приходить сам, принося с собой часовые записи волейбольных матчей, чем приводил Хинату в полный восторг. Кагеяма был уверен в том, что Ойкава всеми силами пытался стать частью мира Хинаты, желая завладеть всем великолепием солнца. И он точно знал, как добиться этого: уже спустя неделю он сумел очаровать всю семью своими маленькими подарками, ослепительными улыбками и приторно сладкими словами. Даже Натсу обожала его, и каждый раз, когда он отворачивался, цепляла на его пушистые каштановые кудри яркие бантики и заколочки. Раздражению Кагеямы не было предела, ведь он так легко нашёл лазейку, чтобы проникнуть в жизнь Хинаты, словно бы всегда был её частью. Оно росло с течением времени, собираясь в его венах по мелким частицам, при столкновении образующим нечто более сильное, что распирало его изнутри в попытках вырваться наружу. Иногда Кагеяма думал, что это с ним что-то не так: все вокруг любили и обожали Ойкаву, но для него в этом ужасающе милом мальчике было что-то, не позволяющее ему испытать к нему ничего, кроме настороженности и глубокой неприязни. Потому что он знал, всё это время знал, что смотрит на этот маленький прекрасный мир, который принадлежал Хинате, со стороны, и когда Ойкава оказывался здесь, разносясь вибрациями смеха по всему дому, он чувствовал это. Потому что ровно как Ячи соединяла их вместе, Ойкава сделал бы всё возможное для того, чтобы держать их порознь.

***

— Почему? — спросил однажды Кагеяма, когда они в одиночестве сидели на ступеньках в ожидании возвращения Хинаты с приёма у врача. Другой мальчик толком не удостоил его взглядом, предпочитая продолжать отдавать всё своё внимание страницам старой книги. — Почему что? — Почему ты ненавидишь меня? Кагеяма полагал, что это было самое правильное слово, исходя из всех произнесённых колких фраз, наполненных презрением во взглядах и фальшивых улыбках, что были обращены в его сторону на протяжении всех этих месяцев. Ойкава явно не собирался поворачиваться к нему, но не стал отрицать. — Потому что, — сказал он и перевернул страницу. Кагеяма чётко ощущал поднимающийся вверх по горлу гнев, солёный и горячий, но ему пришлось сдержаться, говоря: — Это не ответ. Назови мне причину. Глаза, обрамлённые длинными ресницами, нашли глаза Кагеямы. Как и всегда, они были наполнены жестокостью, которую Ойкава хранил специально для него. — Потому что ты — эгоист. Ты эгоистичный и тупой, и я бы хотел, чтобы ты ушёл. Эти слова его слегка задели, но он ожидал такого, ведь они были от Ойкавы. — О чём ты говоришь? Шатен усмехнулся, вновь возвращаясь взглядом к книге. — Это именно то, что я имел в виду. Кагеяма ничего не понимал, но по Ойкаве было видно, что он не собирался с ним больше разговаривать. Уже через несколько минут на проезжей части перед домом показалась машина Хинаты. Он и его родители тепло поздоровались с Ойкавой, который аккуратно подхватил смеющегося Хинату на руки, занося в дом, в котором они собирались обсуждать волейбол за домашкой и чаем, пока Кагеяма молча стоял в стороне рядом с ними. И он так делал уже множество раз и до того, как Ойкава проник в жизнь Хинаты — наблюдал со стороны. Всегда только со стороны.

