Крадущийся хаос
17 января 2021 г., 16:55
Долгое время они не пересекались. Гастер встретил её сдержанно, ничего не сказав, но, по всей видимости, был безусловно доволен таким исходом. Андайн и не стремилась завести разговор — внутри не утихала борьба, чувство ненависти к наставнику угасало с трудом, и временами ещё становилось почти невыносимым. Сутками напролёт девушка запиралась в своей комнате, с головой погружаясь в апатию, размышляя, плача и злясь, но постепенно справляясь с тёмными мыслями. Учёный и не тревожил её, и позволил себе явиться спустя целую неделю после возвращения. Поздним вечером, когда время уже близилось к полуночи, он открыл дверь комнаты, и, без тени усталости, решительно взглянул на ученицу.
— Собирайся и следуй к моему кабинету. — сухо проговорил он, одними глазами выдавая напряжение момента. — У меня есть для тебя подарок. Я бы даже сказал, вознаграждение, за твои старания, стойкость, и, несомненно, преданность нашему делу.
В этот момент Андайн словно вырвалась из глубоко сна, мысль о работе оживила её, и было сейчас безразлично — что стояло за этими словами на сей раз. Она вскочила на ноги, спешно приводя себя в порядок: небрежно поправила растрепавшиеся волосы, накинула новый рабочий халат, бросила короткий взгляд в зеркало, и быстрым шагом покинула комнату, даже позабыв потушить света.
Коридор проплывал мимо неё, зелёные отблески скользили по стенам и потолку, то ярче, то глуше, из сумрака в полумрак. Кафельный пол глухо отстукивал от железных подошв, руки в задумчивости были сцеплены за спиной, но жёлтый огонь в глазах был устремлён только вперёд. Необычайная ясность и лёгкость теперь чувствовались во всём теле. Решимость указывала путь.
Знакомый поворот, знакомые переходы, лифт, гудящий спуск сквозь скрежет шахты и уже давно знакомый зал. Знакомый почти по-домашнему. Удивительно, насколько же сильным, практически кровным, ощущалось единение с этим местом, где, казалось, уже и не отыщется чужого закутка. И затем — второй лифт, стремительный подъём, и ещё одно привычное местечко, коридор, в конце которого виднелись двери рабочего кабинета Гастера. Сюда она когда-то привозила на скрипучих койках мертвецов, забирая уже обезображенные останки.
Сейчас же двери были приоткрыты, ожидая её прибытия. Гастер стоял рядом с ними, в спокойствии скрестив руки на груди.
— Добро пожаловать, Андайн. — улыбнулся он, чуть наклонив голову. — Настало время приступить к самому главному. С этого дня мы вместе будет работать ради великого дела всех монстров, и найдем ключ к открытию Барьера. Прошу, — он жестом пригласил её за порог. — я знаю, тебе это очень понравится. На сей раз бояться нечего, заходи.
Она взглянула в его глаза, впервые за столько времени, отчего сжалось сердце, холод опалил кровь, но только на мгновение. Эти горящие зрачки, эта страшная, почти мёртвая ухмылка, позади которой всегда таилось нечто неизменно пугающее. Андайн передёрнуло, но она немедленно совладала с собой, сжала за спиной пальцы и последовала приглашению Гастера. Как ни странно, но последние слова учёного внесли невесомый покой в душу. Без лишних предостережений девушка зашла внутрь.
Помещение оказалось небольшим. Вытянутые стены, обитые мелкой белой плиткой, знакомые, но резкие до слёз запахи, высокий потолок, с которого зловеще нависала металлическая конструкция, служащая всего лишь опорой для нескольких ярких ламп, слепящий свет сходился в одной точке, в самый центр комнаты. На широкий чёрный стол, крепко привинченный к полу, и окружённый всяческими маленькими столиками, где на чистых зелёных тканях были аккуратно и методично разложены сверкающие хирургические инструменты.
Операционный стол не был пуст, но на этот раз Андайн увидела там не безжизненное и окоченевшее от заморозки тело, а живого монстра, крепко стянутого по рукам и ногам кожаными ремнями, из которых пленник ещё пытался вырваться в слабеющих усилиях. И ток пробежал по телу, как только девушка признала в этом несчастном узнике никого иного, как самого Накарата. В этот же момент он повернул голову в её сторону, и ему хватило какой-то доли секунды, чтобы всё осознать. Лицо монстра исказилось от неподдельного ужаса. Впервые в жизни Андайн увидела, как Накарат задрожал.
