Воронята

Пролетая сквозь облака, он снова и снова рассекал их резкими взмахами крыльев, чувствуя, как летящие навстречу порывы чистого разреженного воздуха заполняли лёгкие. Казалось, будто бы за всё своё бесконечное существование здесь он оказался впервые, а, может, когда-то всё же бывал тут, но уже успел позабыть. Возвышающаяся впереди гора ошеломляла величием и мрачностью, пусть и была всего лишь безжизненным куском холодного камня, на острых пиках которого лежали многолетние снега. Он был почти уверен в том, что Шимизу была где-то здесь: чуть ранее среди редкой горной растительности глаз уловил подозрительный силуэт, похожий на тень человека, но так же напоминающий девичью воронью фигуру, такую маленькую, но быструю, залихватски рассекающую небо. Кагеяма решил задержаться здесь, тихо и ненавязчиво ожидая её возвращения, всё это время просиживая на краю пропасти. Это место, сокрытое от глаз, приносило в душу небывалое умиротворение, а компанией был лишь ветер, то и дело пробегающий сквозь чёрные перья. Прежнему Кагеяме непременно бы понравилось это: спокойствие, уединение и кажущаяся неподвижность времени. Однако сейчас он не мог перестать думать о том, как же грустно быть одному, когда ни смех, ни слово не звенят в воздухе, а тишина начинает прижимать ближе к земле. Незаметно для самого себя он провалился в сон, опершись на гладкий камень, но вскоре его разбудил мягкий голос, зовущий по имени. — Кагеяма? Чей-то до боли знакомый голос. Медленно открыв глаза, он несколько раз моргнул, глядя на размытое лицо перед собой. Ему пришлось ещё раз протереть глаза, чтобы зрение наконец сфокусировалось. И в тот же миг, когда впервые за столько месяцев он увидел Шимизу, воспоминания о Ячи захлестнули его как волной. Он сделал пару глубоких вдохов в попытках сдержать резко накатившие слёзы. — Что ты здесь делаешь? — спросила Шимизу, заправляя прядь волос себе за ухо. Она была всё так же поразительна: и вороньи волосы, и блестящие глаза, в которых Кагеяма видел отражение ночного неба, были прекрасны. Однако что-то в ней было иначе, и он всё никак не мог понять, что же именно переменилось. — Ячи сказала мне приглядывать за тобой, — спустя мгновение ответил Кагеяма. Было странно так спокойно и буднично разговаривать с кем-то, кто испарился на несколько месяцев. При упоминании её имени Шимизу едва заметно вздрогнула. — Она не могла иначе, — сказала девочка с нечитаемым выражением лица. — Что ж, я здесь. — Да, — ответил Кагеяма, и они неловко посмотрели друг на друга, словно говоря: «И что теперь?» Он так долго её искал и приложил для этого так много усилий, но никогда не задумывался о том, что бы сказал ей при встрече. — Так, эм, ты в порядке? Шимизу в ответ лишь пожала плечами. — А ты? — Полагаю, что тоже, — сказал он. — Тогда хорошо, — проговорила Шимизу, поднимаясь на ноги и протягивая ему руку. — Не хочешь прогуляться?

***

На протяжении всех месяцев её пропажи она перемещалась с места на место, поэтому-то никому и не удавалось её отыскать. Эта гора стала первым её пристанищем, где она пробыла больше всего времени — почти месяц, если быть точнее. Каждый её день был похож на предыдущий: она бессмысленно летала по окрестностям, не преследуя никакой цели, лишь убивала время своего бесконечного существования. «И скорбела», — подумал Кагеяма, но не произнёс вслух. Всё время прогулки среди серых камней они болтали о пустяках, пока в один момент не замолчали, погружаясь в умиротворённую тишину, словно в тот момент исчерпали весь запас слов для подобных ситуаций. Кагеяма взглянул на небо, усыпанное звёздами, и разочарованно вздохнул, понимая, что здесь их гораздо больше, чем дома. Шимизу остановилась рядом с ним. — Разве не здорово? — Неплохо, — согласился он, поворачиваясь к ней. — Но разве тебе здесь не одиноко? Ты знаешь, как все по тебе скучают. — Одиноко, — призналась Шимизу, — но не думаю, что мне будет менее одиноко дома. — Не совсем понимаю, о чём ты, — сказал Кагеяма. — Я и не ждала от тебя понимания, — ответила она. — Пока ещё рано. Девочка присела неподалёку от края горного склона, подтянув к груди колени. Через миг Кагеяма присоединился к неё, и они вдвоём устремили свои взгляды в небо, в котором горели миллионы маленьких фонариков, изредка застилаемых облаками. — Я соскучился по тебе, — наконец сказал он. — Ты была права: они все ничего не понимают. Она кивнула. — Ты поговорил с Тсукишимой? — Ох, нет, — закатывая глаза, сказал Кагеяма, на что Шимизу тут же улыбнулась. Это была её первая улыбка за целый день. — Как Шоё? — спросила она с некоторой осторожностью, и Кагеяма принялся рассказывать ей обо всём, что она упустила за время своего отсутствия, не забывая упомянуть и чёртового Ойкаву, и чем дальше он заходил в своём рассказе, тем печальнее становилось выражение её лица. Хината, Ойкава – вся эта жизнь дома пропитана воспоминаниями о Ячи. — Ты собираешься просто сидеть и ждать? — спросила она. — Я больше ничего не могу сделать, — ответил Кагеяма. — Не можешь, — согласилась с ним Шимизу, — больше ничего не поделаешь. Они вновь замолчали, и Кагеяма лег на спину, всё так же смотря в небо. Как же здесь было красиво. Он уже почти засыпал, когда услышал спокойный и мягкий голос Шимизу: — Ты когда-нибудь представлял себе, о чём думала Вселенная, создавая нас? — Не особо, — признался он. — Но не думаю, что она долго ломала голову. — Да, — ответила она, слегка посмеявшись. — Поначалу всё кажется не таким уж и плохим. Утратил одну жизнь — получил другую, а в придачу ещё и пару крыльев. Тебе было недостаточно восьми лет на земле? Тогда держи, вот тебе вечное существование, — она снова засмеялась, но в этом смехе слышались лишь горечь и боль. Кагеяма ничего не ответил, да и не должен был. — Но что, если я не хочу существовать вечно? — сказала Шимизу. — Что, если я хочу так же, как и все остальные, отправиться в то место на небесах? Последний вопрос повис в воздухе. — Полагаю, уже ничего не поделаешь, — пробормотал Кагеяма. — Да, — сказала она, — потому что Вселенной плевать. Он не знал, что ответить на это, и вновь принял молчаливую позицию. Чуть позже он услышал, как Шимизу заговорила вновь. — Знаешь, — тихо сказала она, — за все эти годы, проведённые здесь, она стала первым человеком, которого я действительно полюбила. Ему даже не нужно было спрашивать, о ком она говорила. — Я знаю, — и больше Кагеяме было нечего сказать. — Мне всё ещё так больно, — прошептала она. — Я знаю, — вновь заговорил он. — Могу представить.