***

— Суга, — неожиданно обратился к нему Кагеяма несколько ночей спустя, — ты знаешь кого-то по имени Ойкава Тоору? От такого вопроса он пару раз растерянно моргнул, лёжа головой на груди Даичи, внимательно наблюдавшего за тем, как Танака пытается кого-то — возможно, Асахи — на что-то подбить. — Ойкава Тоору? — эхом отозвался Суга. — Это разве не тот мальчик, который живёт неподалёку и может нас видеть? Милый такой? — Ты милее, — прямо сказал Кагеяма. — Спасибо, Кагеяма, — заулыбался Суга. — Так ты знаешь его? Он твой друг? Кагеяма вздрогнул. — Нет. Друг друга… может быть? — Тогда что с ним не так? — спросил Суга. — Он ненавидит меня, — сказал Кагеяма, — и я думаю, что тоже ненавижу его, но не знаю почему. Что ты на его счёт думаешь? Сугавара подвинулся, позволяя Даичи заботливо обхватить себя руками, и при этом сохранять взгляд непокорённого главы преступной группировки. — Он ещё очень молод, разве не так? Мне кажется, мы все как-то с ним общались, когда он был малышом, чтобы убедиться в том, что он не сумасшедший. — Я не помню этого, — сказал Кагеяма. — Каким он был? Каким он был ребёнком? — Довольно милым, — признался Суга. — Он думал, что все мы — пришельцы. Думаю, мы с ним болтали пару раз. Но с того момента я его особо не видел. — Пришельцы? — из-за спины выскочил Ноя, заставляя Кагеяму подпрыгнуть от испуга. — О ком это вы говорите? — Похоже, что о том малыше Тоору, — сказал Танака, стараясь держаться на безопасном расстоянии от Даичи. — Он действительно был очень милым, — сказал Ноя с какими-то нотками тоски в голосе. — Даже слишком милым. — Ага, — согласился Танака. — Только с возрастом он стал походить на молоко, которое начинало киснуть. Кагеяма заметно оживился. Было так приятно слышать, что кто-то, кроме него, оскорбляет Ойкаву. Даичи усмехнулся и сказал: — Ты просто завидуешь, что у него было больше девчонок в его шестнадцать лет, чем у тебя за всё твоё бесконечное существование. Он вырос довольно неплохим. Танака и Ноя переменились в лице, раненные этими словами. — Мне не нужны девочки, — заявил Ноя, — ведь у меня есть Асахи. — А мне они нужны, — сказал Танака. — Но ведь на самом деле этот мальчик не такой уж и идеальный. У него точно есть парочка скелетов в шкафу. Суга засмеялся. — Не думаю, что нам стоит верить твоим горячим сплетням, особенно после того, как в прошлом году ты сказал, что Ямагучи обручился с кем-то. Где-то слева от них послышалось хихиканье. — Да тот чувак прилетел к нему и дал кольцо! Что ещё я должен был подумать? — запротестовал Танака. — Тсукишима почти расплакался, — засмеялся Кагеяма. — Завались, — слева послышался уже другой, вовсе не хихикающий голос. — Что ты там говорил? — Ноя вновь подстегнул Танаку. — Выдай мне всю грязь, что у тебя есть на этого мистера я-такой-милый-и-ещё-вижу-мёртвых-людей. — Вы, ребята, ужасны, — закатывая глаза, сказал Даичи. — Тем не менее, — заговорил Танака шёпотом конспиратора, — я слышал, что у него была какая-то интрижка с каким-то чуваком из другой стаи. Я думаю, может, они там что-то не поделили или что-то такое? А потом этот карапуз Ойкава как-то плохо обошёлся с ним, и он улетел от него. Суга разразился смехом. — Спасибо за такую полную фактов и доказательств историю, Танака. — Я услышал это от Энношиты, — фыркнул он. — Который, скорее всего, слышал это от Футакучи, — сказал Ноя. — Они сейчас, ну, это? — спросил Танака. — Может, так у нас появится способ смутить его. — Давай выясним это, — с ухмылочкой ответил Ноя, и они вдвоём улетели к своей цели, одиноко лежащей на траве. Даичи вздохнул перед тем, как закрыть глаза, бубня что-то, напоминающее: «Прости меня, Энношита». Суга повернулся к Кагеяме и сказал: — Ладно, это всё были сплетни, о которых ты даже не спрашивал. Но отвечая на твой вопрос: думаю, что он не так уж и плох. Нам он ничего плохого не сделал, а история Танаки — всего лишь слух. — Оу, — разочарованно проронил Кагеяма. — Но мне кажется, что я могу понять причину, по которой тебе не нравятся такие, как он, — сказал Суга. — Возможно, всё дело в разнице ваших характеров, которые диаметрально противоположные, поэтому вы и не ладите. — Наши характеры, — повторил за ним Кагеяма, — похоже на правду. Пусть это и была хорошая причина, по которой они не находили общий язык, но всё же недостаточно веская для того, чтобы они испытывали друг к другу ненависть, ведь так? — Да, — сказал Суга. — Ты можешь просто избегать его, когда становится невмоготу. Или если тебе такой вариант не нравится, то ты можешь просто подождать, — он пожал плечами. — И тогда через восемьдесят или девяносто лет он уйдёт сам. Кагеяма знал, что Суга старается его успокоить, но все его мысли были заняты Хинатой, у которого, возможно, в запасе не было стольких лет: он может не дожить даже до двадцати. — Окей. — Эй, — обеспокоенно позвал его Суга, — ты в порядке? — Да, — ответил Кагеяма, поднимаясь на ноги. — Куда ты собрался? — Пойду поищу Шимизу. Даичи и Суга глянули друг на друга так быстро, что он едва успел заметить это. — Ладно, — сказал Суга, — только будь осторожен. Увидимся. — Буду, — бросил Кагеяма и уже через мгновение оставил их позади на земле. В эту ночь он не нашёл ничего, кроме встречного ветра.

