Гастроли бродячих музыкантов

Незадолго до зимней сессии каждый, кто входил под своды Потсдамского университета, кожей ощущал какую-то тревожную беззаботность — ту самую беззаботность, которой предаются все, кто любит откладывать важные дела в долгий ящик. Петер был как из таких. Юноше предстояла работа над невероятным опытом по оптике — объяснить его суть Матильде Петер не смог, поэтому и приступать к нему не торопился. На повестке дня были экзамены, волновавшие юношу гораздо больше. Разумеется, к ним он и не думал готовиться — так, почитывал иногда дома конспекты — но в отличие от своих одногруппников, выглядел совершенно спокойным и переживать не собирался. Матильда догадалась, что Петеру готовиться и не надо — с такой самоуверенностью он сдал бы сессию на отлично. А вот её саму обуревала тревога, хоть и предметы на кулинарном факультете были несравненно проще, чем у любимого девушкой радиофизика. Матильда так переживала, что невольно возвращалась к волнующей её теме за каждым обедом. Петер честно пытался поддержать любимую — хотя чего-чего, а умения сострадать и сочувствовать у него от рождения не было. Матильда с этим мирилась — в конце концов, жаловалась она ему не так часто. Но сегодня, видно, преподы изрядно запугали и девушку, и её одногруппников — за обедом Матильда сидела как на иголках, и с жалостью смотрела на Петера, который терпеливо кивал в такт её словам, а сам рассеянно трогал зубчиками вилки хрустящую корку яблочного пирога. На всех этих шарлотках и тарталетках, что Матильда приносила ему с занятий, Петер даже немного округлился — девушка налюбоваться не могла на его гладкие румяные щёки. На неё сладости столь целительного действия не оказывали — Матильда похудела, побледнела ещё больше, а вокруг её больших прекрасных глаз, небрежно обведенных чёрным карандашом, появились глубокие тени. Но и Петер, несмотря на новообретенные щёки, выглядел не лучше — привычка засиживаться до глубокой ночи, только уже не над конспектами, творила с его мешками под глазами что-то ужасное. Однако юноша не жаловался — как он думал, эти свидетельства любви к ночному образу жизни прибавляли ему харизмы, так нужной фронтмену рок-группы. Да и с Матильдой они теперь выглядели душевной парочкой неформалов, особенно когда случайно одевались в чёрное. Петер посмеивался над своими одногруппниками, которые, привыкнув видеть его рядом с Матильдой, уже спрашивали, не решил ли он создать новый проект. Кто конкретно этим интересовался, юноша не уточнял, но Матильда догадывалась — Рейдар и Микаэль устали молча ревновать своего солиста к ней и прибегнули к тяжёлой артиллерии. А именно — распустили среди своих друзей и фанатов слух, что Петер влюблён в неё. Нет, конечно, это было правдой! Вот только Петер до сих пор ей и не признался. Тиллю Матильда верила, но услышать правду из уст любимого ей было бы приятней. Но пока она не решалась открывать свои чувства, Петер тоже не торопился с признанием, пусть ему ждать тоже надоело — девушка чувствовала это, стоило им остаться наедине в тишине. Тогда Петер бледнел, осторожно брал её за руку и глубоко вздыхал, собираясь с силами. По всему его виду становилось понятно — он невероятно хочет сказать кое-что очень важное. В такие моменты Матильда замолкала, давая Петеру признаться спокойно — но в ту же секунду он выпускал её руку и с мрачным видом отмахивался, словно отгонял надоедливую муху. Первый раз он сделал так на кухне, заставив девушку понервничать. С тех пор прошёл почти месяц — до Рождества остались сущие пустяки. Видно, тот самый момент ещё не настал — и друг для друга Матильда и Петер оставались друзьями. Матильду такие отношения вполне устраивали, но в глубине души она не переставала надеяться, что рано или поздно Петер наконец-то заговорит. Однако сейчас он молча ел пирог и делал вид, будто ему нет никакого дела до Рейдара и Микаэля, стоящих в очереди к кофейному автомату. Неизвестно по какой причине гитарист и ударник решили перекочевать в столовую — наверное, хотели понять, на что тратит время обеда их солист. На переменах они с ним не разговаривали, давая ему спокойно побыть с девушкой. Но по тому, как холодно кивали парни, встречая их вдвоём в коридоре, Матильда понимала — с Петером её видеть не хотят. Петер же как будто не замечал их, но, невзирая на испортившиеся отношения с Рейдаром и Микаэлем, считал свою банду без названия на удивление сплочённым коллективом. Матильда вежливо молчала, не решаясь намекнуть любимому на презрительные взгляды его друзей в свою сторону — Рейдар и Микаэль с самого начала вызывали у нее антипатию, ведь они отбирали у неё Петера. Петер же чувствовал леденящее дуновение ревности с обеих сторон, и не удивлялся, что Матильда не спрашивает, как у него дела с одногруппниками — хотя постоянно держала его в курсе всех новостей своей группы. Историю с лифчиком замяли, но спокойнее от этого Матильде не стало — группа, и так смотревшая на неё свысока, стала считать девушку пустым местом. Это было ещё обиднее, чем терпеть травлю — с ней перестали здороваться и слушать её, не уступали мест и опасались садиться рядом с ней. И пусть даже Матильда была одной из лучших учениц, в таком окружении она замыкалась и боялась проронить хоть слово. Петер догадывался — любимая теперь считает себя во всём виноватой, и, сам огорчавшийся, когда видел её грустной, дошёл до чудовищной мысли. Не будь в его жизни Матильды, банда процветала бы. К счастью девушки, в какой-то момент музыка стала значить для Петера гораздо меньше прежнего — будь это иначе, он бы не ходил с ней обедать и не подвозил её после пар к порогу общежития. Бедная Матильда радовалась и такому вниманию. И пока за соседними столиками ворковали на новоязе влюбленные парочки, Матильда и Петер всё ещё неловко обрывали фразы и краснели, словно на первом свидании. В столовой шум стоял