***

— Теперь мне нужно идти, — ранним утром сказал он. — Ох, — проронила Шимизу, пытающаяся звучать расстроенно, но это больше походило на вздох облегчения. Своим присутствием рядом с ней он, возможно, вскрыл едва успевшую затянуться рану, вновь вываливая на неё воспоминания и заставляя переживать те болезненные чувства по новой. Но по крайней мере он выполнил то, что пообещал своей умершей подруге. — Окей. — Ты когда-нибудь вернёшься? — спросил он. — Наверное, да, — ответила она, — мне просто необходимо ещё немного времени. В одиночестве. — Береги себя, — сказал ей Кагеяма. — Ради чего? — с грустной улыбкой спросила Шимизу, и он не знал, что ответить. Кагеяма так и застыл на месте, испытывая небывалую неловкость, из-за которой не мог ни крыльями взмахнуть, ни шаг сделать. Словно почувствовав возникший дискомфорт, она прикоснулась к его руке, слегка сжимая её. Это прощание было довольно странным, да и они были не совсем обычным дуэтом. Отпуская её руку, он заметил, как несколько чёрных блестящих перьев плавно упали на землю, и мальчик в шоке отшатнулся в сторону. Секундой позже он понял, что это были вовсе не его перья, замечая разницу в окраске — эти отдавали синевой. И в тот же миг осознание ударило в голову: поэтому Шимизу показалась какой-то другой, ведь её перья поредели. Слишком поредели. — Шимизу… Кагеяма не знал, что это могло значить, но понимал, что это плохой знак. Девочка смотрела на него самыми грустными глазами, которые он когда-либо видел, и понял, что она тоже всё прекрасно осознаёт. — Всё в порядке, — сказала Шимизу, пряча слишком оголённые руки за спину в извиняющемся движении. — Передай всем, что мне очень жаль, хорошо? — и после этого она развернулась и отправилась прочь. — Я расскажу Суге и Даичи, где ты, — прокричал Кагеяма вслед удаляющейся от него фигуре, и его голос эхом разнесся по горным вершинам. Она не подала никакого знака о том, услышала она его или нет, просто исчезнув между каменными глыбами, не оставляя после себя ни одного доказательства своего присутствия здесь, кроме тёмно-синего перышка на краю скалы.

***

Даичи будто бы совсем не удивился, когда Кагеяма рассказал ему о Шимизу, напротив, в каждой черте лица и движении рук читалась подавленность. — Её перья осыпаются, — сказал ему Кагеяма. — Разве мы не должны попытаться помочь ей? Но тот лишь вздохнул. — Как? Тут мы ничего не можем сделать, — он нервно пробежался рукой по своим коротким тёмным волосам, — к тому же она хочет побыть в одиночестве. Она чётко дала это понять. — Может, причина этого в том, что она одинока, — сказал Кагеяма. — Она нуждается в нас. Глядя на него добрыми глазами, Даичи потянулся к нему. — У неё просто немного разбито сердце, — проговорил он. — Ей лишь нужно время, и потом с ней всё будет в порядке. В голове Кагеямы тут же встали картинки того, как Шимизу смотрела на Ячи, словно та была всем миром для неё. «Её сердце совсем не немного разбито». — Наверное, ты прав, — он заставил себя согласиться, не видя смысла в спорах. Даичи улыбнулся и потрепал Кагеяму по голове, словно гордый родитель. — Не переживай за неё, — сказал он, — тебе стоит побеспокоиться о самом себе. Ты уже довольно взрослый для того, чтобы пойти потусоваться, так почему ты этого не делаешь? Кагеяма удивленно уставился на него. — Что ты подразумеваешь под «потусоваться»? — Знаешь, — сказал Даичи, — вечеринки и всё такое? Есть несколько стай, которые регулярно устраивают подобное. — Оу, — смущённо проговорил Кагеяма, — я не особо… ладно, у меня нет желания сейчас заниматься чем-то таким. — Смотри сам, — он только пожал плечами. — Но всё же, я думаю, что тебе бы пошла на пользу какая-нибудь интрижка, а то и две. Если тебе интересно, просто попробуй, не бойся сделать первый шаг. Мы в любом случае всегда будем здесь, так что было бы неплохо найти компанию, с которой можно было бы разделить своё вечное существование, — он немного нервно ухмыльнулся и продолжил: — Возможно, через пару недель Иваизуми будет здесь… — Спасибо, Даичи, — перебил его Кагеяма, намереваясь уйти. Прошла уже целая вечность с того момента, когда у него были те щенячьи чувства к другому воронёнку, о которых никто упорно не хотел забывать. Повстречав Хинату, он почти не вспоминал о тех временах. — Но думаю, что воздержусь. — Куда ты собрался? — спросил Даичи. — Полетать. К Хинате. Он застыл на месте, словно ожидая разрешения. — Окей, — сказал Даичи, и в тот же миг Кагеяма взмыл в небо. Позади он смог услышать выкрик: «Вернись до того, как взойдёт луна!»