***

Хината никогда не отличался проницательностью. Это стало ясно ещё в течение первого года нахождения Кагеямы рядом с ним. Было это слишком очевидно. В Хинате таится множество качеств, но проницательность не входила в их список. Большую часть времени он не обращал внимание на лежащие на поверхности детали, включая и эмоции. Так что было крайне странным то, что он мог читать Ойкаву как книгу. Словно действуя на инстинктах, он мог отличить его фальшивую улыбку от настоящей, мог понять, когда у него был трудный день, и он пытается держать всё в себе, и самое важное: он знал, что делать. Поначалу Кагеяма не понимал, как Хинате это удаётся. Спустя почти месяц Ойкава повредил колено и, превозмогая боль, хромал мимо дома Хинаты, не признавая его так же, как это было в первый день их знакомства, — тогда же Кагеяма всё понял. — Никто тебе не разрешал игнорировать меня, ты, идиот! — прокричал ему Хината, заставляя Кагеяму начать переживать, что он может выкинуть какую-нибудь глупость, но вместо этого он откуда-то достал буханку молочного хлеба и с удивительной силой и точностью бросил её в голову Ойкавы. Она врезалась ему в щёку, рикошетом отскакивая от неё, и с мягким стуком упала на асфальт. Шатен застыл на месте, растерянно моргая, а потом перевёл взгляд на Хинату, на валяющийся на земле молочный хлеб и снова на Хинату, при этом выражение его лица оставалось нечитаемым. Он наклонился поднять упаковку хлеба и, хромая, направился к ступенькам всё с тем же не поддающимся расшифровке лицом. Кагеяма выпрямился, подходя ближе к рыжему мальчику и готовясь к худшему. Прежде чем он успел среагировать, Ойкава бросился вперёд к Хинате, не оставляя ни секунды времени Кагеяме, чтобы понять, что хрупкое тело заключили в объятиях. Позабытый молочный хлеб упал на землю, с чего Ойкава начинает и смеяться, и плакать одновременно, сильнее хватаясь за ткань футболки Хинаты, который тоже смеялся со слезами в уголках глаз, теснее прижимаясь к другому мальчику. Со стороны их объятия выглядели крайне нелепо: сидящий в инвалидном кресле Хината и Ойкава, согнувшийся в три погибели, чтобы обнять его, но они ещё долгое время пробыли в таком положении. Оторвавшись от друга, Ойкава чуть согнул ноги, стараясь меньше напрягать больное колено, и сжал в своих руках маленькие ладошки Хинаты. С улыбкой на лице он глядел на рыжего мальчика сверкающими и честными глазами. — Шоё-чан, — прошептал он, едва не срываясь на хрипоту, — где ты был всю мою жизнь? — В этом инвалидном кресле, — пошутил Хината, и после этого они ещё долго смеялись. Кагеяма не сразу понял, что случайно вырвал из кожи горсть перьев.

