Воронята

      Единственной компанией Кагеямы было лишь хлопанье его собственных крыльев. Это продолжалось десятилетиями, а может, веками — с того самого момента, как он сделал свой последний вдох, он был совершенно один. Смерть всегда несёт с собой одиночество, и теперь он, обернувшись в перья, в одиночку проживал это некое подобие жизни. Без друзей, без семьи, без стаи. Лишь сменяющиеся, как кадры киноплёнки, лица и души, большую часть из которых он даже не запоминал. Кагеяма не смел жаловаться. Его устраивает такой расклад дел. Наконец у него появилось предназначение: он может летать сквозь бури, слушая песни ветра. Иногда он видел подобных себе — таких же пернатых детей, собравшихся в одном месте, смеющихся и болтающих о всяких глупостях. Это его немного удивляло, а годы сменялись один за другим. И так, однажды ему подвернулась возможность стать таким же воронёнком, прекращая своё отшельничество — к нему пришёл Матсукава, облачённый в оперение цвета сажи, и спросил Кагеяму о его желании присоединиться к его стае, и тот не мог отказаться. Поначалу всё было замечательно, его едва не разрывало на куски от переполнявшего тело восторга, но в действительности позднее он понял, что эта сказка не такая уж идеальная. Он, не проживший по-настоящему на земле ни дня, открывающий своё сердце небу, не мог понять всех хитросплетений и тонкостей человеческих взаимоотношений, и со временем это начало более явно выражаться — ему не удавалось влиться в коллектив. За спиной Кагеямы бесстыдно шептались, называя его то грубияном, то психопатом, даже не допуская мысли о том, что воронёнок мог их услышать. Редко, но в его адрес прилетало бьющее в самое сердце «прилипала». Вскоре он перестал летать с Киндаичи и Куними. Тогда он впервые понял, что испытывать чувство одиночества можно и в толпе. Несколько лет спустя Ханамаки привёл с собой нового воронёнка, который казался одного с ним возраста, его юное сердце пылало желанием броситься на поиски приключений, а под прикрытием вежливости бурлил юношеский максимализм, смешивающийся со свирепостью. Волосы торчали во все стороны, словно ежовые иголки, а ореховые глаза говорили больше, чем любые сказанные слова. Он был красив, и от внимания Кагеямы не укрылось, как тогда покраснел Киндаичи. — Это Иваизуми Хаджиме, — представил его стае Ханамаки. — Он присоединится к нам в обозримом будущем. Сразу после этого новичка окружили, то и дело пытаясь потрогать его волосы и попутно забрасывая вопросами. Кагеяма предпочёл остаться в стороне, смотря издалека на начавшийся цирк. Новоприбывший воронёнок показался ему слегка настороженным и шокированным обрушившимся на него вниманием, но спустя всего пару минут уже начал улыбаться. У него была прекрасная улыбка — широкая и заставляющая довериться ему, а в глазах — искреннее веселье. Все, кроме Кагеямы, приняли Иваизуми. Самые младшие воронята в их стае частенько начинали из-за него спорить, желая занять место рядом — его шарм крепко хватал своими когтистыми лапами и не отпускал, заставлял смотреть глазами, будто бы обращёнными к произведению искусства, или хотя бы молчаливо подчиняться тому, что он говорил. Время от времени его взгляд пересекался со взглядом Кагеямы, и каждый раз несмотря на то, что они никогда особо не разговаривали, на его лице появлялась улыбка, с которой он приветливо кивал хмурому воронёнку в знак приветствия. А Кагеяма никогда не улыбался в ответ, только улыбался и тут же прятал взгляд, чувствуя неловкость. Со стороны могло показаться, что это их личным способ общения, и иногда, когда его особенно раздражал Киндаичи — о, эта заноза в заднице! — он чувствовал подобие радости от такого их взаимодействия. Так продолжалось до дня, когда Кагеяма столкнулся с самой красивой бурей, укрывшей всё небо. С восторгом он тогда раскрыл свои крылья, подставляя перья под капли дождя; полёты в такое время он особенно любил, ведь теперь мог не страшиться смерти или боли. Переполняемый радостью, он не заметил, как предложил всем в стае полетать вместе с ним. Но в ответ он повстречался лишь с пустыми взглядами и осуждением, Ханамаки и Матсукава взглянули на него с сочувствием, кто-то хихикнул, и Кагеяма явно ощутил в тот момент всю боль осуждения. Как оказалось, это действительно больно. А потом кто-то подошёл к нему. Это был Иваизуми, вернувшийся из, как все уже успели выучить, ещё одной «секретной поездки». — Я полетаю с тобой, — улыбаясь сказал он. После этого они сблизились, став некими партнёрами в полётах, к зависти и глубочайшему сожалению остальных воронят. Их взгляды в их сторону не остались незамеченными. — Знаешь, — обратился одной ночью он к Иваизуми, когда они развалились на траве, — людям не нравится то, что мы так часто проводим время вместе. Мальчик с ёжиком на голове ответил, даже не открывая глаз: — Это их личные проблемы, — он чуть подвинулся, теснее прижимаясь к Кагеяме, — ты нравишься мне. «Ты тоже нравишься мне», — это заявление пролетело в его голове, но так там и осталось — он не был до конца уверен несли ли сказанные Иваизуми слова романтический смысл или всё ещё держались в пределах дружбы. Однако его сердце всё равно пропустило удар. — Ой, — сказал он, — ну, хорошо. Больше они не поднимали эту тему. От Иваизуми у Кагеямы не было никаких секретов — он рассказывал ему абсолютно все, выкладывал перед ним каждый потаённый уголок своих души и сердца. Они — друзья, которые были до невозможности близки во всех отношениях, а даже если его глаза взяли за привычку блуждать по чертам его красивого лица, подмечая каждую деталь и отпечатывая её в своей памяти, кто посмел бы его за это судить? Единственное, что его беспокоило — частое отсутствие Иваизуми. В отличие от Кагеямы, он часто был до ужаса счастлив или, наоборот, чем-то озадачен, но никогда не отвечал на вопросы по поводу причины такого его состояния. Было ещё кое-что: Иваизуми взрослел, становился выше, словно был действительно жив. Это было так странно, но он всё равно оставался всё таким же красивым, дерзким и надёжным лучшим другом для Кагеямы — и поэтому он никогда не давил на него с вопросами. Вместо этого он упивался каждым моментом, проведённым вместе, когда его робкие пальцы пробегались по широкой спине убаюкивающего Иваизуми. Это случилось летом. Кагеяма проснулся рано утром, когда что-то не переставая тряс его за плечи — Иваизуми, сумел он понять ещё непроснувшимся мозгом, и сонно улыбнулся. Но как только его взгляд прояснился, до него дошло осознание причины такого его поведения. Глаза широко распахнулись в растерянности, возможно, даже с каплей злости — Иваизуми едва удавалось сдерживать слёзы. Кагеяма немедленно поднялся и неловко нащупал его руку, тут же сжимая её в попытке утешить. — Что случилось? — О, Кагеяма, — хрипло прошептал Иваизуми, — я облажался. Я все испортил своими собственными руками. Кагеяма не знал, о чём он говорил, однако он мог предположить, что это как-то связано с его «секретными поездками», но в тот момент ему пришлось притупить свою любопытство. — Всё в порядке. Успокойся, с тобой всё будет хорошо. Так странно быть на месте того, кто утешает. Иваизуми попытался сделать глубокий вдох, содрогаясь всем телом, и после потянулся к Кагеяме, прижимаясь к его лбу своим. Его кожа горела. Следующие слова он произнёс настолько тихо, что Кагеяме не удалось их разобрать, несмотря на то, что они были на расстоянии поцелуя. — Что? — прошептал он. Сердце забилось слишком громко и быстро, отдаваясь каждым ударом в ушах. — Я должен уйти, — тихо повторил Иваизуми. — Прямо сейчас. — Оу, — растерялся Кагеяма, — могу я пойти с тобой? Всё равно Иваизуми был единственной причиной, по которой он продолжал быть в той стае. Иваизуми восстановил расстояние между ними и сделал глубокий вдох. У Кагеямы в груди заныло сердце. — Прости, — сказал он, и Кагеяма с лёгкостью смог прочитать отпечаток этих слов в глазах напротив, — ты — замечательный друг, и мне действительно жаль, но я должен побыть один. У него не было никаких прав для того, что сопротивляться или спорить, поэтому он лишь опустил взгляд и промолчал. Кагеяма знал, что, возможно, у него есть веская причина для того, чтобы так резко всё бросить и уйти, но смешение чувств: предательство, злость и печаль — всё равно наполнило воронье сердце. — Прости, — вновь сказал Иваизуми. — Всё хорошо. — Как только я тебе понадоблюсь, просто скажи, хорошо? Я скажу Матсукаве, где меня можно будет найти. Кагеямалишь кивнул. Всё это будто бы и не по-настоящему — просто ещё одна история Иваизуми, которые он так любил рассказывать перед сном. — Хорошо, — ответил он, робко потрепав Кагеяму по голове, и тот едва удержался от того, чтобы не стукнуть его по этой руке. И потом Иваизуми ушёл, оставляя его в полном одиночестве сидящим на траве. Вновь он совсем один. На следующий день он покинул стаю. Кагеяма совершенно случайно наткнулся на Сугавару, который в тот же миг стал для него подобием магнита, притянув воронёнка к себе, но обожание, которое он испытывал к нему, не было тем же самым, что до сих пор бережно хранилось в сердце к Иваизуми. Он был заботливым и душевным, какими никогда не были Ханамаки и Матсукава, и в нём было то понимание, которого так не хватало Кагеяме. Другие ребята в стае оказались такими же, как Суга, — добрыми, более вежливыми, понимающими, так что когда Даичи просил, хочет ли он присоединиться, Кагеяма тут же заулыбался и согласно закивал. Тогда Нишиноя его едва не сломал, заключая в крепких приветственных объятиях, а Саеко задиристо стукнула по плечу, но несмотря на всё это улыбка не сходила с его лица — у него наконец появилось место, которое он мог назвать домом. Спустя несколько месяцев Иваизуми впервые навестил его. Когда прибывший воронёнок очутился в их парке, Кагеяма сидел рядом с Сугой, который то и дело пробегал пальцами по его мягким чёрным волосам, играясь с ними. Стоило зрению вдалеке завидеть такую знакомую фигуру, в груди что-то щёлкнуло, и по телу разлилось тёплое чувство, но он насильно приглушил его напускной злостью и негодованием. — Эй, Кагеяма, — обратился к нему тогда воронёнок. Он заметно нервничал, но казался повзрослевший, что лишний раз напомнило Кагеяме о том, как же долго они были порознь. — Привет, — холодно отозвался Кагеяма. В воздухе повисла неловкость от этого разговора, и вынужденная вежливость не делала ситуацию лучше. Иваизуми заметно растерялся от такого ответа, и глаза его забегали. — Ты в порядке? Кагеяме хотелось кричать, обругать его, выплеснуть все свои эмоции, но он лишь закусил губу. На помощь пришёл Суга, останавливаясь в своих играх с его волосами. — Он расстроен, — обратился он к Иваизуми, будто бы извиняясь, — всегда, когда он расстроен, он закусывает губы. Иваизуми отступил на шаг назад, непонимающе глядя на Кагеяму, и сказал: — А, — и быстро добавил: — Прости. Кагеяма кивнул. — Тогда я лучше пойду, — сказал старый друг. — Помни, что, если я понадоблюсь тебе, ты всегда можешь обратиться ко мне. Кагеяма проводил его взглядом. Он смог удержать Иваизуми — сильного и терпеливого — на расстоянии вытянутой руки. Больше он был ему не нужен, теперь у него есть Суга, новая стая, и даже если в один момент, всё это разрушится, у него всегда будет он сам. Однако вселенная, как всегда, решила доказать обратное.