***

Ойкава с прежней частотой приходил в гости, словно ничего не было, но держался на заметном расстоянии от Хинаты, за что Кагеяма был ему благодарен. Даже несмотря на то, что Хината видел его притворство насквозь, в общении они всё равно оставались на одной волне, но каждый из них по-своему испытывал неловкость во взаимодействии. Кагеяма видел, как они по-прежнему проводили время за играми, обмениваясь фальшивыми улыбками, и то и дело замечал, как Хината каждый раз нервно сглатывает комок в горле, стоит только ему почувствовать на себе слишком задержавшийся взгляд Ойкавы. Такая фальшивая нормальность истощала их обоих, и Кагеяма не мог даже предположить, как же долго всё это продлится. Последние несколько недель прошли в сладостном притворстве; усыпляющими днями поздней весны Хината часами сонливо рассказывал Кагеяме истории, которые тот с жадностью впитывал в себя, наконец наслаждаясь каждым моментом, проведённым вдвоём с Хинатой, будучи до этого лишённым их из-за Ойкавы, — тогда же воронёнок возвращался домой всегда за полночь. — Ты серьёзно? — хмуря брови, спросил его Даичи в одну из ночей, когда он вернулся к стае в предрассветное время. — Прости, — пробормотал Кагеяма, избегая его пугающего взгляда. — Я думал, что тебе не нравится тусоваться. Кагеяма сморщился. — Нет. Я не веселился. К его облегчению, но также и новой порции смущения, Даичи в тот момент показался удивлённым. — Слушай, — сказал он, — я не Суга, так что ты не обязан мне всё рассказать, я всего лишь хочу сказать, что, всё в порядке. Правда в порядке. — Полагаю, что я должен сказать «спасибо», — неловко сказал Кагеяма, не совсем понимая, что этим хотел сказать Даичи. — Полагаю, что так, но только если ты сам так считаешь и уверен в правильности своих действий, — вновь заговорил Даичи, сразу же после этого оставляя его одного, даря мальчику напоследок улыбку, в которой так и читалось, что он всё знает. Однако, как и предсказывалось, времени, отведённого на то, чтобы насладиться шёпотом поздними ночами и молчанием Ойкавы, было слишком мало. Всё переменилось в момент, когда Ойкава начал щекотать Хинату, как часто до этого делал, превращая рыжего мальчика в подобие комочка смеха, беснующегося на кровати. Прошло всего мгновение, за которое шатен подался вперёд, оставляя между их лицами ничтожно малое расстояние и аккуратно обхватывая своими ладонями маленькое лицо Хинаты, пока сердце Кагеямы сжалось от боли. Хината почти моментально перестал смеяться, широко распахивая глаза в нервозности. Ойкава просто смотрел на него. Смотрел на него и начинал дышать тяжелее. — Шоё-чан… — прошептал он, придвигаясь ещё ближе к его лицу. Мальчик помладше застыл в испуге, и этого было достаточно для того, чтобы вывести Кагеяму из ступора. — Не смей! — закричал он, вынуждая Ойкаву, уже и так натворившего дел, обернуться к себе, давая Хинате с глазами, полными слёз, возможность выбраться из цепких рук и прижаться к стене, словно маленький крольчонок, встретившийся с волком. — Разве тебя не учили, — трясущимся от ярости голосом начал Ойкава, сужая глаза в мелкие щёлки, — не лезть не в своё дело, ты, маленький ублюдок? Кагеяма через силу заставил свой взгляд и голос оставаться спокойными. — Посмотри на него! — прошипел он. — По нему разве скажешь, что он был согласен на то, что ты вытворял? И Ойкава послушно развернулся, встречаясь взглядом с грустным, испуганным и дрожащим всем телом Хинатой, который всё с большим усердием пытался пробраться в стенные перегородки. От увиденного в его лице тут же что-то переменилось, и он уже было потянулся вперёд в желании успокоить Хинату, но в следующую секунду его рука, так и не достигнув цели, упала на колени. — Прости меня, Шоё-чан, — наконец сказал он со всей таящейся внутри нежностью. — Мне правда жаль. Такое больше не повторится, хорошо? — Ойкава взглянул на него широко раскрытыми глазами, полными мольбы. — Просто скажи мне, что у нас всё будет в порядке, Шоё-чан. Я больше никогда не попрошу ни о чём большем, кроме дружбы. На это Хината ему ничего не ответил, лишь поднял залитые слезами глаза, и в тот же миг сердце Кагеямы защемило в груди. Потому что Хината — тот мальчик, который может расплакаться, переживая за прохожих; он настоящая редкость, готовая пораниться миллионы раз лишь для того, чтобы никто другой не пострадал; а теперь он — тот, кто разбивает другу сердце и не находит в себе сил для того, чтобы как-то это исправить. — Просто скажи мне всего одно слово, Шоё-чан, — отчаянно проговорил Ойкава. — Всего лишь одно слово… — Шоё! — голос, разрезавший повисшую в тот момент тишину, заставил их вздрогнуть. — Собирайся! Время выходить! Хината всё ещё молчал. На секунду Ойкава зажмурил глаза, а потом тихо поднялся с кровати и помог Хинате устроиться в инвалидном кресле. Он толкнул его, выкатывая на улицу, и в тот момент звук колёс об асфальт был таким громким, что резал слух. Машина уже ждала их, и Кагеяма, проследовавший за ними, заметил тёмную ауру, висящую над мамой Хинаты и Натсу. Значит, очередной визит в больницу. Папа Хинаты вышел из машины, благодаря Ойкаву за помощь и словно игнорируя висящее в воздухе напряжение. Хината с глазами, всё ещё полными слёз, развернулся к Ойкаве, когда папа покатил его к машине, и наконец сказал: — Ойкава… Но его глаза сказали ему гораздо больше. Прогрохотав двигателем, машина отправилась прочь, а Ойкава, проводив её взглядом, вернулся на крыльцо и медленно, сползая спиной по стене, осел на пол, закрывая ладонями лицо то ли в облегчении, то ли в отчаянии — а, может, в смешении этих разрывающих душу чувств. По какой-то странной причине Кагеяма оставался там, не в силах оставить его, такого сломленного и печального, в одиночестве; ему хотелось приблизиться и попытаться успокоить, как это всегда делал Хината. И это желание оказалось ошибкой, о которой он позже пожалел. — Мне жаль, — сумел сказать он спустя несколько минут. Сквозь длинные пальцы, прижатых к лицу Ойкавы, послышался странный звук. — Тебе жаль? — его голос звучал сдавленно, и Кагеяма запоздало понял, что он плакал. — Да, мне… — Хорошо, — прорычал Ойкава, убирая от лица руки и позволяя Кагеяме в полной мере увидеть, каким перекошенным оно было, а от взгляда веяло холодом. — Потому что это всё — твоя вина. Кагеяма неуверенно шагнул назад. Это вовсе не то, что он ожидал. — Я… Я не понимаю… — Конечно же, ты не понимаешь, — усмехнулся Ойкава. — Тебе сотни лет, на протяжении которых ты жил исключительно для самого себя, так как бы ты мог это понять? — он поднялся на ноги, нависая над Кагеямой, словно в тот момент их мизерная разница в росте стала колоссальной. — Ты думаешь, что делаешь ему одолжение тем, что у тебя есть к нему чувства? Тем, что позволяешь ему что-то чувствовать к себе? К тебе? — Я не… — шокировано сказал Кагеяма, делая ещё один шаг назад, но Ойкава тут же сократил расстояние. — Я-я не понимаю, правда… — Не смей лгать мне, — прорычал Ойкава. — Даже при том, что ты не должен был существовать, он всё равно, бог знает почему, любит тебя — вот, что я не понимаю. А что потом? За день или два перед его смертью вы увидитесь, немного подурачитесь и потом больше никогда не встретитесь? Ты впустую тратишь его драгоценную и такую короткую жизнь, Тобио-чан, ты — тупой птицеподобный мальчик, который после всего этого через тысячи лет забудет о нём. Так зачем ты вообще здесь? Кагеяма был абсолютно беззащитен перед потоком колких и болезненных слов, прибитый к месту, словно гвоздями, ужасающим взглядом карих глаз. Больно, больно, больно, потому что он знал сколько правды в его словах, и это ранило намного сильнее, чем все оскорбления. — Может, я вовсе не тот, кто ему нужен, — продолжил Ойкава со всей злостью, отчаянием и слезами, что так долго копились в нём, — но по крайней мере он может видеть меня, слышать меня и прикоснуться ко мне, и я так сильно люблю его; если бы только он мне позволил, то я бы полюбил его ещё сильнее. Я могу дать ему то, что нужно. Что ты можешь ему дать? А, Тобио? Ты вообще не должен был оказаться в его жизни. Что ты способен дать ему? Спина Кагеямы упёрлась в жёсткую каменную стену после ещё одной попытки отступления. Ойкава взглянул на него с безумным блеском в глазах, подходя ещё ближе и оставляя между их лицами всего пару дюймов. — Я ненавижу тебя, — на выходе проговорил он. — Боже, как же я тебя ненавижу. Кагеяма сумел собрать все крохи храбрости, чтобы не отвести взгляда и спросить: — Ты ненавидишь и других воронят? — его голос на удивление оказался спокойным. — Настолько сильно, что ты прогнал его? Это то, что ты пытаешься сделать сейчас, не так ли? Прогнать меня? Ойкава отшатнулся, словно ему влепили пощёчину, и Кагеяма понял, что та история Танаки была вовсе не слухом. Шатен закрыл глаза, а когда открыл их вновь, взгляд переменился — теперь он смотрел на него с леденящей душу яростью. — Ты ничего не знаешь, — сквозь зубы проговорил Ойкава. — Не знаешь, что произошло. Он — тот чёртов ублюдок, который с самого начала показал мне всё это. Глаза Кагеямы в непонимании распахнулись. — Что ты имеешь в виду? Смесь из агонии, презрения и толики уныния отразилась на лице Ойкавы, и он отвернулся. — Я ненавижу тебя, — повторил он вновь, — уходи. Кагеяма уставился на него в страхе и растерянности. — Просто уйди, — сказал Ойкава. И он ушёл, сбегая вниз по улице, не зная, куда направляется — лишь бы подальше от него. С каждым новым шагом всё тело отзывалось болью, словно на его коже повсюду от жестокой правды Ойкавы остались синяки, спрятанные под блестящими чёрными перьями. Что-то тёплое и мокрое коснулось его лица, ручейками стекая вниз по щекам. Кагеяма смутно понял, что это был дождь. Дождь. Всего лишь дождь. Но он всё продолжался и продолжался, плотнее устилая небо тёмными тучами, раздаваясь ударами грома и вспышками молний, — истинная летняя гроза, которая с каждой секундой всё усиливается, пока ты не промокаешь до нитки, а перед глазами не остаётся ничего, кроме серости. Кагеяма бежал до тех пор, пока силы не покинули его; упав на землю, он сжался в комочек под огромным деревом, что порывы ветра качали из стороны в сторону. На следующее утро Сугавара нашёл его там.