***

Всё свелось к тому, что Хината и Ойкава идеально подходили друг другу. Они слаженно звучали и были даже в чём-то синхронизированы. У Кагеямы заняло некоторое время, чтобы это понять, однако теперь всё стало настолько очевидно, что бросалось в глаза. Было чертовски больно, и он ненавидел это чувство. Было похоже на то, что он смотрит игру, в которую не может сыграть, но уже заранее знает, что будет повержен. Не помогали даже истории, которые Хината одну за другой ему выдавал, стоило им остаться наедине — каждый раз, когда он произносил имя Ойкавы с улыбкой на лице, острые камни в венах начинали нещадно царапать плоть в попытках выбраться наружу. Ему хотелось уйти, лишь бы не видеть их двоих снова вместе. Но Хината держал его слишком крепко в своей власти, заманивая в пламя, к красивому концу, всем, что делал. Он причинял Кагеяме такую сильную боль, которую воронёнок за всю свою жизнь ни разу не испытывал, и тот даже не осознавал этого, потому что в Хинате Шоё таится множество качеств, но проницательность не входит в их список.

***

После того инцидента с молочным хлебом что-то переменилось в поведении Ойкавы. Эти изменения были едва заметны Кагеяме, оставаясь незамеченными для Хинаты, но они точно были. Теперь Ойкава пытался прикоснуться к Хинате при любой удобной возможности, и в этих прикосновениях не было ничего вредоносного: всего лишь лёгкие касания тонких пальцев к волосам цвета заката или попытки прижаться поближе, пока они смотрят волейбольный матч, — это было первым, что заметил Кагеяма. Также время от времени он будто бы терял слова на ходу, и думал, что никто не видит ту нежность в его глазах, обращённых к Хинате. От внимания Кагеямы не ускользнуло ни одного мельчайшего изменения, которые он был бы рад списать на то, что ему показалось. И потом одним вечером за просмотром какой-то невероятно длинной документалки про марсиан Хината уснул, и Ойкава со всей нежностью взял его на руки, перекладывая из кресла в кровать. Его взгляд тогда был сфокусирован лишь на спящем мальчике, словно Кагеямы и не существовало вовсе. Рыжие блестящие волосы рассыпались по подушке, спадая на лоб Хинаты милыми прядями, которые мальчик постарше заботливо убирал от глаз. Кагеяма косо глянул на выражение лица Ойкавы, которое ему тут же показалось знакомым — оно напоминало его собственное, когда дело касалось Хинаты: такое вовлечённое, полное теплоты, обожания и нежеланной любви, и оу. — Оу, — он выдохнул, в полной мере понимая, что Ойкава резко обернулся на него, отворачивая голову от Хинаты. Их глаза встретились, и губы шатена в тот же миг изогнулись в горькой и бросающей вызов улыбке.