невыносимый — весь университет гудел и жужжал, обсуждая сессию и грядущие праздники, но даже если бы здесь было тихо, влюбленные всё равно не смогли бы связать двух слов. Глядя друг на друга, они думали лишь о любви, но раз безумно боялись об этом чувстве даже обмолвиться, приходилось искать более земные темы для разговора. — Ты, наверное, в общежитии будешь Рождество отмечать? — Чтобы его было получше слышно, Петер наклонился к Матильде так близко, что девушка видела каждую крошку сахарной пудры, налипшую на мягкий пушок над верхней губой, который Петер с недавних пор вздумал отращивать. В таком же пуху, как у новорожденного кролика, был подбородок — и выглядели эти попытки в брутальную бородатость очень смешно. Но Матильда не возражала — не хотела обижать любимого. — Похоже, что да, — девушка брезгливо надула губы. — Вибек у нас главный организатор праздников. Хорошо, что на Хеллоуин я работала — а то бы она и меня заставила отмечать. Сейчас-то будет не отвязаться, — грустно вздохнула она и отвела взгляд. Петер заметил, как напряжённо барабанят по столу её короткие пальцы с ярким маникюром, и без раздумий предложил: — А заваливайся на Рождество ко мне. Матильда метнула на него недоверчивый взгляд, в котором, однако, пряталась нескрываемая радость: — Ты разве не с друзьями отмечаешь? — Они к предкам поедут, — отмахнулся Петер и многозначительно прибавил, — ещё Тилль обещал приехать. Матильда не решилась сказать, что Рождество ей хотелось бы провести только с Петером, но раз и Тилля она была не прочь увидеть, пришлось приврать: — Вообще я хотела увидеться на Рождество со своим учителем музыки, но он, наверное, как всегда, найдет отговорку, чтобы оттянуть встречу. Так что давай у тебя, — прибавила она и чуть улыбнулась. — Вот и отлично! Мама против гостей точно не будет! — радостно воскликнул Петер и шёпотом прибавил, наклонясь к ушку подруги, — ты ей понравилась. И твой торт тоже. Матильда слегка покраснела и отвела взгляд на оригами из салфетки, которое пыталась сложить весь обеденный перерыв. Это были очень хорошие новости. Хотя, положа руку на сердце, она об этом догадывалась. Это Петер был из недальновидных. Только вот что он хотел сказать ей тогда, когда стоял в прихожей, сжимая дрожащими пальцами банку клубничного энергетика, Матильда до сих пор понять не могла. Вернее, предполагала, но всё, что приходило на ум после того воспоминания, твердило об одном — о любви. О том, что ещё давно писал ей Тилль, называя своего любимого друга стеснительным. Но даже если бы это было правдой, Матильда хотела бы услышать признание из уст Петера — иначе получался какой-то затянутый спектакль, который они неумело разыгрывали втроем. И узнать концовку этого спектакля хотелось бы уже поскорее. — Ладно, я, наверное, пойду, — Матильда приобняла рюкзачок, как делала всегда, собираясь уходить, и извиняющимся тоном шепнула, — английский. У нас сегодня контрольный тест, хочу ещё подготовиться. Лицо её при этом так омрачилось, что Петер вздумал, будто сейчас невероятно важно уточнить: — У вас же вёдет Сарториус, добрая такая? — Нет, я в группе для особо одаренных, — возразила Матильда с саркастичной улыбкой, — у Баум, которая злюка. — Ну, удачи тебе, — с английским проблем у Петера не было, однако волнение Матильды он вполне разделял. Госпожа Баум, холодно-спокойная женщина с нарисованными на бледном лице красными губами, пугала даже магистров — взрослых господ и дам. Что уж говорить про первокурсников! — И тебе тоже. Не напорись там на Кульмана, — ласковое напутствие от нее звучало смешно, и Петер улыбнулся. Сегодня он был в самой огромной из своих толстовок — строгого черного цвета и разнузданного мешковатого фасона. По форме всё правильно, а по сути — издевательство. Вот чему Матильда так хитро улыбалась. Петеру захотелось поцеловать её. Но даже думать о таком в их положении было ещё рановато. Ведь он так и не признался… Но он очень надеялся признаться и хотел этого так же сильно, как когда-то — татуировку. А если Петеру чего-то хотелось, он никогда с этим не затягивал. Однако признаться в любви оказалось сложнее, чем объяснить матери, почему именно сейчас ему нужна татуировка. Юноша приготовил все слова, которые должны были помочь ему объясниться — но сколько раз он ни собирался, неловкость оказывалась сильнее и кляпом затыкала ему рот. И признание приходилось откладывать. Это было невыносимо — ведь Петер прекрасно видел, как Матильда смотрит на него. «У нас же всё взаимно! Почему же мы продолжаем молчать?» — Петер проглотил последний кусочек шарлотки и, поднявшись, раздраженно вздохнул. Неделю спустя Матильда на подкашивающихся ногах вышла из кабинета английского языка, сжимая зачетку в потной ладони, и прислонилась к холодной стене. Краем уха она слышала, как одногруппники, пережившие экзамен у госпожи Баум, бурно обсуждали, где будут отмечать окончание сессии. Девушка-то уже всё обдумала и ждала Петера, который обещался забрать её после занятий. Когда колени перестали дрожать, а мысль о том, что английского не будет до самой весны, Матильда подуспокоилась и вспомнила, что зачетки нужно отдать старосте — Паулина как раз ходила между одногруппников, и вид у неё, как всегда, был какой-то потерянный. Матильде даже заговаривать с ней было не надо, чтобы понять — староста, которую все избрали образцом для подражания, непременно пойдёт отмечать с остальными. И для порядка же деликатно уточнит, забирая зачетку: — Пойдешь с ними? — Губы, накрашенные малиновой помадой, улыбались, но взгляд водянистых голубых глаз оставался по-прежнему далеким и невероятно тоскующим. Конечно, Паулине и на каникулах придётся заниматься никому не нужной и изматывающей работой: писать декану, преподавателям, одногруппникам. И вряд ли она отдохнёт на этой попойке в соседнем баре — прозрачное лицо старосты источало лишь желание остаться в