***

С того самого момента болезненные и разрушающие, но такие правдивые — что ранило больше всего — слова Ойкавы каждый день находили отклик у чего-то, спрятанного глубоко внутри Кагеямы. Он был эгоистичным, никогда не думал том, в чём действительно нуждается Хината, возможно, потому что в глубине души понимал, что является практически жнецом смерти, приходящим за душами умерших, и вовсе не был нужен ему. — Я ему не нужен, — прошептал он, и слова тут же оставили рану на сердце. Кагеяма спрятал лицо в собственных ладонях. Смутно он пытался представить, сколько часов своего драгоценного времени Хината мог провести со своими настоящими друзьями, если бы не общался с птицей. «Чтобы это понять, мне потребовалось пять лет. Я и правда тупой». Хинате нужен был кто-то тёплый, настоящий и живой; кто-то, кто мог отвечать ему в разговоре и обнимать по ночам, когда он плачет; кто-то, кто не забудет его через сотни лет; кто-то, кто в конце концов мог бы отправиться с ним в город на небесах.

***

После того случая за всю неделю Кагеяма ни разу не пришёл к нему. Дни окрасились в глянцевый чёрный и матовый серый, утратив все рыжие оттенки. Они были похожи на былые времена, когда он мирно и безмятежно проводил своё вечное существование, но теперь ему явно чего-то не хватало — эти дни были пустыми. «Хината и правда овладел мной», — отчаянно думал он. Земля всё так же вращалась вокруг своей оси, дни сменяли ночи, а Кагеяма всё так же оставался при своём решении, убивая время в работе и бессмысленных полётах. «Завтра я навещу его», — снова и снова думал он, но завтра становилось сегодня, а он был в сотнях миль от него. Иногда он представлял себе, что Хината смог найти себе друзей, но неустанно зло стискивал зубы, как только сознание цеплялось за мысль об Ойкаве. — Могло быть и хуже, — словно заезженная пластинка, повторял голос в его голове. Рядом с ним всегда был Суга, такой успокаивающий и надёжный. Сейчас он в безопасности и окружён заботой своей стаи — этого должно быть достаточно, хотя бы сейчас. «Не так уж и плохо быть порознь, — лгал самому себе Кагеяма. — Даже весьма неплохо». «Это легко». Он даже не знал, насколько сильно ошибался.