***

Иваизуми опустился рядом с ним на лавочку. Некоторое время они хранили молчание, обмениваясь лишь короткими взглядами, словно пытаясь привыкнуть к тому, что теперь вновь видят друг друга. Вокруг витала атмосфера, пропитанная странным смущением — Кагеяме даже на миг показалось, он оказался под водой — но не было ни одного намёка на неловкость. Первым заговорил Иваизуми. — Ты повзрослел, — с интересов рассматривая лицо Кагеямы, заметил он. — Ну, — пожал другой воронёнок плечами, — ты тоже. В этом не было ничего смешного, но по какой-то странной причине Иваизуми засмеялся. Губы Кагеямы тронула тень улыбки. Пламя обиды, одиночества и брошенности уже давно потухло, и теперь от одного взгляда на знакомое лицо по телу растекалось тепло, а в душу приходил покой. — Спасибо, что пришёл, — наконец сказал Кагеяма. Показалось, будто бы Иваизуми на секунду растерялся, но тут же собрался и заговорил: — Суга рассказал о том, что произошло между тобой и Хинатой, — он закашлялся, — и мне жаль. С губ Кагеямы сорвался грустный смешок. — Ну, хотя бы мои перья не опадают, — ему бы хотелось пошутить, но все слова всё равно отдавали горечью. Той самой горечью, что плескалась в сердце, смешивалась с кровью в венах и артериях и рвала душу на куски. Он собрал все силы в кулак, сделал глубокий вдох и, уткнувшись взглядом в собственные руки, натянул на лицо подобие счастья. — Что нового? Брови Иваизуми тут же взлетели вверх по лбу. — Не нужно от меня ничего скрывать, Кагеяма, — твёрдо сказал он. — Мы знаем друг друга уже так долго. В том, что это была правда, Кагеяма ни на секунду не мог засомневаться. И в тот же миг весь выстроенный щит из напускной жизнерадостности и подобия активности рухнул прямо на глазах, словно карточный домик. — Я дерьмово себя чувствую, — признался воронёнок. — Думаю, этого и следовало ожидать, — не отрывая от него взгляда, сказал Иваизуми. — Скажи мне, что тебе нужно — всё сделаю. «Я хочу всё забыть». Кагеяма зажмурился и произнёс: — Останься со мной. Будь рядом, пока это всё не закончится. — Хорошо, — тихо ответил Иваизуми. Напряжение, до этого ощущаемое каждой мышцей и клеточкой его тела, спало, оставив после себя лишь гнетущую усталость. Со вдохом воронёнок опустил голову на плечо Иваизуми. Это действие казалось таким естественным, давно отточенным, словно он на протяжении последних лет буквально жил теплотой его тела — и оно успокаивало ностальгическими нотками. Каждый из них наконец смог расслабиться. Из глубины души, оторвавшись от сердца, у Кагеямы вырвались слова, которые не было смысла умалчивать — давно уже решено: между ними не должно быть никаких секретов. — Я очень разозлился, когда ты бросил меня, — тихо пробормотал он. — Если честно, то меня до сих пор время от времени злит это. — Знаю, — ответил Иваизуми, — и прошу за это прощения. — Но я правда скучал по тебе, — будто бы игнорируя его слова, сказал Кагеяма. — Ты был отличным другом. — Был? — со странными нотками в голосе спросил Иваизуми. Кагеяма взглянул на него из-под полуопущенных век. — Ну, да, теперь ты вновь здесь, да? Иваизуми облегчённо выдохнул. — Да, — кивнул он, — буду рядом столько, сколько тебе понадобится. — Спасибо, — отозвался Кагеяма. В его душе всё ещё сидела грусть, которая больше никуда не денется — навеки останется с ним. Но теперь он хотя бы не один.