полном одиночестве и ни с кем не разговаривать ближайшие лет так сто. — Нет, — Матильда ободряюще ей улыбнулась, но Паулина была настолько измучена, что не заметила этой улыбки. Однако по тому, как она кивнула в ответ, стало понятно — за отлынивание от коллективной попойки Матильду не осуждают. Получив добро — хотя можно было его и не спрашивать — Матильда со спокойной совестью спустилась в гардероб, где Петер обещался ждать её. Как человек обязательный, он был уже на месте — девушка загодя узнала его и хихикнула, увидев возлюбленного за странным занятием: Петер, уверенный, что никто его не видит, стоял перед высоким, почти до потолка, зеркалом, и смотрел на себя с таким упоением, какое никогда не встречалось на лицах одногруппниц его милой, когда они поправляли прически и проверяли, по-прежнему ли безупречно лежит макияж на густо накрашенных лицах. Девушка бы не удивилась, если бы Петер ещё и шептал себе под нос что-нибудь умильное. Но полюбоваться на любезного сердцу кривляку ей не удалось — Петер очень хорошо слышал и, стоило Матильде сделать шаг вниз по лестнице, с невозмутимым видом отвернулся от зеркала, а потом и вовсе исчез между вешалками. — Как английский? — осведомился Петер, вынырнув из-под чьей-то пушистой шубки, и протянул Матильде её розовую куртку. Когда нужно, он умел быть джентльменом. — Я от страха там чуть не сдохла, — призналась она и усмехнулась. На самом деле всё было не так плохо. Куда больше внимания сейчас заслуживал Петер, румяный от волнения, и его шапка. Матильда впервые видела его в шапке. Шапка была самая обыкновенная, что не мешало девушке изумленно рассматривать её, словно антенну на голове у пришельца. Раньше он удивлял девушку своей нечувствительностью к холоду, и только если в лицо дул ветер, надевал капюшон. Что же это с ним случилось? — На байке по снегу ездить невозможно, — поймав её взгляд, Петер натянул шапку покрепче на уши. — Ты не против, если мы пройдёмся пешком? Тут до моего дома недалеко. А если замерзнешь, — он покосился вниз, боясь снова увидеть жуткие прозрачные колготки, и, поняв, что в брюках Матильде ничего не грозит, прибавил спокойнее, — сядем на автобус. Странное сочетание «пройдёмся пешком» немного поцарапало Матильде уши, словно прозвучало из уст иностранца, но это была такая мелочь, что девушка согласно кивнула и протянула Петеру руку. Тот изумленно и чуть испуганно отдернулся, но всё же взял руку Матильды в свою — очень бережно и осторожно, и, держа её руку, словно та была отдельным и очень хрупким предметом, направился к лестнице — прямо, как деревянный солдатик. Девушка вполне понимала, что именно его так напугало в её руках, и обхватила ладонь Петера покрепче. Он просто никогда не держал девушек за руку, только и всего. — Здорово они конечно придумали, — оглянувшись на университет, процедил Петер, — поставить последний экзамен прямо на Рождество!  — Вообще-то и у меня сегодня день рабочий, — устало вздохнула Матильда, украдкой взглянув на зеленую русалку, которая заманчиво улыбалась с другой стороны улицы. — Но мои коллеги не захотели лишать ребенка праздника и разрешили повеселиться. С отработкой потом, конечно. — Интересно, а Тилль сегодня тоже работает? — Петер смотрел себе под ноги, и вопрос прозвучал тоже откуда-то снизу. — А то я с утра его жду… — Без понятия, честно, какой график у татуировщиков, — Матильда поморщилась, увидев, что её белые ботинки хлебнули порядочно мокрого снега, и презрительно выплюнула новоязовское слово, — когда я жила в Берлине, он целыми днями шатался по улице со своими drugs. А ведь она никогда не задумывалась, что среди этих drugs мог быть и Петер… Конечно, не задумывалась — ведь она не только не присматривалась к окружению Тилля, но и долгое время стороной обходила все места, где он мог появиться. Матильда всё ещё не могла простить ему бессовестное сталкерство — даже теперь, когда Тилль смирился с вечной френдзоной и даже не вспоминал о том, что совсем недавно любил её. А Матильда, в свою очередь, нисколько не жалела, что тем судьбоносным вечером решила подойди не к Тиллю, а к чужаку в клетчатой кепке, который дал ей шанс на новую жизнь. Шанс уехать, поступить в университет и познакомиться с Петером. Вряд ли Тилль, этот ревнивец, стал бы знакомить её со своим лучшим другом! Но Матильда вовремя себя одёрнула — всё-таки, нет смысла судить мужскую дружбу, если ты женщина — и сдержанно уточнила, глядя на носки своих белоснежных ботинок, черпавших хлюпающий снег острыми носами: — Твоей мамы тоже сегодня дома не будет? — Вообще ей сегодня дали выходной: как понимаешь, из меня помощник, тем более в подготовке к празднику, такой себе, — признался Петер с веселой усмешкой, — но ты не переживай. Она, когда я дверь в свою комнату закрываю, меня не трогает. Да и она знает, что ты сегодня в гости придёшь. Кстати, — он остановился, заметив тот самый продуктовый с диковинными энергетиками, — может, возьмем чего-нибудь? Мы же до глубокой ночи сидеть будем. «Может, ты останешься у меня ночевать?» — хотел спросить он, но прикусил язык. Как бы Петеру не хотелось ускорить их сближение, для таких предложений подходящее время ещё не настало. — А Тилль ничего не обещал привезти? — сказать по правде, идти за продуктами после университета Матильде не очень-то хотелось. Но Петер схватил её за руку покрепче и потащил к продуктовому, на ходу оправдываясь: — Если он привезёт то же, что и в прошлый раз, я за себя не отвечаю! — А что он привёз в прошлый раз? — удивленно приподняла брови девушка, увидев на лице возлюбленного самую настоящую панику. — Вино, — сокрушённо выдохнул Петер, когда они перебежали дорогу и остановились на маленькой площади у магазина. — Выпили на двоих целую бутылку. Тилль-то ничего, а вот мне было хреново… Нет, я не буяню и не горланю песни, как некоторые, но когда ноги заплетаются и язык отнимается, удовольствия