***

Для середины лета был удивительно холодный день, солнце уже выглянуло из-за горизонта, обдавая весь мир матовым золотым свечением. На своём пути из города на небесах Кагеяма чувствовал каждое прикосновение ветра, который словно пальцами перебирал его пёрышки. Чистый бодрящий воздух впервые за целую неделю принёс ему чувство облегчения, позволяя хотя бы на мгновение вырваться из калейдоскопа запутанных мыслей и чувств. Он сменил курс, уходя в изящную дугу, и, освещённый светом восходящего солнца, кончиком крыла коснулся горизонта, блаженно прикрывая глаза… Что-то большое и твёрдое врезалось в него, и ему едва удалось распознать большие крылья другой птицы, а уже в следующий миг это создание непристойно каркнуло, хватаясь за когти Кагеямы, вырывая его из едва вернувшегося после столкновения баланса. Сцепившись, они спутались в клубок крыльев и когтей, и стоило только Кагеяме взглянуть вниз, широко раскрывая глаза в удивлении и замечая знакомое золото-белое оперенье, как он понял, что у него есть нечто большее, о чём стоило побеспокоиться. Они стремительно падали, словно волчок бешено вращаясь вокруг своей оси, со стороны походя на пернатую кучу, бьющуюся в истерике, пока тротуар всё приближался. Стараясь избавиться от хватки своего противника, Кагеяма инстинктивно выдёргивал перья, отправляя их в свободный полёт, и благодаря чему сумел приземлиться на живот с минимальными потерями и без повреждений. Рядом с ним был уж слишком знакомый блондин, который, пошатываясь, принимал сидячее положение, сразу же после этого начиная дрожащими руками шарить из стороны в сторону в поисках очков, лежащих в метре от него. А неподалёку от него была, похоже, душа, которая свернулась в комочек и что-то бормотала себе под нос. Кагеяма недовольно фыркнул: Тсукишиме удалось испортить это утро. Он осторожно поднял очки в чёрной оправе и протянул ему. — Держи. Блондин протянул вперёд руку, хватаясь за одну из дужек, и, наконец вернув себе зрение, несколько раз моргнул. — Ух, — пробормотал он, обращаясь к Кагеяме. — Это ты. — Сказал тот, кто сбил меня, — огрызнулся Кагеяма. — Сказал тот, кто летел с закрытыми глазами, — парировал Тсукишима. — Ты бы всё равно мог увидеть, что я приближаюсь! — Я торопился, окей? Ты, вообще, знаешь, как много времени мне пришлось потратиться, чтобы успокоить этого чувака? — он указал на фигуру, лежащую на земле, а в голосе звучало явное раздражение. — И теперь мне придётся сделать это снова. Какой же геморрой. — Ты едва ли выполнил одно задание, — сказал ему Кагеяма. — Насколько же ты ленивый? — и тут он оглянулся с некоторой растерянностью, после этого спрашивая: — Где сегодня Ямагучи? Тсукишима удивился резкой смене темы диалога. — Я не знаю, — недовольно ответил он. — Вы, что, поругались? — с любопытством спросил Кагеяма, тут же обращая взгляд блондина на себя. — Это поэтому ты так отвлёкся в полете, да? — Не твоё дело, Король, — ледяным тоном ответил ему Тсукишима. — И нет. Он поднялся на ноги, отряхиваясь от пыли и вправляя на место выбившиеся жемчужные перья на руках. Кагеяма грустно взглянул в небо, которое приобрело ослепительно голубой цвет — такой волшебный рассвет пропадает впустую. — Я должен идти, — сказал он. — Так иди, — пробормотал Тсукишима, отворачиваясь к дрожащей душе на земле. Кагеяма поднялся на ноги и уже сделал несколько шагов прочь, как услышал каким голосом Тсукишима обратился к этой душе, — удивительно успокаивающим, почти мелодичным, так сильно отличающимся от обычного скучающего тона, в нём слышалось спокойствие, с которым он обычно общался с близкими. — Тише, — мягко прошептал блондин, — просто расслабься. Твоё время уже вышло… В следующий миг другой голос, милый и звонкий, разрезал утреннюю тишину, и Кагеяма вздрогнул всем телом, покрываясь гусиной кожей, пока ритм сердца упорно набирал обороты, ведь он знал этот голос, знал его на протяжении последних нескольких лет; теперь, когда он сделал всё возможное для того, чтобы держаться от него подальше, Вселенная разыграла новую карту из своей колоды, вновь сталкивая его с такими знакомыми словами: — Я не хочу уходить. Хината Шоё во всей своей красе метался из стороны в сторону, смотря на возвышающегося над ним Тсукишиму, стоящего уперев руки в боки. — Почти никто не хочет, — проворковал ему блондин, и Хината немного смущённо заморгал. Сладкий голосок Тсукишимы каждый раз сбивал людей с толку. — Но тут у тебя нет права выбора. Хината замотал головой. — Нет. Я не пойду. — Ох, да ради всего святого, — на выдохе проговорил Тсукишима, умудрившись схватить подвижного мальчишку за руку, пока перья начали покрывать кожу. — Нет, нет, я не хочу… — закричал Хината, пытаясь вырваться из хватки, чем привёл Кагеяму в движение. — Тсукишима, остановись! — хрипло выкрикнул Кагеяма, заставляя их двоих обернуться к себе, и не было бы цены тому ликованию на лице Хинаты, когда он его увидел, если бы оно не смешивалось с паникой. — Тобио? — в голосе Хинаты явно читалось облегчение, наполненное какой-то нежностью и любовью, а глаза смотрели на Кагеяму с жадностью. Брови Тсукишимы взлетели вверх, а взгляд, колкий и вопрошающий, заставил Кагеяму слегка покраснеть. — Он, что, только что позвал тебя… Не обращая внимания на то, как горят щёки, темноволосый мальчик бросился к ним, преодолевая расстояние несколькими торопливыми шагами, и вырвал из рук Тсукишимы Хинату, помогая ему подняться на ноги. — Что ты делаешь? — спросил Тсукишима, требуя ответа, хотя на самом деле не был особо против того, чтобы избавиться от этой души. — Он сказал тебе — нет, — прошипел Кагеяма, закрывая собой, словно щитом, Хинату от него. — У него нет права выбора, — сказал Тсукишима. — Его тело слишком слабое. Ему будет больно. — Он выживет, — упёрто проговорил Кагеяма. — Как делал раньше. — Раньше, да? — глаза Тсукишимы блеснули, и Кагеяма знал, что он видит его насквозь. — Ладно, разбирайся сам, — после этого его голос наполнился любопытством, и он наклонил голову, чтобы получше разглядеть Хинату. — Так значит это – причина, по которой ты так поздно возвращался по ночам. Кагеяма зло глянул на него. — Ты можешь идти. — Расслабься, Король, — ухмыляясь ответил Тсукишима, — я не трону его, — он взглянул на Хинату, который высунул ему язык. — Мило. Засмущавшись, Кагеяма тут же преградил ему обзор. — Уйди. Тсукишима пожал плечами. — Ладно. Удачи. Надеюсь, вы повеселитесь. Он чувствовал настойчивый взгляд Хинаты, которому так же не терпелось распрощаться с ним, и, почти разозлённый последней фразой, Кагеяма сказал: — Помирись уже с Ямагучи, придурок. Как и всегда, упоминание веснушчатого мальчика стало слабой точкой Тсукишимы — его спокойствие в момент сменилось раздражением. — Не говори мне, что делать, — пробормотал он, расправляя золото-белые крылья, на которых после порыва ветра и нескольких резких взмахов улетел прочь. Улица молчала, и они, оставшись вдвоём, не нарушали её; Кагеяма тогда даже боялся взглянуть на мальчика рядом с собой. Но спустя несколько мгновений он всё же нашёл в себе силы и сказал первое, что пришло на ум. — Эм, — начал он, облизывая пересохшие от волнения губы и смотря куда угодно, кроме как в сторону Хинаты, — почему ты… Хината не дал ему закончить. Странный звук сорвался с губ Кагеямы, когда другой мальчик врезался в его живот, выбивая воздух из лёгких, и он сквозь шок запоздало понял, что оказался в объятиях. «Это всего лишь объятия, — сказал он самому себе, — просто объятия.» Но его тело отказывалось прислушиваться к сознанию: сердце начинало биться всё чаще, словно птица, против воли закованная в клетку. Хината зарылся лицом в его грудь и тихо засмеялся, заставляя Кагеяму почувствовать приятное тепло через ткань футболки, когда он заговорил. — Кагеяма Тобио, — воскликнул он, — ты — идиот. — Что ты сказал? — оскорблённо спросил Кагеяма. Хината поднял на него полные искренней радости глаза, пуская одним взглядом мурашки по его позвоночнику. — Ты знаешь, что когда тебя кто-то обнимает, то ты должен обнимать в ответ? — Заткнись, — пробормотал Кагеяма, пытаясь сдержать весь ураган эмоций внутри себя, и осторожно обхватил его руками, чувствуя приятное тепло под своими пальцами, пока сердце всё настойчивее рвалось из грудной клетки. На секунду он даже задумался над тем, что Хината с лёгкостью может услышать это. Прошло так много времени с того момента, когда они в последний раз могли так прикасаться друг к другу — Кагеяма устроил подбородок на макушке Хинаты, прижимая ближе к себе, словно пытаясь показать всю свою тоску по нему. К чёрту попытки держаться подальше, к чёрту Ойкаву. Теперь Хината Шоё у него в руках, и больше ему никто не нужен. Он вздохнул полной грудью, чувствуя запах Хинаты, душа которого пахла так же, как тело — едва уловимой сладостью. Они отпустили друг друга лишь спустя некоторое время, и Хината тут же задрал голову, желая получше рассмотреть Кагеяму. Без предупреждения он поднял тонкую ручку и пробежался в лёгких прикосновениях по лицу воронёнка, едва касаясь висков и пернатой скулы. Кагеяма изо всех сил старался сохранять спокойствие, чтобы не спугнуть Хинату, с лица которого исчезла улыбка, сменившись восхищением. Их глаза не отрывались друг от друга. Но потом рука Хинаты соскользнула на его шею, и Кагеяма вздрогнул, испугавшись мурашек, пробежавших по коже. — Что ты… Хината одёрнул руку. — Прости, — быстро проговорил он, слегка краснея, — я не хотел доставлять тебе неудобства, — он вновь широко заулыбался. — Я просто так долго тебя не видел! Вот и очень захотел узнать, каково это прикасаться к тебе. Кагеяма попытался спрятать смущение за закатыванием глаз. У него не получилось. — Тупица. Глядя на него, Хината засмеялся. — Ты и правда вырос! — А вот ты — нет, — сухо и с усмешкой сказал Кагеяма. — Я вырасту! — негодовал Хината. — И это было грубо. Ты совсем не меняешься, — но после этого он переключился на другую тему. — Где ты был всё это время? Ты несколько недель не приходил ко мне. Кагеяма нервно пожал плечами. — Мне нужно было… разобраться кое с чем, — наполовину соврал он. — Но теперь с этим покончено. Забудь об этом, — в его голосе скользнуло недовольство. — Как ты снова оказался в шаге от смерти? Мне казалось, ты говорил, что собираешься продолжать жить, разве нет? — Я с этим ничего не могу поделать, — запротестовал Хината. — Несколько дней назад было слишком жарко, и моё самочувствие ухудшилось, а потом я начал кашлять кровью, и даже не успел опомниться, как оказался в больнице, — он вздохнул, — и я тоже думал, что мне станет легче! Но нет, я открыл глаза и увидел высокого очкастого мальчика-птицу, который твердил мне о том, что пора уходить. — Тсукишима, — пробормотал Кагеяма, чувствуя в следующий миг укол беспокойства. — Как ты себя чувствуешь? Ты же останешься, да? — до этого момента он не замечал, какой же неестественно бледной была его кожа. — Не очень, но всё же лучше, чем в прошлый раз, — скривившись, ответил мальчик. — И да, Натсу сделала печенье для меня, так что я должен вернуться. — Хорошо, что ты решил, — сказал Кагеяма. — Ты можешь остаться в этом состоянии до тех пор, пока твоё тело не окрепнет, чтобы оно смогло выдержать твою душу. Только тебе придётся немного подождать. — Тогда отлично, — вставая на носочки, воскликнул Хината. — Мне нравится такой вариант, даже если иногда больно. И я могу наконец поговорить с тобой! Кагеяма упорно игнорировал, как всё сжималось и скручивалось у него внутри от этой ослепительной улыбки. — Ты всегда разговариваешь со мной, — пробормотал он, надеяться, что краснеющие уши не выдали его смущения. — Ты знаешь, что я имел в виду, — всё с той же улыбкой сказал Хината. — У нас есть время нормально поговорить, и ты можешь отвечать мне! Кагеяма растерянно заморгал, чувствуя свалившееся на него осознание. У него есть время, которое он может провести с Хинатой, своим предметом обожания на протяжении последних пяти лет. В его мозге от счастья едва не произошло короткое замыкание. Должно быть, это было заметно, потому что на лице рыжего мальчишки отпечаталось беспокойство. — Ты в порядке, Тобио? — спросил он. Кагеяма почувствовал, как глупая улыбка расползлась по лицу. — Тебе же нравится бегать? — неожиданно спросил он. Хината взглянул на свои ноги, тонкие, но сильные и крепкие. Он подвигал большими пальцами, по-видимому, радуясь вновь обретённой силе в них. — Да! — Хорошо, — сказал Кагеяма и вместо того, чтобы взмыть в небо, схватил Хинату за руку и побежал вперёд. Сначала Хината издал удивлённый вздох, но потом из его груди вырвались пузырьки радостного и звонкого смеха, и с того самого момента Кагеяма не мог перестать улыбаться. Здесь столько всего, что он должен показать ему.