***

Первые несколько дней они не выбирались далеко, всегда оставаясь в сравнительной близости от остальной стаи. Довольно странным было то, что никто не пытался как-то подколоть за то, как они время от времени тесно прижимались друг к другу и были постоянно вместе, но, возможно, всё из-за шаткого состояния Кагеямы — другие воронята намеренно закрывали глаза на то, что во сне они ни на секунду не отпускали друг друга, и Кагеяма с лёгкостью мог услышать сердцебиение Иваизуми. Оно было сильнее и никогда не сбивалось, в отличие от того, как билось сердечко Хинаты — тихо и постоянно пропуская удары, — сердце Иваизуми успокаивало его, умиротворяло душу и расслабляло тело, и мальчишка не замечал, как проваливался в сон. Мальчик с ежовыми волосами был верен своему слову, ни на мгновение не отпуская его, всегда будучи рядом как запасной аэродром или спасательный жилет, готовый в любую минуту подхватить, если тот начнёт падать. Они часто болтали — в основном, о глупостях, — и нарочно избегали любой темы, которая могла бы затронуть Хинату, но чаще всего хранили молчание. На фоне последних лет эти перемены в жизни не могли не нравиться — теперь рядом с ним всегда был человек, которому он мог доверять всем сердцем. Теперь ему было легче сдерживаться от падения в пучину из воспоминаний, из которой у него с трудом удавалось выбираться. Но сны — другое дело. Там Иваизуми не мог быть рядом, и каждый раз, как он закрывал глаза, проваливаясь в сон, Хината появлялся перед ним, словно ждал его весь день, и сверкал яркими карими глазами. Иногда удача была на его стороне, и он вновь проживал тот вечер и ночь на горе, чувствуя, как вновь заходится сердце. В других случаях его встречали крики и слёзы Хинаты, который кричал, срывая голос, обвинял его в том, что он бросил его, вышвырнул из своей жизни, а потом принимался обрывать его крылья — пёрышко за пёрышком. И тогда каждое пробуждение приносило с собой слёзы, спрятанные в плече Иваизуми. Сливаться вновь в поток совместной жизни с Иваизуми оказалось гораздо проще, чем он мог себе предположить. Благодарности Кагеямы не было предела, и со временем его постоянное присутствие в жизни воронёнка стало сродни нормы. Возможно, Шимизу тоже нуждалась в своей версии Иваизуми, и тогда бы не довела себя до такого состояния. Даже от одной мысли о ней Кагеяму накрывала волна вины — прошёл уже почти месяц, а он так ни разу и не навестил её, хотя и дал обещание. Сейчас в его жизни и так было слишком много боли, с которой он едва справлялся, поэтому думал, что рядом с ней ему станет только хуже. Где-то на задворках своего сознания он понимал, что полный эгоист, который только и делает, что жалеет самого себя, но поскольку это было только его дело, эта мысль каждый раз оставалась похоронена в его голове. Только вот он не мог похоронить и Хинату.

***

Чуть позже Суга сказал ему, что ему следует уйти. Но это была не та грубая попытка вышвырнуть человека из жизни, а скорее — толчок к тому, чтобы он и Иваизуми стали ещё ближе. Тогда Кагеяма будто бы оказался в прострации, когда Иваизуми спокойно кивнул со странным выражением лица. — Но это не навсегда, конечно же, — поспешно добавил Суга. — Так просто будет лучше для Кагеямы. Он уже давно не летал, поэтому, ну… Иваизуми потрепал воронёнка по волосам. — Что скажешь? Кагеяма поднял на него взгляд. — Если тебе так хочется. — Я не против, — пожимая плечами, ответил Иваизуми. — Хорошо, — согласился Кагеяма, и Суга в тот же миг расцвёл от его ответа, встречаясь в тот же миг со сверлящим взглядом воронёнка. Нарочно игнорируя его, он умчался к Даичи, валяющегося на траве вместе с остальной стаей. — Что это было? Тот перевёл на него взгляд. — Мне казалось, что ты знаешь. Кагеяма тряхнул головой. — Расскажи. — Они хотят, чтобы мы сблизились, — ответил он, и на его лице появилась странная ухмылка, — наедине. Всего на мгновение Кагеяма растерялся, но быстро собрался с мыслями и стукнул другого воронёнка по плечу. — Ты же не серьёзно? — Это же вроде как очевидно, — пожал тот плечами. Кагеяма спрятал раскрасневшееся лицо в ладонях. — Это так неловко. Засмеявшись, Иваизуми перекинул руку через его плечи. — Не переживай об этом, дорогой. — О, завались, — прорычал Кагеяма, но и сам засмеялся над всей этой ситуацией. — Думаешь, это всё из-за того, что мы спали вместе? Улыбаясь, Иваизуми казался на несколько лет моложе — был почти как Кагеяма, когда только-только присоединился к стае много лет назад. — Ты это говоришь, потому что хочешь перестать спать со мной? — Предпочту не отвечать на это вопрос, — ответил Кагеяма. — Ну и не надо, — сказал Иваизуми. — Наверное, тогда бы неловко стало не только тебе. — Ты прав, — согласился он. — Итак, — начал другой воронёнок, — что теперь? Мы можем куда-нибудь улететь на парочку недель и особо не думать о работе. — Звучит хорошо, — кивнул Кагеяма. Может быть, вдали от этих ему бы лучше спалось. — Тогда решили — пойдём. Кагеяма в удивлении распахнул глаза. — Прямо сейчас? — А ты чего-то ждёшь? — пожал плечами Иваизуми. — Нет, — выпалил Кагеяма, — вовсе нет, всё хорошо. Давай, пошли.

***

Они быстро попрощались с остальными, и Кагеяме пришлось приложить все силы к тому, чтобы в упор не замечать многозначительной игры бровями от Нои. Теперь, когда большая часть стаи начала думать, что он и Иваизуми — пара, его прекратили жалеть и бросать в его строну короткие, полные сострадания взгляды; на смену жалости пришли подколки — шаг в правильном направлении. Только Тсукишима не примкнул к общему настроению и продолжал заглядывать в самую душу Кагеямы, словно пытаясь найти в ней те чувства, что воронёнок нарочно прятал. Небо встретило их мягким ветром, пробегающим сквозь перья. Кончик крыла Иваизуми едва коснулся Кагеямы, и он без лишних слов последовал за ним, уходя в ещё одной петле в темнеющее полотно над головами. Он расправил свои крепкие и здоровье крылья, оперение которых не пострадало, и седлал один за другим порывы ветра, чувствуя во всем теле силу, с которой с лёгкостью мог бы объять Солнце. Они летели быстро, едва успевая замечать сменяющиеся под ними города и поля. Крылья Иваизуми не уступали его собственным по силе, но были чуть короче, и звучали они мягко и монотонно. На закате они приземлились на лесной опушке, оказываясь в эпицентре скопления светлячков, напоминавших маленькие звёзды, спустившиеся с небес лишь для них двоих. — Где это мы? — спросил Кагеяма, складывая крылья. — Без понятия, — упав на землю рядом с ним, ответил Иваизуми, — но, похоже, где-то далеко. — Оу, — Кагеяма присел возле него на плоский камень. — Что такое? — пытаясь поймать его взгляд, спросил Иваизуми. — Что не даёт тебе покоя? Кагеяма лишь тряхнул головой. — Попытайся отпустить всё, очисти голову, — вновь заговорил Иваизуми. Потянувшись, он устало прилёг на один бок. Какое-то время Кагеяма лишь смотрел на него, но всё же лёг рядом с ним, оказываясь почти полностью спрятанным за Иваизуми, который бы и выше, и крупнее его самого. С выдохом он подвинулся ещё ближе, зарываясь лицом в чужой груди. — Спой мне, — пробормотал Кагеяма. Иваизуми тут же исполнил его просьбу, обхватывая мальчишку руками, словно пытаясь защитить от невидимой угрозы, и стал напевать известную лишь ему колыбельную без слов, которая волнами тепла проходила сквозь тело Кагеямы.