мало, — морщась от отвращения к самому себе, отмахнулся он и взмолился, — Поэтому, давай, пожалуйста, возьмем газировку? — Ладно. Мне, как всегда, «пину коладу», — согласно пожала плечами Матильда и придержала дверь своему тщедушному кавалеру. — А ты не хочешь чего-нибудь поинтереснее в честь праздника? — Оказавшись в своей пузырящейся стихии, Петер оживился. — У этой фирмы много вкусных газировок. Смотри, «Секс на пляже», «Чёрный Джек»! — Петер, но это же просто газированный персиковый и вишневый сок, — рассмеялась Матильда и сняла с полки свою любимую ананасную газировку, — хотя ладно, давай возьмем. Они как раз недорогие. Заодно и Тилля приобщим к нашему газированному братству. — Он за здоровое питание, — фыркнул Петер, схватив одной рукой две бутылочки — Матильда так и не поняла, как он это сделал, — пьет только пиво. Похихикав над другом, который выбрал здоровый образ жизни, влюблённые взяли пиццу в отделе полуфабрикатов — хотя Матильда догадывалась, что дома их точно накормят. Но Петер переживал за Тилля. Держался он весело и болтал без умолку, но Матильда чувствовала — ожидание гложет его. «Похоже, они с Тиллем были довольно-таки близки, — догадалась она, видя, каким воодушевлением загорались глаза Петера при воспоминаниях о друге, — только почему Тилль мне не рассказывал, что знает такого милого молодого человека? Боялся, что тогда снова придётся меня ревновать?» — Так ты говоришь, он ближе к ночи приедет? — на мгновение отвлекшись от запутанной истории их треугольника, спросила Матильда так же беспечно, как чирикали воробьи на лысых кустах сирени — день выдался не по-зимнему теплый.  — Обещал в девять, и ещё просил, чтобы мы встретили его на вокзале, — припомнил Петер, глядя на небо. — Я маму предупредил, поэтому она согласилась отпраздновать у подруги, а нам, похоже, накроет детский стол. Она знает, что мы полюбасу будем шуметь и слушать, как она говорит «кричалки», поэтому согласилась уйти. Сейчас-то она дома ещё, да и до самого праздника далеко, — он пожал плечами, окидывая ищущим взглядом скучную серую улицу — жители Потсдама как будто и не знали, что на большой земле сейчас всё густо разукрашено к Рождеству. — Мировая она у тебя, — улыбнулась Матильда, а сама вздрогнула, вспомнив родителей. Петер обеспокоенно оглянулся, заглядывая ей в глаза, и сжал её руку покрепче. Остаток пути они прошли в полном молчании. Жизнерадостное чириканье вездесущих воробьев казалось даже лишним в умиротворяющей тишине, что окружала молчащих влюбленных. Лишь болтливому Петеру молчание было в тягость — Матильде показалось, что он испытал облегчение, когда, открыв дверь дома, сунулся в коридор с криком: — Мам, я с подругой! А Матильде стало немного обидно оттого, что её считают всего-навсего подругой. Пусть даже она была в курсе настоящей сути вещей, о которой не подозревала даже мама Петера. Госпожа Тэгтгрен суетилась на кухне, и, увидев Матильду, улыбнулась коллеге по цеху. Девушка же оглянулась, припоминая, как они с Петером, казалось, целую вечность назад готовили здесь торт — и за месяц тут ничего не изменилось. Дома у Петера тоже ничего не напоминало о рождестве. Ни колокольчиков, ни даже простеньких мишурных гирлянд — коридор с рыжими стенами выглядел по-прежнему обычно. И только на кухне незнакомо, но по-праздничному вкусно пахло. То, что готовила госпожа Тэгтгрен, показалось Матильде чуть ли не подозрительным — когда девушка изучала праздничные блюда, то ровно ничего не слышала об обычае немцев готовить на Рождество солёную сельдь и… — Что это такое? — спросила она, увидев в стеклянной форме, которая когда-то служила для торта, прозрачный мясной студень не слишком аппетитного вида. — Холодец, — удивившись вопросу гостьи, флегматично ответила женщина. Похоже, для неё в мясном желе не было ровно ничего необычного. Матильда, привыкшая к макаронному салату и запеченной утке с кнедликами, никогда не видела подобной еды, и, присмотревшись к студню, впервые задумалась о том, чего раньше не подозревала: «Неужели это какая-то другая национальная кухня? Но почему? Петер, хоть и говорит всё время «чего» вместо «что», вряд ли может быть иностранцем. А выговор у него и вправду странный». — Холодец? — оживленно переспросил Петер, влетев на кухню маленьким черным торнадо, и повис на шее мамы, которая невозмутимо натирала сыр, — а картофельная запеканка будет?  — Анчоусов я не нашла, поэтому сделаю её с сардинками, — улыбнулась та и повела плечом, чтобы Петер отпустил её. — Идите, занимайтесь, у меня всё почти готово уже. — Мы тихо, — пообещал Петер, и, стянув с большого блюда ломтик буженины, кивнул Матильде. Да, делать им тут было больше нечего, только если мешаться — девушка поняла это, взглянув на прощание в безмятежные светлые глаза госпожи Тэгтгрен. Тэгтгрен… Какая странная фамилия. В комнате Петера, под строгими взглядами смотревших со стен Мэрилина Мэнсона и Йокима Бродена, Матильда почувствовала себя немного спокойнее. Если бы тут ещё было бы не так тесно! Пришлось переминаться у двери, пока Петер, взгромоздив рюкзак на кровать, разбирал покупки — достал три бутылочки с газировкой, посмотрел на них, что-то прикидывая, и положил обратно. — До праздника ещё долго, а это специально для нашего «детского стола», — пояснил он разочарованно вздохнувшей Матильде и взял с кресла плед. — Пошли на балкон пока? Холодный балкон, куда Петер так старательно зазывал любимую последнее время, оказался всего лишь застекленной лоджией, но очень уютно обставленной — закутавшись в заботливо поданный плед, Матильда села на лежавшую в углу пухлую подушку, и оглянулась. Как и на всех балконах, здесь был бетонный пол и стены, отделанные мелкими квадратиками плитки. Но Петер принес сюда кое-что своё. Например, плакат с какой-то не то финской, не то шведской группой — судя по тому, какими окладистыми бородами и