***

Первой их остановкой стала старшая школа, в которой сегодня проходил матч между двумя волейбольными сборными. Кагеяма и Хината встали поближе к площадке («Никто всё равно нас не увидит, — сказал тогда Кагеяма едва не подпрыгивающему от восторга мальчику. — Поэтому можем выбрать себе место с лучшим видом.») Хината смотрел на игроков со смешением восхищения и волнений, радостно вскакивая при каждом новом заработанном очке, потому что сейчас у него была такая возможность, и буквально обстреливал Кагеяму бесконечным количеством вопросов: «Ты видел это? Ты видел это?» Кагеяма хотел бы злиться на него, но не мог — счастье и восторг были заразны. Где-то на задворках сознания он с радостью для себя отметил, что Ойкава не играет ни за одну из этих команд. Должно быть, они довольно далеко сейчас, но всегда нужно быть настороже. Когда матч закончился, Хината в свете гаснущих ламп развалился на паркете с довольной улыбкой на лице. Возможно, он бы с радостью остался здесь ещё на несколько часов, просто чтобы подышать запахом спортивного зала, но Кагеяма ласково уговорил его уйти. Однако они смогли покинуть зал лишь после того, как Хината оставил напоследок ещё один любовный взгляд на сетке. Кагеяма аккуратно взял его за руку, и после этого они вновь помчались прочь, словно ветер проносясь мимо зданий и людей. Он привёл Хинату в город, в котором мальчик никогда не был, потому что любые переезды были слишком опасны для его здоровья, но его не впечатлили толпы людей и выхлопы автомобилей, стоящих в пробках, поэтому они пришли к одному решению — не страшась ничего, бегать по торговому центру, кататься на стеклянных лифтах и взбираться на крыши, с которых Кагеяма на своих крыльях спускал их на землю. Тем не менее любимой частью этого маленького приключения у Хинаты стала железнодорожная станция. — Поезд? — с сомнением переспросил Кагеяма. — Конечно, но зачем? Хината слегка смущённо, как показалось Кагеяме, пожал плечами. Но ответа от него он не собирался требовать, тут же изменяя курс в сторону станции. У них не заняло это много времени, и они, невидимые и неосязаемые пассажиры, пристроились рядом с живыми людьми. Хината занял место у окна, подтягивая на кресло колени, взглядом впиваясь в проплывавшие мимо них пейзажи; Кагеяма присел рядом. — Я никогда раньше не катался на поезде, — пробубнил Хината, и Кагеяма удивлённо взглянул на него. — Ни разу? — спросил он. — Никогда и не должен был, — немного грустно ответил Хината. Кагеяма почувствовал, как кольнуло сердце. Он подался вперёд и немного агрессивно взлохматил шёлковые рыжие волосы. — Идиот, — к его собственному испугу, в его голосе прозвучало так много любви. — Эй! — запротестовал Хината, пытаясь отбить его руку от своей головы. — Тогда мы поедем до конечной, — сказал Кагеяма, убирая руку. Глаза Хинаты широко раскрылись. — Правда? — Если тебе так хочется, — ответил Кагеяма, звуча немного хрипло. — Можем и обратно проехаться, если ты захочешь, — он пожал плечами, — всё зависит от тебя, ты знаешь. Только у тебя ограниченный запас времени. — У-у-ху! — восторженно воскликнул Хината, вскакивая с места, но в тот же момент поезд пошатнулся, заставляя его упасть обратно на сидение. Кагеяма громко во весь голос засмеялся с него, смотря на его непонимание на лице. И уже спустя миг Хината тоже засмеялся; он всегда был тем, кто смеётся, потому что кто-то ещё это делает.

***

В конце своей поездки на поезде они вышли на станции в какой-то глуши. — Где мы? — спросил Хината, оглядываясь вокруг и рассматривая ветхие деревянные домики, которые наталкивали на мысль, что они в какой-то деревне. — Это имеет значение? — ответил вопросом на вопрос Кагеяма. Он был взволнован, даже слишком взволнован, ведь перед ним расстилалось такое многообразие всего того, что он хочет увидеть и сделать вместе с Хинатой. — Правильный вопрос тут: куда ты хочешь пойти? Хината усмехнулся. — Не знал, что у тебя такое хорошее чувство юмора, Тобио. Никогда бы не подумал. — Потому что ты со мной, — вырвалось изо рта Кагеямы, и он едва успел остановить себя, но позже понял ещё и то, что слишком громко сказал это. Его щёки буквально горели. — Я-я имел в виду… — Я думаю, что знаю, что ты хотел сказать, — сказал Хината, смотря себе под ноги. Его лицо порозовело, а сам он не выглядел несчастным. — Хорошо, — сказал Кагеяма, тут же переводя тему, прежде чем он успел подумать об этом унижении. — Так куда ты хочешь отправиться? Скажи мне, и я доставлю тебя туда. Хината глянул на него из-под ресниц, и вряд ли в этом был заложен какой-то смысл, но дыхание Кагеямы всё равно перехватило. — Туда, где красиво, — наконец сказал он с лёгкой улыбкой. Кагеяма взял его за руку и улыбнулся. За сегодня он только и делает что улыбается. — Это я могу для тебя устроить.