***

— Знаешь, — будто невзначай заметил однажды Кагеяма, — некоторые бы мальчики были бы готовы убить меня, лишь бы оказаться на моём месте. С тех самых пор как он смог принять свои чувства к Иваизуми, ему стало намного легче говорить с ним о самых разных вещах, выдавая любую пришедшую на ум мысль. — Разве? — с ленивой усмешкой отозвался Иваизуми. Кагеяма согласно «угукнул». — Да, в частности, половина нашей прошлой стаи, — он чуть помедлил, но всё же добавил: — Ты словно магнит для мальчиков. И тот засмеялся, заставляя ещё сердце Кагеямы пропустить удар — ему так нравился его смех. — Это не правда. — Это правда, — воспротивился Кагеяма. — Что я, вообще, сделал для того, чтобы у тебя сложилось такое впечатление? — не переставая смеяться, спросил Иваизуми. — Да ты ничего и не делал, — ответил Кагеяма, — это просто по другим людям видно, — пара секунд молчания, — идиот. Иваизуми резко перестал смеяться, тут же переменившись в лице, словно вспомнил что-то. — Вот как… — Видишь? — триумфально воскликнул Кагеяма. — Ты же и так всё сам понимал, да? — Да не особо, — Иваизуми бросил на него короткий взгляд. — Просто… когда я ещё был жив, там был мальчик, который сказал, что влюблён в меня. — Об этом я тебе и говорил. — Завались, Тобио. Кагеяма всего на мгновение напрягся, но тут же расслабился. В этом не было ничего сверхъестественного — они уже так давно друг друга знают, что имеют полное право обращаться друг к другу по именам. — Ладно, — сказал он, — Хаджиме. И после этого они заснули.

***

Пролетающие мимо дни были наполнены умиротворением и мало чем отличались от тех их прошлых дней. Когда солнце освещало землю, они летали, стараясь умчаться как можно дальше, а по ночам опускались на крыши городом и травы полей, словно призраки, пришедшие в мир живых с проверкой. Они рассказывали друг другу истории, но всё так же чаще молчали. Если честно, то и слова им не были особо нужны — достаточно короткого взгляда или частого мягкого прикосновения, чтобы дать сказать: «Я рядом». Кагеяма даже не догадывался о том, как сильно нуждался в подобном сказочном спокойствии. Сказочном, но слишком хрупком.

***

Кагеяме снился сон. В его руках — букет цветов, а сам он ступает по давно знакомым тропинках на заднем дворе дома Хинаты. Рыжий мальчишка, сидя на крыльце, по-видимому, ждал его — всё тот же пышущий жизнью Хината, всё с тем же блеском в глазах, всё с той же широкой и искренней улыбкой. Он подскочил на месте, тут же бросаясь к Кагеяме — никакого инвалидного кресла не было, — и воронёнок не смог сопротивляться теплу, распространившемуся по телу от знакомого чувства, с которым он прижимал его худенькое тело к себе. — Ты вернулся! — выкрикнул Хината, глядя на него. «Это всего лишь сон», — напомнил самому себе Кагеяма, опустив взгляд до ног мальчишки. — Нет, — ответил он, — я не вернулся. Это просто сон. Хината-из-его-сна состроил обиженную гримасу, перекачиваясь с носков на пятки. Все его эмоции казались излишне гиперболизированными. — Я скучаю по тебе. Разве ты не собираешься вернуться? — Я не могу, — в отчаянии выпалил Кагеяма, — просто не могу. Ты сам сказал мне, чтобы я не возвращался. — Ну а теперь я прошу тебя вернуться, — просто сказал Хината, и Кагеяма почувствовал лёгкое прикосновение бархатных губ к своей щеке. Всё это казалось таким реальным. Ох, как же ему не хотелось просыпаться — не сейчас, не когда-либо ещё, — он хотел остаться здесь навсегда, утопая в чувстве близости с рыжим солнцем. — Я пообещал тебе, что забуду тебя, — пробормотал Кагеяма. — Я не могу вернуться, ведь иначе я никогда… — Ты должен, — сказал Хината-из-его-сна, — потому что я люблю тебя. Даже во сне Кагеяма почувствовал, как у него внутри что-то надломилось, заставляя всё тело ощутить небывалое наслаждение — тело ослабло, сердце заходилось в бешеном ритме, а кончики пальцев покалывало. После этих слов он забыл, как говорить. — Я люблю тебя, — повторил Хината, и Кагеяма тут же прижал его ближе к себе. Мир вокруг поплыл, словно в дешёвом кинофильме — исчезали земля и небо, исчезал Хината… — Нет, — дрожащим голосом в полнейшей растерянности запротестовал Кагеяма, — нет, нет… не уходи пока. Не сейчас, пожалуйста, нет… — Вернись домой, Тобио, — прошептал Хината и в тот же миг выскользнул из рук Кагеямы словно песок сквозь пальцы.

***

Он проснулся в холодном поту. Иваизуми всё ещё спал, и Кагеяма потянулся его разбудить, слегка потряхивая за плечо — его сон всегда был чутким. — Тобио? — хрипло пробормотал воронёнок. — В чём дело? — Как дело мы от дома? Иваизуми потёр глаза и пару раз поморгал, словно пытаясь вернуть себе сознание и сконцентрироваться на происходящем. — Не так уж и далеко — пару недель назад мы сделали круг. А что такое? — Я хочу вернуться домой, — сказал половину правды Кагеяма. Иваизуми сел. Даже в кромешной тьме его взгляд продолжал смотреть в самую душу. — Нет, не хочешь. Ты бы никогда не проснулся посреди ночи лишь от одного желания вернуться домой. Скажи мне правду. — Мне нужно увидеть Шоё, — тихо проговорил Кагеяма. — Мне правда это необходимо. Взгляд Иваизуми стал немигающим, и, наконец полностью проснувшись, он смотрел в упор на воронёнка под боком. — Это нечестно, — всё же сказал он. — Это нечестно по отношению ко мне и Суге, да ко всем, кто пытался помочь тебе поправиться. Это нечестно даже по отношению к тебе. — Пожалуйста, — стал молить Кагеяма, — всего один раз. Один последний раз. Он даже не узнает, что я был рядом, — в бессилии он прижался лбом к груди Иваизуми. — Эгоист, — закрывая глаза, сказал он, — ты — грёбанный эгоист. — По крайней мере я не ухожу, не сказав ни слова, — парировал Кагеяма и замер. Это был удар ниже пояса. Но Иваизуми, казалось, вовсе не почувствовал этого. — Да, — наконец сказал мальчик с ежовыми волосами, и с его губ сорвался безрадостный смешок, — полагаю, ты прав. — Прости, — вновь прошептал Кагеяма в его грудь, — я не это хотел сказать… — Нет, ты именно это и хотел сказать, — сказал Иваизуми, — но всё в порядке, — он вздохнул. — Ну что ж, тогда пойдём. Вернёмся домой. Из лёгких Кагеямы вырвался вздох облегчения. — Спасибо, Хаджиме, — пробормотал он, — спасибо.