длинными волосами отличались её участники. Лицо солиста было густо закрашено синей шариковой ручкой — должно быть, он уже умер. Название Матильда не смогла прочитать. — Я их раньше слушал, — вздохнул Петер и красноречивым жестом вытащил из кармана брюк зажигалку. — Не возражаешь? — Нет, — девушка светло улыбнулась, заметив на полу рядом с собой поднос с пепельницей и открытой пачкой сигарет — несмотря на въевшийся в металлические бортики подноса пепел, он, должно быть, служил ещё и столом. — Пожалуй, я тоже буду. Как уехала из Берлина, не курила, — призналась она и взяла сигарету. — А давно ты уехала? — Петер подпалил свою сигарету, и, крепко сжав ее в губах, поднёс дрожащий на мгновенно обуглившемся конце огонек к сигарете Матильды. Он сидел напротив, но балкон был таким узким и коротким, что влюбленные долго не могли удобно устроиться и путались в ногах друг друга. Петер холода не боялся, но кончики пальцев у него всё же подрагивали — Матильда сомневалась, что это от холода. — Весной год будет, — неохотно ответила она и закурила. Давно забытый запах дыма обжёг ноздри, прокатился во рту острой, как паприка, волной — она чуть не закашлялась, но сдержалась, боясь опозориться перед любимым, и равнодушно прибавила: — И знаешь, не скучаю ни капельки. — Даже по Тиллю? — усмехнулся Петер, выпуская в полоток столб дыма, стряхнул на поднос пепел, и немного ревниво пробормотал под нос: — Он говорил, был влюблен в тебя. — Как ни странно, но нет, — ответила Матильда немного насмешливо и кокетливо выдвинула вперед губы, выдыхая дым. — Мне Тилль тоже много всего рассказывал. Это правда, что ты ему нравился? Петер растерянно опустил глаза и принялся разглядывать сигаретную пачку так внимательно, словно золотой картонный верблюд мог ответить на это. Уши у него так покраснели, что Матильда ощутила себя даже неловко и захотела отмотать время назад, лишь бы не задавать этот вопрос. Петер мялся, пыхтел зажатой в зубах сигаретой, пока не выдавил: — Ну, нравился. На мгновение Матильда испытала укол разочарования — сама она относилась ко всяким меньшинствам спокойно и улыбалась, когда представляла Тилля и Петера вместе. Парочка из них вышла бы весёлая. Петер, похоже, так не считал, отчего Матильда не торопилась замолчать: — Забавно оказалось, что Тилль немного би — представь, как он удивился, узнав, что обе его любви теперь вместе.  — Ага, — отозвался Петер угрюмо, и тут же предложил, желая как можно скорее забыть об этом разговоре: — Ты как-то спрашивала, что хочешь послушать мою музыку. Я наушники сейчас принесу, если у тебя желание не пропало, давай? — Я этого как бы целый месяц хочу! — Матильда рассмеялась, а Петер от таких слов покраснел ещё гуще, и, лишь бы не провалиться сквозь землю ненароком, вернулся в комнату. О том, чтобы спеть Матильде вживую, под гитару, он даже не думал, хотя бросил извиняющийся взгляд на инструмент. Если бы он взял гитару в руки, то умер бы от стыда — потому что если в гараже, чувствуя ободряющие взгляды Рейдара и Микаэля, Петер ещё мог терпеть свой голос, то дома не выдерживал в своём исполнении даже двух куплетов. И присутствовать при живом исполнении Матильде явно не стоило. «Может, когда мы станем поближе, то в другой раз, — решил он, достав плеер и наушники, и зажурился в панике, — да я даже перед посвятом так не волновался!» Когда он вернулся на балкон, Матильда, тосковавшая в одиночестве целую минуту, не смогла не заметить, как дрожат у Петера конечности. Казалось, притронься к нему, и он развалится на мелкие кусочки. Но юноша вполне уверенно опустился на пол, протянул возлюбленной наушник и принялся нервно давить на кнопки плеера — видно, искал самую достойную песню. И как назло, ни одна не казалась ему хотя бы приемлемой — одна некрасивая, вторая слишком громкая, а в третьей просто отвратительный текст. Да и выбирать было не из чего — альбом Петер со своей бандой написал всего один. Наконец, не выдержав ожидающего взгляда Матильды, он решился, и, зажмурившись, включил первую попавшуюся композицию. Девушка вздрогнула — весь этот месяц она готовилась услышать что-то такое же легкое и мелодичное, как песня, которую Петер исполнял на посвяте — и совсем не ожидала оказаться под шквалом агрессивных, ревущих, как зимняя пурга, звуков. А над всем этим — такой же злобный хриплый голос, где она с трудом уловила знакомые нотки. И что показалось ей самым странным, когда она освоилась в этом бушующем мире — в песне не было никакой дисгармонии. Наоборот, она была написана по всем правилам искусства — значит, пять лет музыкальной школы действительно пошли Петеру на пользу. Матильда приветливо оглянулась на возлюбленного, надеясь увидеть в его лице гордость за такую классную музыку — но Петер сидел, закрыв лицо руками, и меньше всего сейчас хотел слушать критику. Поэтому переключил на следующую песню, что мало отличалась от первой. И это Матильде не слишком понравилось. Сказать по правде, она и от музыки была не в восторге. Но чувствовала — ценитель нашёл бы эти воинственные гитарные риффы и истеричные вопли прекрасными. Петер же понял, что третьего номера ему будет не выдержать, и, когда песня закончилась, выключил плеер, и, весь красный, подтянул колени к пылающему лицу. Будь он раком-отшельником, то забрался бы в самую глубь своей раковины и ещё бы створку закрыл. Но он был человеком, и поэтому пришлось ради порядка робко выглянуть и спросить: — Как тебе? — Она такая… — Матильда возвела глаза к потолку, и прикусила губу, подбирая подходящее слово, — дикая. Но мне нравится. Так смело и необычно звучит! Если честно, я подобного никогда не слышала. В глубине души Петер с огромным облегчением выдохнул. Но в реальности подумал, что правильнее будет сесть ровно и с безразличным видом бросить: — Да ну, это обыкновенный дэд-метал. Таких групп, как моя, целая комната — видела же ты мои