***

Солнце было уже высоко в ярко-голубом летнем небе, когда они наперегонки бегали по грязным тропинками, следуя по чужим следам, уводящим глубже в залитый светом лес. Внутри Хинаты, оказывается, всё это время таился такой сильный дух соперничества, который не мог не понравиться Кагеяме. Их босые ноги скользили по прохладной земле во всё время их путешествия, в течение которого они только и делали что бежали, только бежали. Иногда они останавливались для небольшого перерыва, но перед этим каждый раз пытались обогнать друг друга — два буйных призрачных ребёнка, в головах которых не было ничего, кроме лесного ветра и сладкой, сладкой победы. Хината оказался на удивление очень проворным, он с лёгкостью перепрыгивал через брёвна, встречающиеся на пути, но у Кагеямы лучше получалось набирать скорость на ровных участках пути. Через некоторое время протоптанные тропинки исчезли, сменяясь зарослями, но для путешественников они не стали преградой, — они продолжили бежать вперёд, запоздало понимая, что это было плохим решением для них обоих. — Может, нам стоит перейти на шаг, — запыхаясь, сказал Кагеяма, когда они вдвоём запнулись об один и тот же торчащий из земли корень. Возможно, это был уже третий раз, когда он ничком упал на землю за весь этот путь. Хината тяжело дыша прилёг рядом и разбросал в стороны руки. С дикой улыбкой на губах он повернулся к Кагеяме. — Ты сдаёшься, Тобио? Значит, я победил? Кагеяма ощетинился. — Нет. Капля пота упала на ресницы Хинаты, прежде чем мальчик успел отвернуться. — Я просто шучу, — засмеялся Хината. — Мне тоже кажется, что лучше пойти. Как много времени это займёт? Темноволосый мальчик попытался вспомнить момент, когда в последний раз был там. — Несколько часов? Всё зависит от того, насколько быстро мы пойдём, — он наклонился к кроне низкорастущей листвы, укрывающей их от полуденного солнца, а потом обратился к Хинате: — Ты устал? Хочешь, мы туда полетим? Хината тряхнул головой. — Я хочу пробыть на своих ногах как можно дольше, всё в порядке. — Хорошо, — сказал Кагеяма, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. Он потянулся к Хинате, который без промедлений ухватился за его руку, так же вставая рядом. Воздух был полон сразу всеми земными запахами: листвы, почвы, неба, жизни. И всё же ходьба не захватывает так дух, как это делает полёт или бег: под ногами голубые и белые цветы, над головой певчие птицы. Их руки то и дело переплетаются, пока они идут бок о бок. Очаровательно. — Знаешь, — неожиданно заговорил Хината, — я почти уверен, что всё же победил. Кагеяма не удостоил его косым взглядом. — Нет, вовсе не победил. — Ты просто завидуешь мне, потому что ты медленный, — певуче сказал Хината. Кагеяма клюнул на этот крючок. — Быстрее, чем ты, — сказал он и, словно желая доказать это, бросился вперёд, скрываясь за ближайшим поворотом и оставляя Хинату позади. Прошло совсем немного времени, и за спиной уже послышались быстрые и лёгкие шаги Хинаты, который, стиснув зубы, старался нагнать Кагеяму, при этом громко и радостно смеясь. Пытаясь увернуться от руки, потянувшейся схватить его за футболку, воронёнок неудачно обогнул дерево, и в итоге они вдвоём запнулись об одну и ту же ветку, падая вниз, изо всех сил хватаясь друг за друга. Наконец их падение прекратилось. Земля в лесу холодила спину Кагеямы, но к груди прижималось с некоторым весом тепло. Морщась, он открыл глаза, в следующий миг встречаясь с лицом Хинаты в нескольких сантиметрах от своего. Заготовленное оскорбление растворяется на языке, и он сглатывает его. Они близко, так близко, и внезапно он осознает, что не знает, как говорить. Лицо Хинаты выглядело как-то странно: щёки покрыты румянцем, глаза широко раскрыты, а рот приоткрыт. Кагеяма запаниковал в тот момент, когда в его голове вся картина происходящего сложилась по кусочкам. — Ш-шоё, — начал заикаться он, на что Хината удивлённо посмотрел на него, уже через мгновение скатываясь с Кагеямы на землю рядом с ним. — Прости, — сказал рыжий мальчик. Кагеяма проклял самого себя. Они оба поднялись, не смотря друг на друга. — Прости, — вновь повторил Хината, — я странно себя повёл, — и на его лице отпечаталось некое подобие разочарования. Возможно, поэтому Кагеяма вообще произнёс следующие слова: — Нет, — почти прошептал он. Хината развернулся к нему так быстро, и их глаза тут же встретились. Он прочистил горло, стараясь звучать более уверенно и ровно, не обращая внимание на пальцы, нервно перебирающие перья на руках. — Нет. В этом нет ничего странного. Когда это связано с тобой. И этим утром тоже. Когда ты, — он закашлялся, — я совсем не против — вот, что я хочу сказать. Вполне вероятно, это была самая смелая речь, которую он когда-либо говорил. Лицо горело. Но всё же Хината обезоруживающе заулыбался. — Тупица Тобио. Кагеяма не поверил тому, что он сказал. — Что? — Тупица, тупица Кагеяма Тобио, — прокричал Хината, и всё, что мог сделать Кагеяма, это возмущённо фыркнуть. — Я — тупица? — спросил он. Он прошёл мимо Хинаты, осматривая овраг, в который они свалились. — Благодаря тебе, нам теперь снова придётся взбираться туда, — вздохнув, он принялся карабкаться вверх по наклонной поверхности. Рядом послышался шелест листьев, подсказывающий о том, что Хината где-то рядом, но, прежде чем он успел обернуться, он почувствовал, как чужие тонкие пальчики переплетаются с его собственными. Рука Хинаты была маленькой и так идеально умещалась в ладони Кагеямы, что его сердце непроизвольно от одной только мысли об этом пропустило удар. Они молчали, но румянец с лица Кагеямы всё не думал пропадать, приобретая яркий красный оттенок, возможно, сотый раз за день, и когда он краем глаза смотрел на Хинату, то к своему счастью отмечал, что тот мягко улыбался.