***

Признание в чувствах произошло не раньше, чем через неделю, но тогда же возникла новая проблема: Хината не знал, что ему признавались в симпатии. До этого Кагеяма никогда не был так рад тому, что Хината не знал, что значит та или иная эмоция. Было неописуемо забавно смотреть за тем, как Ойкава старается и набирается смелости, чтобы произнести: «ты мне нравишься», тут же получая в ответ: «ты тоже мне нравишься» от Хинаты, который улыбался ему широкой и искренней улыбкой, по которой становилось ясно, что мальчик и понятия не имел о том, что же изначально означали те слова. Такое случалось дважды, и оба раза Кагеяма наслаждался каждой секундой отчаяния и нервозности Ойкавы. В тот момент он готов был считать это своей маленькой победой над ним. Тем не менее на третий раз, когда он признавался, слова были произнесены несколько иначе. Кагеяма не знал, что послужило этому причиной, может, отчаяние от предыдущих двух неудачных попыток. Теперь вместо обычного веселья в широко раскрытых глазах Хинаты промелькнула растерянность, с которой, чувствуя покалывания от страха, он произнёс: — Ты мне тоже нравишься, Ойкава. Ойкава заметно паниковал, но не собирался останавливаться на этом. — Нет, — медленно сказал он. — Ты нравишься мне. — Я знаю, — сказал Хината, поднимая на него взгляд, и на его лице читалось непонимание. — Ты только что сказал мне. — Ох, блять, — раздражённо проговорил Ойкава, подаваясь вперёд и обхватывая его лицо ладонями, оставляя на щеке поцелуй. Кагеяма чувствовал, как в тот момент его сердце разбилось на мелкие кусочки, потому что всё это было так неправильно, и он даже не знал, что ему делать: кричать или плакать. «Не трогай его, — одни и те же мысли начали крутиться в его голове в безумном хороводе, — не трогай него, не трогай его, он не твой, он мой…» Продолжая держать его лицо в своих руках, Ойкава отодвинулся от него, повторяя: «Ты нравишься мне». Хината глянул на него широко раскрытыми глазами, словно впервые его видел, и в каждой черте его лица читалось удивление и замешательство. Поначалу он молчал, и Кагеяма чувствовал, как в этой тишине понемногу меняется воздух. — Прости, — тихо и мягко наконец сказал Хината. — Ты правда нравишься мне, Ойкава, очень нравишься, но не в таком плане. Он положил свои маленькие ладошки на руки Ойкавы, убирая их от своего лица. Старший мальчик тогда казался таким сломленным, зато Кагеяма полностью успокоился, испытывая к отвергнутому даже немного сочувствия. — Почему? — почти отчаянно спросил Ойкава, и слёзы потекли по его лицу. — Я делаю что-то не то? Скажи мне, Шоё-чан. Я всё исправлю. — Нет-нет, — поторопился ответить ему Хината. — Ты не сделал ничего плохого. Ты замечательный, а ещё ты один из моих лучших друзей… — Тогда почему? — голос Ойкавы слегка надломился. — Потому что мы оба — мальчики? — Конечно нет, — сказал Хината, чувствуя, как на глазах выступили слёзы, но он потянулся стереть их с лица Ойкавы. — Пожалуйста, не плачь, Ойкава, пожалуйста, не плачь. — Всё дело в ком-то другом, — с явными муками произнёс он, — не так ли? — Да, — спустя мгновение прошептал Хината. — В том, кто рядом уже долгое время, — потом он добавил: — Мне жаль. На лице Ойкавы отпечаталось смешение эмоций: смятения, злости, безнадёжности, — это натолкнуло Кагеяму на мысль о том, что это далеко не первый раз, когда его сердце разбивают. Он быстро нашёл глаза воронёнка; во взгляде его бушевала такая буря из агрессии и ненависти, что сам он слегка подрагивал, стараясь сдерживаться. — Ты не виноват, — мягко ответил Хинате Ойкава, на лице которого появилась дрожащая улыбка, с которой он смотрел на рыжего мальчика. Однако она могла в любой момент исчезнуть, забирая с собой крохи самообладания. — Я-я думаю, что мне стоит уже идти домой. — Хорошо, — сказал Хината, — хорошо. Он помог Ойкаве собрать его вещи, наблюдая за тем, как он торопится сбежать от него. Но перед тем, как сделать шаг за порог спальни, шатен остановился и обернулся к нему со взглядом, в котором явно читалось напряжение, тихо говоря: — Я всегда буду тебя ждать, Шоё-чан. Если ты передумаешь. После этого он аккуратно закрыл за собой дверь. Перед тем, как завалиться на кровати, пряча лицо в подушку, Хината убедился в том, что он точно ушёл. — Я не хотел тебя ранить, Кагеяма, — его голос звучал смято и страдающе. — Я никогда не хотел ранить его. Но я не мог врать. Он начал плакать: поначалу тихо, но позже срываясь на рыдания, рвавшие всхлипами грудную клетку. Кагеяма в ворохе перьев обернулся вороном, пытаясь отдать его дрожащему телу своё тепло, позже оказываясь прижатым к груди. Он должен был чувствовать триумф, ведь он выдержал бурю и смог её пережить, но в данный момент воронёнок чувствовал лишь то, что самый дорогой его друг дрожит, как лист на ветру.