плакаты. — Думаешь, я что-то в этом понимаю? — Матильда улыбнулась его запоздалой попытке изобразить пресыщенного славой знаменитого рокера, чем заставила Петера поникнуть и пояснить самыми простыми словами: — Ну, это рок, только с дикими воплями, как боевые кличи у семейки Аддамс, смотрела, наверное? А вообще жалко, что в музыкальных школах не учат различать, скажем, пауэр-метал от глэм-рока, например. Я вот пять лет в музыкалку ходил, а в результате только умею отличать Гайдна от Моцарта. И зачем мне в классической музыке разбираться — непонятно. — Да, было бы здорово во всём этом разбираться, даже если просто слушаешь музыку. Но когда начинаешь с классической музыки, то потом у тебя уже есть вкус и чувство прекрасного — легче отличать хорошую музыку от плохой. Ведь не весь рок идеален. — Ну да, большая часть блэк-метал групп прошла мимо меня белым шумом, — согласно поджал губы Петер. — Но подожди, ты так правильно всё говоришь, словно тоже училась в музыкальной школе. — Нет, так, как ты, я музыке не училась, — она виновато пожала плечами. — Но учитель у меня был хороший. Правда, мы больше разговаривали, чем играли. Вот и знаю много всякого. Только про то, как пишется музыка, учитель мне не рассказывал. А ты это знаешь. Это круто. — Ну, я писал нотные диктанты на отлично, — сознался Петер и запалил сигарету в надежде успокоиться. — Все учителя говорили, что у меня есть слух и чувство ритма, и даже лучше, чем у других учеников, хотя на пианино я играл из рук вон плохо. На гитаре-то я потом научился, когда бросил музыкалку. Терпеть фортепианную музыку не могу. А на гитаре всегда хотел играть. По композиции я, кстати, был первым, но никому из преподов не нравилось моё желание научиться петь. Они говорили, с моим голосом — вернее, с его отсутствием, и пытаться не стоит. Обидно, знаешь ли! Я на них обиделся и решил доказать, что я всё могу, и стал сам учиться. Слушал дэд-метал, подпевал, пытался подражать, а когда понял, что получается чуть похуже, чем у моих кумиров, понял, что можно попробовать и группу сколотить. У нас в городе был рок-магазин, я там повесил объявление, что мне нужен гитарист и клавишник. Так и познакомился с Рейдаром и Микаэлем. У нас ещё Ларс был кандидатом в ударники, но моя музыка ему не нравилась, он и ушёл. Они трое мне твердили, что нормально я пою только на студийках, но когда я попросил их спеть вместо меня, они так застеснялись! Так я и остался солистом. А кому не нравится, могут не слушать. Надеюсь, тебе понравилось? — Да, — Матильда кивнула, но, даже увидев, как расцвел Петер от этого короткого слова, не смогла удержаться от критики, — голоса у тебя может и нет, но петь ты умеешь. Это правда. Только почему ты поёшь на английском? Немецкий ведь круто звучит. Хотя понимаю, для вас, рокеров, немецкий — это язык плебеев. Это как в эпоху барокко все композиторы писали оперы на итальянском, и только Моцарт «Волшебной флейтой» сделал прорыв. Петер шумно выдохнул и отвернулся. Сигарета медленно тлела, но он не думал курить. Матильда нахмурилась в ожидании. А Петер, когда пауза начала казаться затянувшейся, произнёс медленно, словно хотел заставить любимую ещё раз задуматься о так смущавшем её странном выговоре: — Так я не местный, и по-немецки говорю плохо. Его тихие слова ещё долго висели в сигаретном дыму, как длинная нота, зажатая педалью пианино. Но Матильда не сразу догадалась о подтексте и беспечно отметила: — Но ты говоришь хорошо. Без акцента почти. На щеках Петера появились напряженные ямочки — он и не подозревал, что его любимая окажется такой непонятливой. Он раздраженно втянул в себя струю никотина и выдохнул вместе с дымом: — В жизни одно, а песни писать — другое. Там же надо, чтобы всё было в рифму, а в немецком я столько слов не знаю. Но Матильда не поняла и на этот раз. Петер с силой затянулся. Храбрости категорически не хватало. И через ещё более невыносимую паузу признался, чувствуя, как на плечи наваливаются неподъемной тяжестью горы: — Мы с мамой из Стокгольма сюда переехали. Матильда стыдливо поджала губы — наконец-то ей стало всё понятно. Она внимательнее обычного посмотрела на возлюбленного, который внезапно оказался шведом, но Петер по-прежнему оставался собой, и все слова, что он говорил до этого, казались куда более обычными, чем саксонский диалект. Но Матильде нужно было время, чтобы с этим примириться — она вздохнула и взяла из пачки вторую сигарету — недаром же у индейцев молчаливый перекур значит больше, чем тысяча слов. — А ты какую музыку любишь? — внезапно поинтересовался Петер, глядя в небо за форточкой. — Бритни Спирс и Рианну, — застыдившись своих незамысловатых вкусов, Матильда покраснела и виновато оглянулась на Петера. Она совсем не была готова к тому, что любимый решит её приободрить: — А Тилль вообще последнее время Эминема слушает, но это не мешает нашей дружбе. Вот нисколечко! По-моему, национальность и музыкальные вкусы — это последнее, на что надо обращать внимание, когда любишь. Кстати, — эти внезапные переходы напрягали Матильду по-прежнему, — пошли поедим? Мы же не обедали, а Тилля нам ещё долго ждать. — Пошли. Заодно балкон проветрим, а то тут уже дышать невозможно, — Матильда потушила сигарету и поднялась. Затекшие ноги отозвались протестующим скрипом. Когда они появились на кухне, довольные и любопытные, от Матильды не укрылось, как госпожа Тэгтгрен потянула носом, словно принюхиваясь, и открыла форточку. Девушка незаметно наклонилась к Петеру — неужели они оба так пропахли дымом? — и чуть не закашлялась. Госпожа Тэгтгрен же этот жест заметила, улыбнулась, как ни в чем не бывало, и пригласила молодёжь за стол. Матильда тут же потянулась к холодцу — ей не терпелось узнать, каковы на вкус все эти диковинные блюда. Какая это кухня, она теперь знала. Но только она поддела лопаткой нарезанное кубиками желе, то дёрнулась, услышав