***

Утром они уже вернулись. Сердце Кагеямы едва ли не выскакивало из груди. — Я расскажу Суге обо всём, — сказал Иваизуми, — а ты делай то, что собрался. Кагеяма кивнул, провожая его взглядом — ожидая, когда он взлетит на своих мощных крыльях и скроется из глаз, — и после этого направился в направлении дома, который знал от и до. Его шаги не издавали ни единого звука, но само знание того, что он находится здесь — так близко и в то же время так далеко — сжимало лёгкие, выбивая из них весь воздух и лишая возможности сделать хотя бы один вдох. Вот — наконец он здесь, стоит прямо перед его домом, и какой-то особый трепет пробежался по всему телу, как только он заметил Хинату, прислонившегося к стене спиной к Кагеяме. За последние несколько месяцев он слегка вырос, его волосы стали длиннее и тоньше: может, чуть выпали. Какое-то странное чувство вспыхнуло в груди лишь от того, что теперь он вновь мог видеть того, кого так долго пытался забыть, сжимая чувства и воспоминания, притупляя боль в сердце. Мысли о сне ворвались в его сознание, срывая дверь с петель. «Я люблю тебя». «Я люблю тебя». «Я люблю…» — Шоё-чан! Всё нутро Кагеямы в тот же миг сжалось в болезненный, наполненный злостью, узел, стоило воронёнку только завидеть Ойкаву, с распростёртыми руками бежащего к Хинате. — Тоору! — воскликнул Хината, и в его голосе так явственно прозвучала любовь. Ойкава грациозно обхватил мальчишку руками, поднимая в воздух, и закружил вокруг себя. Смех Хинаты был таким чистым, искренним — и счастливым. И потом шатен опустил его на землю, тут же утягивая в поцелуй. Если судить по тому, как Хината отреагировал на него, это был далеко не первых их поцелуй, нет, это определённо была неотъемлемая часть их жизней — отработанная и знакомая, — внутри Кагеямы что-то треснуло. Он резко вспомнил то чувство, когда во время игры Суги — казалось, будто бы это было тысячи лет назад — падал без крыльев. Он знал, что должен быть счастлив за то, что Хината двигался вперёд, что ему самому не удавалось — и ему хотелось кричать во всю глотку. Но он должен был сдерживаться. И оставаться на месте. Как только те двое отстранились друг от друга, взгляд Ойкавы скользнул за плечо Хинаты, встречаясь с глазами Кагеямы, и по его лицу расплылась улыбка. Он что-то сказал рыжему, помог ему усесться в кресле, и, толкнув его в сторону заднего двора, исчез на несколько минут. Кагеяме только и оставалось что ждать его, пытаясь не провалиться в дыру, на которую теперь было похоже его сердце. — Тобио-чан! — его голосе звенело тошнотворное злорадство. Сразу же после этого Кагеяма захотелось придушить его на месте, но он сдержался, и вместо этого немигающим взглядом посмотрел на него. — Ойкава. — Я думал, что ты ушёл, — сказал шатен, опираясь на стену, — Шоё-чан сказал, что ты больше не вернёшься. Кагеяма скрипнул зубами. — Не я так решил. Ойкава с некоторой долей безразличия пожал плечами. — Как бы то ни было, я рад этому, — качая головой, он улыбнулся. — Знаешь, а он хорошо целуется. — Заткнись, — Кагеяма злобно взглянул на него. Всё его тело трясло, в глазах щипало, но он не собирался плакать. Не в этот раз. — Ты не заслуживаешь его. — А ты — да? — парировал Ойкава. — Ты позволил ему уйти, вот так, — и Ойкава пренебрежительно щёлкнул пальцами. Кагеяма ничего не ответил, и Ойкава подошёл к нему так близко, что воронёнок чувствовал его дыхание на своей коже. — Я так и думал, — прошептал он. Неожиданно его взгляд переменился, наполняясь злостью, которая будто бы шла из глубины его сердца, где так долго покоилась, дыхание стало тяжелее, и он сделал глубокий вдох. — Что ты… Кагеяма попытался сделать шаг в сторону, но Ойкава будто бы пригвоздил его к месту одной лишь ухмылкой. — Не рыпайся, — он вновь принюхался к нему, и это действие заставило Кагеяму в секунду ощетиниться. Влекомый этой злостью, ему наконец удалось отпихнуть от себя Ойкаву. — Прекрати! Злобно прищуренный взгляд Ойкавы сконцентрировался на воронёнке. — Я узнаю этот запахгде угодно, — прошипел он, будто бы перейдя на новый уровень ярости. — Я знал его на протяжении нескольких лет. Где он? — Какого чёрта? — непонимающе выкрикнул Кагеяма. — Ива-чан, — прорычал Ойкава. — Где он? — Я понятия не имею, о ком ты говоришь! — прошипел воронёнок. Ему хотелось сбежать, хотелось вернуться. Ойкава цепко схватил его за руку. — Ива-чан, — повторил он с нотками иронии в голосе, — мальчик с волосами как иголки ежа, сейчас ему должно быть шестнадцать, часто говорит «идиот», — и последние слова Ойкава выплюнул, словно пытаясь поскорее от них избавиться: — Он мёртв. «Ива-чан, — глаза Кагеямы широко распахнулись, — Иваизуми». — Хаджиме? — имя самовольно слетело с его губ вместе с выдохом. На лице Ойкавы в тот же миг отразилось презрение. — Хаджиме? — эхом отозвался он, едва не захлебываясь собственной злобой. — Ты зовёшь его Хаджиме? Кагеяма вырвал свою руку из хватки Ойкавы — вероятно, останутся синяки. — Пошёл к чёрту, — выплюнул воронёнок, прежде чем перья покрыли его плечи, а после — всё его тело, позволяя ему сбежать. Неистово хлопая крыльями, он взмыл в небо, в котором только начинала собираться буря.

***

Иваизуми ждал его, возможно, даже догадывался о том, что по возвращении он не принесёт с собой ничего хорошего. — Мы уходим, — сказал Кагеяма. «Больше я не хочу возвращаться». Иваизуми не задал ему ни одного вопроса, немедленно срываясь с места и отправляясь с ним в многочасовой полёт в гробовом молчании, пока они не приземлятся в какой-то глуши. Всё так же без единого слова они обессиленно упали на траву, и Кагеяма изо всех сил схватился за другого воронёнка, словно он был его нитью жизни.

***

Кагеяме не снились сны, но он всё равно проснулся в слезах. Тёплые руки Иваизуми немедленно стёрли текущие по щекам ручейки и прижали ближе, пытаясь согреть. — Тобио? — усыпляюще мягко прошептал он. — Ты в порядке? Его рот уже было открылся, чтобы выдать ещё одну порцию лжи — да, да, я в порядке — но что-то всплыло в его сознании, заставляя сердце перевернуться в груди. Без предупреждения он опрокинул Иваизуми на спину, и их губы встретились. Поначалу воронёнок не отвечал, но уже спустя пару мгновений Кагеяма почувствовал, как он расслабляется и тут же углубляет поцелуй. Он чуть приподнимается, пытаясь сбежать от лишнего смущения, и обхватывает его шею, чувствуя в ответ руки Иваизуми на своей талии и тяжёлое дыхание. Воздух вокруг душит и топит в отчаянии — это скорее поворотный момент, когда боль и комфорт смешиваются воедино, чем настоящая романтика и любовь, — но он с долей жадности одержимости выпивает это до дна, целуясь до потери дыхания.