***

— Закрой глаза, — сказал Кагеяма, когда они уже почти достигли вершины. — Зачем? — с любопытством спросил Хината. — Просто сделай, что я говорю. И он всё же закрыл глаза, позволяя Кагеяме стать его проводником, нежно ведущим за руку и трепетно следящим за тем, чтобы с ним ничего не случилось. Лес становился всё реже и реже, пока они не вышли на небольшую полянку, залитую почти ослепляющим солнечным светом. Там было холоднее, словно они оказались в ранней весне, а не в середине лета, а ветер то и дело игриво кружился вокруг них. — Отлично, — сказал Кагеяма, — теперь ты можешь открыть глаза. Хината облегчённо выдохнул. Они были на такой невероятной высоте, что простирающиеся под ними домики казались игрушечными, а реки — сверкающими маленькими ручейками. Это была любимая гора Кагеямы, так сильно отличающаяся от той мрачной и холодной в своём величии, на которой поселилась Шимизу, — она была одета в зелень и бурлила жизнью. Внизу произрастал лес, по которому они сегодня гуляли, и располагались небольшие деревушки на покатых холмах; где-то вдалеке сверкало в солнечных лучах озеро. Они стояли на самой вершине, рука в руке, и если бы Хината только попытался вообразить, то с лёгкостью бы представил, что они на вершине мира. — Достаточно красиво для тебя? — спросил он Хинату, который не сказал ни слова с того момента, как взгляд зацепился за всю эту красоту. — Даже больше, чем достаточно, — на выдохе сказал мальчик, и Кагеяма не смог сдержать улыбки. — Здесь так невероятно! — Отлично, — проговорил Кагеяма. Ещё один порыв ветра пробежался среди травинок с лёгким свистом, и Хината с наслаждением закрыл глаза. — Я чувствую себя непобедимым, — пробормотал он. Кагеяма прекрасно понимал его. Он чувствовал то же самое — это странное чувство, такое захватывающее и в то же время переполняющее всё тело, задевающее каждое нервное окончание, снимающее боль и тяжесть в ногах, и дарящее невероятное чувство эйфории, которое лишь усиливается от наполняющего лёгкие горного воздуха, пения птиц, волнующих слов и переплетения пальцев. — Да, — сказал он, — я знаю. — Если бы всё было иначе, — поворачиваясь к нему, сказал Хината, — мне бы хотелось, чтобы мы вдвоём остались здесь навсегда. Кагеяма согласно хмыкнул. — Мы можем остаться здесь на всю ночь, — предложил он. — Ты сможешь увидеть закат и звёзды. — О! — радостно воскликнул Хината. — А что мы будем делать сейчас? — Полагаю, что ждать заката, — ответил Кагеяма. — Я устал, так что присяду. — Хорошо! — выкрикнул Хината. — Я немного осмотрюсь вокруг, но скоро вернусь. — Хорошо, — сказал Кагеяма, провожая взглядом удаляющуюся спину мальчишки, едва не подпрыгивающего от предвкушения. Он упал на землю с выдохом облегчения и упёрся взглядом в небо. Уже прошло так много времени с того времени, когда он так много ходил — на протяжении почти всей своей жизни он только летал. «Ходить довольно неплохо», — подумал он, вспоминая какие невероятные эмоции ему дарило ощущение маленькой ладошки Хинаты, зажатой его ладонью. Спустя несколько минут рыжий мальчик вернулся к нему и присел рядом на траву. Они сидели так близко друг к другу, что их плечи то и дело соприкасались от невольных движений. — Знаешь, я скучал по тебе, — неожиданно заговорил Хината. — Когда ты не приходил. Я думал, что ты злишься. Я даже спрашивал у Ойкавы, где ты. Но он говорил, что не знает. Кагеяма почти инстинктивно ощетинился от одного только упоминания этого имени. «Конечно же, он не знает». — Я на тебя не злился, — сказал он Хинате. — Почему я вообще мог бы злиться на тебя? Хината пожал плечами. — У тебя пугающее лицо. Кагеяма взглянул на него. — Видишь? — дёрнулся рыжий мальчишка. — Вот о чём я говорил! — Тупица, — проворчал Кагеяма, выдергивая помятое перо у себя на предплечье. — И когда ты ушёл, я понял, что ни разу не благодарил тебя, — продолжил Хината. — За ночи, когда Ячи не стало, за тот момент, когда Ойкава пытался поцеловать меня, за цветы. — Оу, — пожимая плечами, сказал Кагеяма. — Ты и не должен был этого делать. Мы — лучшие друзья, да? Лучшие друзья всё время делают что-то такое друг для друга. — Мне кажется… — с сомнением начал Хината, слишком увлечённо перебирая пальцами травинки. — Правда, — настойчиво продолжил говорить Кагеяма, — ты не должен благодарить меня за всё это. — Ты просто так много сделал для меня, — сказал Хината. — Что я сделал для тебя? — Очень многое, — честно ответил ему Кагеяма, — так что просто заткнись. На какой-то миг ему показалось, что он был слишком груб, но потом Хината засмеялся. — Это так похоже на тебя, Тобио. Но я уже было подумал, что мы куда-то продвинулись. Кагеяма уже было хотел огрызнуться на это заявление, но встретившись взглядом с ярким блеском в глазах мальчика, засмеялся. Голова чуть кружилась — настойчивое чувство, словно вот-вот что-то должно было произойти. Оно немного его раздражало, но вовсе не вызывало неудовольствия. Хината тоже не был спокоен, то и дело тарабаня пальчиками по коленкам. Солнце всё больше склонялось к горизонту, неумолимо теряя свою ослепительную яркость. Освещённые золотым светом, удлинялись тени. Кагеяма смотрел на то, как лучи заходящего солнца игрались с волосами Хинаты, поджигали его рыжие пряди. Ведомый неизвестно откуда взявшимся желанием, он выдернул из руки одно пёрышко, сразу же после этого аккуратно закладывая другому мальчику за ухо. Было весьма неплохо: блестящий чёрный на отдающей золотом рыжине. Как только Кагеяма убрал руку, Хината повернулся к нему с неоднозначным выражением лица. Они были так близко, что Кагеяма смог разглядеть на его скулах мелкую россыпь веснушек, которую до этого не замечал, а сам он будто бы перестал дышать. Воздух вокруг них изменился, словно в предвкушении чего-то, а всё, что было до этого, вело к этому моменту. Подавшись вперёд, Кагеяма легонько коснулся уха Хинаты, нежно обхватывая его маленькое лицо и чувствуя, как он отзывается на каждое прикосновение. В груди появилось знакомое чувство, которое было сильнее в тысячи раз — экстаз и боль в равных пропорциях. Похоже, он даже дрожал. Заняло всего долю секунды для того, чтобы расстояние между их лицами сократилось, а губы встретились так нежно, словно прикосновение пёрышка. Поцелуй был наполнен невинностью, но оказался намного слаще, чем можно было себе представить, и Кагеяме казалось, что он летает, даже не раскрывая крыльев. Ручка Хинаты скользнула ему на затылок, так и оставаясь там, но всё же притягивала ближе их, тяжело дышащих друг другу в губы. Отстранившись, чтобы сделать глоток воздуха, Кагеяма почувствовал, как всё тело пробрали мурашки — оно было до невозможности лёгким, а сердце полнилось нежными чувствами. Лицо Хинаты раскраснелось, а глаза были лихорадочно яркими, и он сам был таким красивым, что Кагеяма едва не забыл, как дышать. — Ты нравишься мне, — с хрипотцой прошептал Кагеяма. — Нравишься с того самого момента, как мы впервые повстречались в больнице, но я не осознавал этого до момента, пока ты не поцеловал меня. А когда ты спал, я сказал Ячи… — Я знаю, — выдохнул Хината. — Я тогда не спал и слышал её, тогда я был так счастлив, но было грустно, что я не могу увидеть тебя и поговорить с тобой. А, Тобио, ты тоже мне очень нравишься. И в тот же миг внутри Кагеямы всё забурлило, вырываясь наружу, потому что он больше не мог этого сдерживать; он улыбался так широко и счастливо, что заболели щёки, но не мог стереть эту глупую улыбку с лица. Хината тихо засмеялся, гладя его по волосам. Он не знал, кто первым вновь потянулся вперёд за ещё одним поцелуем, но это было настолько естественно — чувствовать, какой Хината сладкий на вкус, — они целовались снова, и снова, и снова, пока не зашло солнце, а по всему небу не рассыпались звёзды.

***

— Смотри, — сказал Хината несколькими часами позже, когда уже наступила ночь. Они лежали на спинах, прижавшись друг к другу, то и дело указывая на звёзды. — Если ты соединишь вот эту с вон той, а потом ещё те три, и ещё там, то ты сможешь собрать «волейбол». Кагеяма засмеялся, отыскав руку Хинаты, переплетая их пальцы. — Ладно, ты прав. — Конечно же, я прав, — немного горделиво проговорил мальчик. — Как скажешь, — ответил Кагеяма, целуя его руку. Хината захихикал. — Щекотно. — А теперь моя очередь, — сказал Кагеяма, указывая пальцем в небо. — Если ты возьмёшь эти шестьдесят звёзд рядом с твоим «волейболом», ты сможешь врезать Хинате Шоё. — Ты такой грубый! — воскликнул Хината, намереваясь ударить его, но тот увернулся. — Я просто шучу, — сказал Кагеяма. — Если честно, то я вообще ничего не могу разобрать. Это просто звёзды. Но и этого достаточно, как мне кажется. Хината задумчиво промычал. — Это так, — с улыбкой заговорил он. — Когда я был младше, я думал, что звёзды могут петь. — Может, и могут, — сказал Кагеяма. — Может быть, — проговорил Хината, — если мы получше прислушаемся. Они заснули, всё так же прижимаясь друг к другу и слушая песни далёких солнц, летящих к ним с разных концов Галактики.