безмятежный вопрос:  — Матильда, так ты, значит, на кого учишься? Девушка растерянно оглянулась на Петера, будто он мог ответить вместо неё. Но он конфузился не меньше и поспешно опустил взгляд на свою запеканку. Он знал, как мама любит расспрашивать всех его друзей, а теперь раздраженно крошил вилкой запеканку и злился на себя, что не предупредил Матильду об этом. Госпожа Тэгтгрен упорно не понимала, чем простой вопрос так смутил и без того странноватую девушку, и продолжала выспрашивать: как она учится, с кем дружит, чем занимается, и, разумеется — как и где она познакомилась с Петером. Последний вопрос почему-то оказался самым простым. Только вот Петер густо покраснел и решил сделать вид, будто здесь его нет. Стыдиться ему пришлось недолго — вопросы иссякли, и рождественский ужин вернулся в привычное русло — спокойное и весёлое. Матильда окончательно расслабилась и наслаждалась шведской кухней, а Петер нет-нет, да и заглядывал украдкой в телефон — проверял, не пишет ли Тилль. Видно, были его мысли совсем далеко, на Потсдамском вокзале — так часто он смотрел на часы и жалел, что медленно тянется время. Петер всё ждал заветной смски. А Тилль, похоже, и в поезд ещё не думал садиться. Просидев за столом битый час, Петер тоскливо взглянул на рисовый пудинг, возвышавшийся посреди стола снежной горой, и в который раз протянул руку к карману — там что-то зажужжало и тут же сникло. Матильда оглянулась к нему, решив, что праздничные карамельки ещё подождут — и, увидев, каким волнением загорелись глаза Петера при виде уведомления о новом сообщении, взволновалась сама.  — Ну как, не едет ещё твой Тилль? — осведомилась госпожа Тэгтгрен немного ехидно, увидев, как Петер сосредоточенно глядел в экранчик телефона, забыв про стынущую рыбу на своей тарелке. Он медленно поднял голову и хитро сощурился:  — Подъезжает. — И через паузу, тягучую, как ириска, которую Матильда валяла во рту, прибавил заискивающе, — мы пойдём его встречать, ладно?  — Ну, идите, — женщина пристально оглядела молодых людей, словно прикидывала, можно ли их выпускать на ночь глядя одних, и кивнула. — Только возвращайтесь поскорее, я ещё подарки для вас приготовила! Потсдам — городок тихий, но почему-то, оказавшись на тёмной безлюдной улице, влюбленные ощутили одинаковую тревогу — и, переглянувшись, поняли, что это не от волнения перед встречей с лучшим другом. Матильда невольно сжала крепкую ладонь Петера сильнее, хотя и для него, и для неё самой в ночных прогулках не было ничего пугающего. И всё-таки, пусть до вокзала было недалеко, им обоим захотелось поскорее вернуться домой к рисовому пудингу и доброй госпоже Тэгтгрен. «Вот бы хоть кто-то мимо прошёл», — беззвучно взмолилась Матильда, провожая взглядом желтые квадраты окон, словно наклеенные на стены густой темноты. Но местные жители сейчас праздновали дома и ели утку с яблоками — никто из провинциалов, будучи в здравом уме, не сунулся бы на улицу в разгар праздника, тем паче в такой мрак. Однако когда на другом конце длинной улицы появился некто высокий, спокойнее Матильде не стало. И Петеру тоже — он вцепился Матильде в руку, будто искал защиты, и оттащил её в темноту. Так они и замерли, прижавшись к стене — девушка хотела спросить, отчего они не идут дальше, а Петер зашипел сквозь зубы и яростно завертел головой, явно намекая на любителя ночных одиноких прогулок и развевающихся пальто. Что его так напугало в этом типе, Матильда не поняла, но то, что шёл этот мужчина именно к ним, напугало её не меньше. А стеклянный блеск бутылки, которой прохожий беспечно размахивал, делало его ещё более страшным. Да и сам, невзирая на то, что старался прямо держаться, пошатывался. А пьяницы вызывали у Матильды беспричинный ужас. Прохожий, явно уже успевший отметить Рождество, угрожающе раскачивался, словно фонарный столб в ураган, но теперь уже влюбленные не сомневались, что он обязательно к ним привяжется. Непонятный страх сковал им руки и ноги — даже Матильда, бывшая посмелее, не могла издать ни звука, и испуганно дёрнулась, когда Петер шепнул ей в ухо:  — Если чего случится, беги на вокзал. Но смысл его слов дошел до девушки лишь тогда, когда в круге света от фонаря появились рыжие потертые ботинки прохожего. Теперь разговаривать было уже поздно. Матильда прикусила губы, не в силах оторвать взгляд от этих ботинок — смотреть на лицо она боялась — и встрепенулась, стоило прохожему насмешливо что-то сказать на незнакомом ей языке. В том, что обращался незнакомец к Петеру, она не сомневалась и знать не хотела, что он говорил. И так было понятно — бежать от него надо. Но ноги от страха приросли к земле, как приваренные. Девушка бы так и стояла, если бы Петер вдруг не оттолкнул её от себя. Значить этот жест мог только одно — Матильда сорвалась с места и бросилась в сторону вокзала. И хотя паника душила её, она не смогла не обернуться. Лучше бы она этого не делала. Ведь последним, что она увидела, была зеленая бутылка, которую незнакомец обрушил Петеру на лицо.