***

Наутро они об этом не говорили, молча сидя напротив друг друга, пока Кагеяма сам не нарушил тишину. — Ты — тот самый воронёнок, которого изгнал Ойкава. И это явно был не вопрос. Иваизуми удивился, но всё же смог прийти в себя. — Ты знаешь его? — Я ненавижу его, — прямо сказал Кагеяма. — Он дружит с Хинатой. Ну, теперь уже они больше не друзья, когда я выбыл из игры, — он засмеялся, но радостью даже не пахло. — Как ты знаешь его? Иваизуми вздохнул, и Кагеяма буквально мог увидеть, как он приготовился к тому, чтобы наконец скинуть груз секрета, который так долго лежал на его плечах. — Мы выросли вместе, — начал он, — он был моим лучшим другом. Над ним ещё все смеялись, потому что он говорил, что может видеть призраков и разговаривать с воронами, — Иваизуми тихо засмеялся. — Но даже в детстве он был великолепен. Кагеяма скрипнул зубами — каким-то образом Ойкаве удавалось подобно червю пробраться во всё, что должно было принадлежать ему. — Ну и? — Ох, он был хорош во всём, к чему только решал приложить усилия, — возобновил рассказ Иваизуми. — Но он также был идиотом. Он потерялся в своём маленьком мирке, и мне приходилось каждый раз выдёргивать его обратно в реальность. Можешь мне не верить, но он правда может быть неплох, даже когда задумывается над чем-то, — в его голосе мелькнула нечаянная нотка любви, которую он так пытался прятать под перьями. — Мы всегда были вместе, но, когда нам было по восемь лет, он переходил через дорогу, не замечая ничего вокруг, уткнувшись взглядом в облака. Там была машина, и… — Ты вытолкнул его с дороги, — с широко раскрытыми глазами заключил Кагеяма. — Да, — на губах Иваизуми появилась грустная улыбка. — Было пиздец как больно, но тогда я думал лишь о том, что теперь ему будет очень тяжело наедине с самим собой — вдруг он снова покалечится, а меня не будет уже рядом? И потом я очнулся вновь, но уже с перьями, — он вздохнул, — Ойкава был так счастлив тогда — для него будто бы ничего не изменилось. И даже когда я присоединился к стае, я навещал его. Теперь причина, по которой он так часто пропадал тогда, стала ясна. Кагеяма не знал, как ему теперь собраться всё это воедино. — Почему он сказал тебе уйти? — спросил он. Иваизуми поднял на него взгляд. — А он и не говорил. Это был мой выбор. Кагеяма растерянно моргнул. — Почему? — Ему было тринадцать, — сказал он, — тринадцать, и он продолжал отменять свидания и вечеринки, потому что хотел всё время проводить лишь со мной, — Иваизуми качнул головой. — Его родители тогда начали переживать. Не было бы никаких проблем, если бы я был жив, но я мёртв, и это лишь делало ему хуже. Я не мог дать ему ничего хорошего. И по итогу мы поссорились, и я ушёл. Спустя чуть меньше недели после моего дня рождения. — Вот как, — только и мог сказать Кагеяма. Он прекрасно помнил, каким сломленным Иваизуми был в тот день, и на его лице явно читалось: «Я всё испортил. Я всё просто уничтожил». — И прямо перед тем, как я собирался уйти, он сказал, что любит меня, — тихо добавил Иваизуми. — Было чертовски сложно уходить после этого, но ещё я мог сделать? Что мне ещё оставалось сделать, Тобио? — Ничего, — наконец ответил Кагеяма. — Мне жаль. — А мне жаль насчёт тебя и Хинаты, — после небольшой паузы сказал Иваизуми. — Не стоит, потому что в этом нет твоей вины. Какое-то время они просидели в молчании, пока Иваизуми не засмеялся. — Мы так обосрались, — сказал он. — Боже, как же мы обосрались. Кагеяма слегка растерялся, но, когда до него дошло, засмеялся, говоря: — Да, ты прав.

***

Они довольно часто целовались, цепляясь за губы друг друга, когда только захочется, когда понадобится. Это была всего лишь физическая близость, служившая как способ отвлечься от боли в сердце и неразберихи в голове. Кагеяма вовсе не был против — было забавно и приятно, каждый раз когда их губы соприкасались, ему казалось, будто бы он забирает что-то у Ойкавы. Потому что Иваизуми был единственным, кого на всём белом свете Ойкава любил больше Хинаты.

***

— Ты любил его? — однажды ночью спросил Кагеяма. — Ойкаву. В задумчивости Иваизуми опустил руку в песок, и, помедлив, ответил: — Даже если раньше не любил, то люблю сейчас. Кагеяма кивнул. Этого он и ожидал.

***

Времена года сменялись один за другим. Кагеяма сбился со счёта — да и он был ему не нужен. Но всё ещё не мог забыть Хинату, поэтому оставил любые попытки. Может быть, воспоминания о нём никогда не сотрутся из его памяти. Хината сам по себе не был из той категории людей, которых легко выкинуть из головы. «Ну, я и так никогда не мог сдержать обещания». Теперь он и Иваизуми в действительности стали партнёрами, хотя и не походили на настоящую пару. Их связывали между собой лишь потерявшее счёт время и близость, и Кагеяме даже казалось, что он весьма неплохо устроился — компания у него могла бы быть и хуже. Да и ему попросту не мог не нравиться такой расклад дел — они в равной степени симпатизировали друг другу, но между ними всё равно висел не озвученный факт о том, что их сердца не принадлежат друг другу. Время от времени Кагеяма представлял, что между Ойкавой и Хинатой происходит то же самое. Втайне надеялся на это. Следующей весной он навестил Шимизу. Под чуткой заботой Саеко она начала поправляться, и её перья отрасли вновь. В её голове даже не мелькала мысль злиться на него за то, что он оставил её одну, за что воронёнок был благодарен, но он всё же решил чаще к ней прилетать. Иваизуми тогда тоже пришёл с ним — они легко поладили. Постепенно всё превратилось в рутину, что слегка пугало. У него заняло это целый год, но теперь, когда это случилось, он даже не ощущает того, что так много времени прошло. Они сопровождали души и летали так много и долго, как только бы их сердца пожелали. Иваизуми напевал ему песни без слов каждый раз, когда Кагеяма не мог уснуть. Они целовались — это уже почти стало привычкой. Иногда они заходили чуть дальше, но никогда не заигрывались, вовремя останавливая друг друга. После первого раза, когда их поцелуи закончились чем-то большим, Иваизуми стал извиняться. — Зачем ты это делаешь? — спросил Кагеяма. — Было неплохо. По крайней мере, для меня. — Да, было прикольно, — Иваизуми пожал плечами. — Мне просто кажется, словно я использую тебя. — Я думаю, — аккуратно начал воронёнок, — мы оба используем друг друга, если ты понимаешь о чём я, — он сморщился и добавил: — Это прозвучало хуже, чем я думал. Иваизуми неоднозначно качнул головой. — Нет, я понял тебя. — Так ты не против? — спросил Кагеяма. На губах Иваизуми появилась улыбка — он всё понимал. — Нет. — Хорошо, — коротко посмеялся Кагеяма. — Знаешь, Суга бы прыгал от счастья, узнай он, что у нас всё в порядке. — Да, он с самого начала хотел, чтобы мы были вместе, — усмехнулся Иваизуми. — Мы вместе, — сказал Кагеяма, — вроде того. Это было правдой. О том, что они вместе, можно было сказать по многим пунктам, кроме одного. «Прости, Суга». — Вроде того, — эхом отозвался Иваизуми и засмеялся. Он прекрасно понимал и это тоже.

***

Весной он вновь увидел летающую Шимизу, и его сердце ликовало в груди. Мягко приземлившись перед ним и спрятав перья. она тут же оказалась в радостных объятиях Кагеямы. — Как ты? — с улыбкой спросил он. Она ответила ему лёгкой, но невероятно милой улыбкой. — Потрясающе, — девочка кивнула Иваизуми, и тот кивнул в ответ, продолжая стоять в некотором отдалении. — Суга хотел тебе что-то сказать, и я решила передать тебе это. — Что-то срочное? — растерянно спросил Кагеяма. — Да, — в секунду перестав улыбаться, ответила она. — Ойкава передал, что хочет поговорить с тобой. — Оу, — Кагеяма переменился в лице, — абсолютно точно нет… — Хината может видеть нас, Кагеяма, — тихо сказала Шимизу. Кагеяма замер на месте. Прошло уже несколько лет, и всё это время ему доводилось видеть этого мальчика лишь в своих снах и воспоминаниях. Его всегда тянуло вернуться к Хинате, к Хинате с его огненно-рыжими волосами и очаровательным смехом — к первому человеку, который смог забрать его сердце, и к первому, кто мог его разбить. — Оу. — Ему немного осталось, — добавила Шимизу, — так что я думаю, что было бы разумно дать Ойкаве последний шанс, да поскорее. Кагеяма молча кивнул. — И что случится потом? — он взглянул на крепкие и здоровые перья на руках. Шимизу перехватило его взгляд и потянулась вперёд, опуская руку на его плечо. — Ты достаточно силён, поэтому справишься, Кагеяма. — Справлюсь? Она подарила ему мудрую и понимающую улыбку. — Не знаю, говорила ли я тебе когда-нибудь, — сказала Шимизу, — но я никогда не жалела о том, что встретила Хитоку. Ни разу. — Хорошо, — прошептал Кагеяма, — хорошо. Ему нужно было подумать над этим.

***

Иваизуми пришёл вместе с ним как в прошлый раз. — Я хочу переговорить с Даичи, — сказал он Кагеяме. — Удачи. Не бойся врезать Ойкаве, если он даст тебе на это повод. Кагеяма кивнул. Подросший и повзрослевший Ойкава дожидался его в парке. Должно быть, ему сейчас восемнадцать или девятнадцать? Каким-то образом ему удавалось казаться обычным привлекательным парнем, а не человеком, которому так хотел врезать Кагеяма. И никто не сказал, что он не сделает этого. — Ойкава, — сказал он в качестве приветствия. Воронёнок увидел в его руках стопку бумаги. — Тобио-чан! — всё с той же нахальной ухмылкой воскликнул Ойкава. — А ты похорошел! — но прозвучали эти слова как оскорбление. — Что тебе надо? — прямо спросил Кагеяма. — Следи за манерами, Тобио-чан, — подмигнул ему Ойкава. — Но перейдём сразу к делу, — улыбка исчезла с его лица, — всё дело в Шоё-чане. Ты же слышал, да? Сглатывая ком в горле, Кагеяма кивнул. — Как он? — Внешне изменения едва заметны, но всё вскоре станет хуже, — сказал Ойкава, — а духовно он всё так же силён. Он правда достоин восхищения. Кагеяма прикусил губу. — Но это всего лишь часть от причины, по которой я позвал тебя, — его руки чуть крепче сжали стопку листов, — а вот это вторая часть. — Что это? — не понимающе спросил воронёнок. Ойкава проигнорировал его вопрос. — Знаешь, — сказал он, — Шоё-чан — красивый и замечательный мальчик, но я расстался с ним несколько месяцев назад. — Что? Почему? — удивился Кагеяма. — Как раз хотел сказать, — поторопился с ответом Ойкава, вновь показывая стопку, — вот почему. — Что это? — вновь спросил воронёнок. — Он писал тебе письма, — сказал Ойкава с тенью улыбки на лице. — По одному в месяц. Я нашёл их в его комнате и, как ревнивый парень, прочитал их, — он тоскливо покачал головой. — Я не смог встать в его глазах на один уровень с тобой, даже после всего, что случилось. Так что мы обсудили это и расстались. Всё даже очень гладко прошло. Наверное, довольно редко расставания проходят так спокойно. — Ты наёбываешь меня, — недоверчиво сказал Кагеяма. Принять всё это было слишком сложно — последствия были слишком велики. — Следи за манерами, Тобио-чан, — вновь сказал Ойкава. — Не будь таким бесчувственным. Я тоже настрадался, ведь меня опрокинули. Он мне и правда нравился. Кагеяма закатил глаза. — Прости, — он протянул руку и сказал: — Так ты собираешься мне их отдать? — Думаю, тебе стоит их прочитать, — Ойкава отодвинул подальше руку с письмами, — но при одном условии. — Что? — недовольно прорычал воронёнок. — Взамен я хочу Ива-чана, — радостно заявил он. — Отдай мне Ива-чана, и сделка состоится. И даже не пытайся сказать мне, что не знаешь, где он. Ты весь пропитан его запахом, а это раздражает. — Он — не моя собственность, чтобы я мог просто так тебе его отдать, — пробормотал Кагеяма. С губ Ойкавы сорвался драматичный вздох. — Я не имел в виду, чтобы ты отдавал мне его, тупица Тобио-чан. Просто приведи его сюда. Уговори его. Я хочу снова его увидеть. — Ладно, — после долгого молчания сказал Кагеяма, и тут же покинул парк.

***

Ему удалось добраться до Иваизуми лишь после того, как каждый из стаи, кроме Тсукишимы, конечно же, остановил его, чтобы поздороваться и бросить в его адрес пару шуточек. Видеться с ними каждый раз так приятно — он и Иваизуми навещали их раз в несколько недель. — Нам нужно поговорить, — заявил он лежащему с закрытыми глазами Иваизуми. — Что такое? — открыв глаза, спросил он. — Сделай мне одолжение, — сказал Кагеяма. — Большое одолжение. — Я попытаюсь, — отозвался он, и в тот же момент Кагеяма понял, как много уже задолжал ему. — Что именно нужно? — Мне нужно кое-что от Ойкавы, — начал Кагеяма, — это связано с Хинатой, но он не отдаст мне это, пока не увидится с тобой. Иваизуми усмехнулся, словно вообще не удивился подобному. — Это в его стиле. Что за манипулирующий мудак. Кагеяма поморщился. — Прости. Ты не должен этого делать, если не хочешь. — Всё в порядке, — сказал Иваизуми, — это же важно для тебя? — он наклонил голову в сторону. — И, если честно, я бы хотел с ним увидеться. — Правда? — удивлённо спросил Кагеяма — ранее у него сложилось впечатление, что Иваизуми избегал бы его до конца своих дней. Воронёнок кивнул. — Знаешь, мы же не просто так были лучшими друзьями. — Я ума не приложу, как ты мог дружить с ним, — усмехнулся Кагеяма. — Полагаю, тебе сложно это понять, но Ойкава — хороший человек. Всё, что он когда-либо делал — слишком сильно любил. — В этом я не разбираюсь. Так ты пойдёшь? Иваизуми кивнул. — Спасибо, — сказал Кагеяма. «Спасибо за всё тебе».