***

Вспомнить всё, что случилось после зловещего сверкания зелёной бутылки, Матильда смогла только на следующий день, когда утром сидела в больничном коридоре. Всю ночь она не спала, и теперь дремала, уронив раскалывающуюся голову на плечо застывшего изваянием Тилля. Госпожа Тэгтгрен в больницу приехать не смогла — посреди ночи ей пришлось ехать в полицейский участок, чтобы встретиться там со своим мужем. Да, отцом Петера оказался тот самый прохожий в потертых ботинках — Матильда поняла это, когда, прибежав с вокзала вместе с Тиллем к месту драки, увидела незнакомца, который с прежней пьяной беспечностью подкидывал в руке горлышко разбитой бутылки и брезгливо смотрел на Петера, неподвижно лежащего на асфальте. Подойдя ближе, девушка не смогла сдержать перепуганного вопля — ведь лицо у Петера было разбито в кровь. А при виде разлетевшихся вокруг зелёных осколков объятая паникой фантазия девушки сама дорисовала отвратительную картину. Тилль тогда едва успокоил рыдающую от ужаса подругу, но потом Матильда долго упрекала себя, что не позвонила в полицию, пока бежала на вокзал. Они могли бы успеть, могли бы всё предотвратить… Тилль слушал это бессвязное бормотание, перемежающееся судорожными всхлипами, а сам набирал номер скорой. Он понимал, что изменять прошлое тут нет смысла. Был смысл действовать. В этом он и пытался убедить Матильду, пока они в больнице ждали вердикта врача, и железные сиденья казались им обоим утыканными гвоздями. И хотя Матильда с трудом сохраняла сознание и думала лишь о том, что сейчас за белыми дверями делают с её любимым, но убедилась, что Тилль по-прежнему любит её. Любит Петера. Любит их обоих одинаково сильно — иначе бы он не приехал. Не согласился бы пойти за ней. И не сидел бы сейчас рядом. В палате, куда их пригласила почерневшая после бессонной ночи сестра, жилой оказалась лишь одна койка — та, где лежал Петер, белый и оцепеневший, как покойник. Сестра предупредила их, что больной в сознании — только улыбаться ему пока нельзя, да и любые эмоции проявлять вообще нежелательно. И только подойдя ближе, Тилль и Матильда, измученные и растерянные, поняли, почему. Всё лицо Петера, иссеченное тонкими стежками прозрачных нитей, было изуродовано — щека вспорота, бровь рассечена, кожа на скулах содрана, на губах засохли кровавые корки, под глазом налился кровью синяк, другой глаз обклеен пластырем. Видеть это было жутко. Но он не умер и, едва заслышав знакомые шаги, раскрыл веки и с недоумением взглянул на друзей — видно, не понял, почему они не глядели ему в глаза, а лишь искоса щурились, словно пугались смотреть на него. Растерявшись, Петер неуклюже вытащил руку из-под одеяла и осторожно ощупал лицо — Матильда не могла не заметить, как карие глаза расширились в страхе, стоило рукам дотронуться до стежков на щеке. Петер зажмурился, словно швы были наваждением кошмарного сна, и в замешательстве взглянул на друзей. — Хирург обещал, что следов не останется, — приободрил его Тилль и чуть улыбнулся. Матильда редко видела его улыбающимся, и смогла лишь кивнуть. — У отца кольцо было, — шепнул Петер, осторожно наморщив лоб, — обручальное. Я только и помню, как оно блеснуло. И вот… щека, — проскулил он, как голодный щенок, и, зажмурился, боясь расплакаться. Матильда с Тиллем переглянулись, не зная, рассказывать ли ему все события ужасного Рождества, но Петер вспомнил сам: — Он бутылкой меня по лицу ударил, она и разбилась. А потом… — он замер, напряжённо глядя в противоположную стену, — протащил меня по асфальту. — А в остальном ты как? — поспешно спросил Тилль, не желая узнавать отвратительные подробности семейной драмы, и ухватил Петера за плечи. — Руки-ноги целы? Ты не переживай, — прибавил он не так уверенно, — это всё заживёт. Петер утвердительно прикрыл веки, для убедительности покрутив свободной рукой, и едва слышно пояснил: — Отцу больше не нравилось, что я похож на него. И он решил это исправить. Не веря своим ушам, Тилль и Матильда оцепенели и внимательней обычного присмотрелись к лицу Петера. Да, отец хотел сделать с ним лишь одно — изуродовать. — Ладно, — выдохнул Петер, не в силах терпеть трагическое молчание друзей, которые тут же заботливо наклонились к нему, и неловко приподнялся. — Я пока вас ждал, решил, что мне надо кое-что сказать вам обоим. Потому что если бы я умер, вы бы этого никогда не узнали. Короче, — заявил он, оглядывая друзей, сгорающих от волнительного ожидания, и нахмурив одну бровь, чтобы придать лицу хотя бы вполовину решительное выражение, на одном дыхании выпалил: — Матильда, я тебя люблю. Сказав это, он как-то сник и трусливо уставился на девушку, которая была так взволнована, что чуть не разрыдалась от признания, показавшегося ей совсем неожиданным. Но плакать перед двумя мужчинами и вообще поддаваться в такой момент чувствам Матильде казалось неприличным. Ей понадобилось время, чтобы взять себя в руки, улыбнуться сквозь всё-таки выступившие слезы и сказать: — Я и раньше об этом догадывалась. И ещё раньше сама хотела сказать, что люблю тебя. И буду любить тебя, даже если внешность не восстановится, — прошептала она, наклонившись к самому лицу Петера, который последний момент выпустил себя из рук и покраснел. И щёки его прямо-таки заполыхали, стоило Матильде спросить: — Эта татуировка с моим лицом — ты же набил её в знак того, что любишь меня? Петер хотел улыбнуться, но вовремя вспомнил про швы и твёрдо кивнул. А Тилль, наблюдавший за влюблёнными с доселе неведомым себе умилением, ласково и чуть горделиво усмехнулся: — А набил Петеру эту татуировку я. И я же свёл его с тобой. — И я тебе за это очень благодарен, — отозвался Петер. Теперь он с чистой совестью смог взять Матильду за руку и не боялся умереть при этом от стыда. — Ну что, Тилль, готов ты стать нашим ангелом-хранителем? — весело спросила Матильда, нежно поглаживая руку Петера в том чувствительном месте, где большой палец соединяется с кистью, и лукаво прибавила, — а мы обещаем остаться для тебя друзьями. Но не больше! — Если честно, я вас обоих друг к другу ревновал, — дружелюбно пробурчал Тилль, — но потом принял ваши отношения. Это было трудно, но знаешь, Матильда, я рад, что ты кого-то любишь. А то когда ты была одинокая, я очень переживал. — Но теперь-то ты спокоен? — уточнил Петер немного ревниво. — Да. И люблю вас обоих. Но уже как друзей! — Ну лично я против френдзоны ничего не имею, — Матильда похлопала его по плечу в знак утешения и снова обратила влюбленный взгляд на сияющего Петера. Некоторое время они молча любовались друг другом, забыв о всех опасностях, которые ещё недавно грозили им, как вдруг Петер с облегчением произнес: — А знаете, я рад, что гастроли нашего бродячего трио наконец-то закончились.