***

Солнце уже начало свой путь к горизонту, когда Кагеяма нашёл Ойкаву. Всё это время Иваизуми молча следовал за ним, погрузившись в свои мысли, что натолкнуло воронёнка на мысль о том, что он, должно быть, нервничает. Поначалу он чувствовал что-то сродни укола вины, который потом сменился привычным раздражением в сторону Ойкавы. Шатен ждал их на том же месте и, как только завидел их вдалеке, тут же заулыбался — стопка писем всё так же была при нём. — Ну что, Тобио-чан? — слова прозвучали с надрывом, будто бы он с силой выжимал их из себя, и Кагеяма понял: он боится. — Ты принёс то, о чём я просил? Сзади воронёнок услышал знакомые тихие шаги, но не обернулся. — Сам посмотри, — сказал он, — и не думай меня обмануть. Глаза Ойкавы распахнулись, когда он заглянул за плечо воронёнка, встречаясь взглядами с Иваизуми. На его лице отпечаталась какая-то странная эмоция, которую, пожалуй, можно увидеть у людей, бесчисленное количество часов блуждавших по пустыне и наконец наткнувшихся на оазис с живительной водой; Кагеяма не успел ничего сделать, как, словно в трансе, Ойкава впихнул ему стопку писем и прошёл мимо. Прижимая к груди желанный «приз», он обернулся. — Ива-чан, — на выдохе проговорил Ойкава, будто бы благоговея перед другим воронёнком. Иваизуми всё ещё стоял на месте, и по нему было видно, как он растерян, однако глаза говорили за него: страстное желание, радость, любовь и, возможно, нотки грусти. Он не двинулся, даже когда дрожащий Ойкава обнял его, что-то нашёптывая в шею. И потом шатен отодвинулся, но лишь для того, чтобы прижаться своим лбом к лбу Иваизуми, который наконец пришёл в себя, обнимая в ответ. — Ойкава, — донеслось до Кагеямы его бормотание. Он чуть смеялся — надломлено, но искренне. — Не плачь, ты, идиот. — Я так скучал по тебе, Ива-чан, — прошептал Ойкава. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. На это Иваизуми ничего не ответил — только утянул парня в поцелуй. Казалось, будто бы так всегда и должно было быть: немного дико и свирепо, словно две бури наконец столкнулись и закружились в своём неистовом танце. Смотря на них вместе, Кагеяма смог увидеть их обратную сторону — честную и полноценную картину их чувств, озарённую лучами заходящего солнца. Это было прекрасно, но не в его глазах. Так он оставил их, тихо покинув парк.

***

Только убедившись, что он один, Кагеяма открыл письма. Самое первое было самым старым, написанным почти три года назад. С тяжёлым, но светлым чувством в груди он развернул его. В нём всего пара предложений, написанный синей ручкой — почерк Хинаты оказался на удивление разборчивым.       Дорогой Кагеяма Тобио, Я жив и скучаю по тебе. Прости меня за то, что ранил тебя, но я не знал, что мне ещё делать. Я не хочу быть тем, кто разобьёт твоё сердце своей смертью. И ещё одно спустя несколько недель:       Дорогой Кагеяма Тобио, Ты мне снился. Было очень мило, я скучаю по тебе. Сегодня Натсу сделала для меня печенье.       Дорогой Кагеяма Тобио, Ты думаешь обо мне? Я хочу, чтобы ты думал, но я также хочу, чтобы ты забыл обо мне. Надеюсь, ты летаешь.       Дорогой Кагеяма Тобио, В моей комнате появился цветок. Он будет жить вечно, как ты. Эта ручка такого же цвета как твои глаза! Так мило. Они всё продолжались, десятки коротких простых предложений, которые получали свою огранку по прошествии дней, становясь точнее и сложнее. Что-то внутри Кагеямы плавилось. Казалось, что, читая письма, он слушает рассказы Хинаты о цветах и Натсу, о его маме и папе, об Ойкаве. Кагеяма читал и перечитывал каждое из них, пока сердце едва не рвалось от эмоций и чувств. И наконец он подошёл к крайнему письму, датированному несколькими неделями ранее. Дрожащими руками Кагеяма развернул его.       Дорогой Кагеяма Тобио, Неделю назад я расстался с Ойкавой. Ладно, не то чтобы мы совсем перестали видеться — он всё ещё приходит ко мне каждый день, но мы больше не целуемся. Тоору сам это предложил, но и оказался весьма хорош в этом. Он рассказал мне, как понял, что никогда не был «номером один» для меня, что я всегда ставил тебя выше него, а потом поблагодарил меня. Я тоже поблагодарил его, потому что это замечательное чувство: любить и быть любимым, даже если ненадолго. Но всё же немного больно, словно боль в руках после болезненного укола. Но это было не так уж плохо. Я ни о чём не жалею. Я решил, что остаток своей короткой жизни я проведу без сожалений. Вчера я видел Шимизу, и знаю, что это значит для меня. Мы поболтали. Она была очень милой и сильно отличалась от той, какой я видел её прошлый раз. И потому я подумал о тебе. Тупом, прекрасном Кагеяме Тобио. И я понял: ты — моё самое большое сожаление, Тобио. Я мог бы прожить последние три года своей жизни с тобой, если бы был хоть немного эгоистичнее. Я плакал из-за тебя, скучал по тебе, ты мне снился, и мне придётся покинуть этот мир, так и не увидевшись с тобой ещё один последний раз. Мне кажется, что я бы не смог это вынести. Поэтому я отдам письма Тоору, чтобы он передал их тебе, поэтому я прошу тебя сейчас, Тобио, приди ко мне ещё раз. Если ты не можешь или не хочешь, то я пойму. Но если всё же захочешь, то я смогу со спокойной душой сказать, что тогда мы будем самыми счастливыми мальчиками по всем вселенной. Разве не в этом вся суть? Твой лучший друг, ХинатаШоё. Кагеяма сорвался и в ту же секунду разразился рыданиями.

***

— Привет, — сказала Шимизу, как только Кагеяма оказался возле неё. — Привет, — ответил воронёнок, и быстро добавил: — Я не знаю, что мне теперь делать. — Из-за писем? — спросила Шимизу, и Кагеяма бросил на неё взгляд. — Ойкава рассказал мне. Кагеяма спрятал лицо в собственных ладонях. Листы бумаги лежали у него на коленях. — Да, — сдавленно сказал он. — Знаешь, он никогда не хотел их отправлять, — начала девочка, — он правда хотел, чтобы ты забыл о нём после того, как он умрёт. Но потом он увидел меня, увидел, что мне стало лучше, даже после Хитоки, поэтому решил попытаться ещё один последний раз. — Я не знаю, что я должен делать, — в отчаянии проговорил Кагеяма. — Я хочу увидеть его, я скучаю по нему, но я так боюсь, Шимизу. — Боишься чего? — нежно спросила она. — Боишься, что тебе будет больно? Боишься сломаться, как я? Кагеяма поднял на неё глаза. Она была прекрасна, и в её глазах — как странно! — было столько терпения. Он кивнул. — Его жизнь так коротка, — воронёнок испугался в тот же миг, как сказал это вслух, — он уйдёт даже прежде, чем я узнаю. — Ох, Кагеяма, — любяще сказала девочка, обхватывая ладошками его лицо, — вещи не становятся краше, если существуют вечно. Ты никогда не оплакиваешь цветок, который завял. Кагеяма начал вновь плакать — тихие слёзы потекли по его щекам, и Шимизу стирала их своими нежными пальчиками. — Любовь требует смелости, — вновь заговорила он, — так что будь сильным, будь храбрым. Я всегда буду здесь — как и Иваизуми и Суга, да и все остальные, и мы не позволим тебе остаться одному, как было со мной, когда я потеряла Хитоку. На её лице отразилась тёплая улыбка, и Шимизу нежно прижала воронёнка к своей груди. — Никогда не забывай его, — прошептал Кагеяма. — Я никогда не смогу забыть его. — Поверь мне, — сказала она. — Ты не переставал расти вместе с ним, — девочка потрепала его по волосам, — сколько ему сейчас? Пятнадцать? Шестнадцать? — Шестнадцать, — пробормотал Кагеяма. — Вы уже достаточно прождали, тебе не кажется? — просила Шимизу. — Не заставляй его больше ждать. Кагеяма сделал глубокий вдох. Вытер слёзы. — Не буду.