— О, кажется, он тебя боится. — довольно заметил Гастер, приблизившись к подопытному. — Впрочем, это и не удивительно. Ты серьёзно покалечила бедолагу в прошлый раз, только взгляни... — он схватил за левое запястье и приподнял его замотанную в окровавленный бинт ладонь. — Боль заставила его забыться, он распустил свой слишком длинный язык, а дальше обстоятельства не заставили себя долго ждать. Кто-то подсказал гвардейцам, что в городе объявился противник режима, вечером его схватили и притащили сюда. Он довольно долго и нетерпеливо дожидался аудиенции с тобой в своей клетке. Думаю, у вас найдётся много взаимных тем для разговора, верно? — Гастер взглянул в напряжённое лицо Андайн. — Я слышал, что он твой заклятый враг, но тем лучше, ведь сейчас тебе выпал блестящий шанс уладить с ним все проблемы. Врагов у нас всегда будет много. Даже те, кто раньше были друзьями, станут подстрекать остальных против нас. — процедил он. — Но ничего, сегодня ты сведёшь личные счёты, а завтра и я найду управу на собственных клеветников и ненавистников.
Учёный резко выдернул кляп изо рта Накарата и тот, отплёвываясь и задыхаясь в кашле, стал с надрывом глотать спёртый воздух. Андайн подошла к столу и молча уставилась в лицо узника. Ненависть к Гастеру исчезла в тот момент, когда убийца вновь вживую предстал перед глазами. Он спасся от руки правосудия, он уцелел в прошлый раз, но сейчас она отдала бы всё, чтобы избавиться от этого везения раз и навсегда. Её глаза вспыхнули ярче в предвкушении... мести? Да, да, отмщения, кровавого возмездия за невинно пролитую кровь родителей. Чем дольше она всматривалась в его омерзительное лицо, чем яснее рисовала в памяти ту слащавую улыбку, безжалостные слова и удары, которые он наносил её отцу, её матери, тем сильнее всё тело пробирала яростная дрожь. Искра, и вспыхнул яд, чёрное пламя охватило душу, обжигая, раззадоривая и подталкивая к непреодолимому соблазну разделаться с убийцей прямо сейчас.
Гастер пристально наблюдал за ней, с удовлетворением замечая, как тянутся её руки к оружию, разложенному прямо перед ней. Как пальцы готовы схватить скальпель, как она готова забыть обо всём, и только наносить и наносить бесчисленные удары в это скорчившееся от боли и страха тело. Он знал, что вмешательства уже не требовалось. Для Андайн это была не прихоть и не бездумная злость, а подлинный, всепоглощающий опиум ненависти.
— Чего ты так уставилась на меня? — наконец прошипел Накарат, лихорадочно бегая взглядом по лицу девушки. — Ч-что... тебе ещё нужно?! Ты и так искалечила меня в прошлый раз, довольна теперь, да?!
— Я не хотела калечить тебя, Накарат. — глухо ответила Андайн. — Я хотела тебя убить. И непременно убью, можешь не сомневаться.
— Н-но... это нечестно! — почти взвизгнул монстр. — Я... я совсем обездвижен! Я ведь... я ведь даже пальцем пошевелить не могу! Т-ты не можешь... сделать это... так просто... так же нельзя!
— "Нечестно"? Вот как ты заговорил! — Андайн склонилась над ним, и пальцы с силой впились в запястье врага. — Скажи, о чём ты думал, когда вы убивали их? О честности?! А сам ты хоть раз жалел о их смерти?! Отвечай!
— О-они... пришли ко мне... и сказали, ч-что твой отец у-убил Эвеля. Я-я не видел к-казни, но они же мои товарищи, мы друг друга не подводили! — жалобно прохрипел монстр, пытаясь оправдаться. — А-а... Эвель мой племянник, п-пойми, я б-был в бешенстве, когда м-мне рассказали, что случилось! П-послушай, я им поверил, я... поступил ужасно глупо... но я не хотел убивать, я мстил, понимаешь, к-как и ты! Я хотел справедливости, б-был уверен... что о-они знали убийцу в лицо!
Андайн рассмеялась, сама не зная почему, но фальшь, жалкая во всём и до абсурда звучащая нелепо, забавляла настолько же, насколько казалась глупой. Накарат притих, с непониманием и страхом вглядываясь в неё, но этот смех, такой странный, в звоне которого звучала и радость, и презрение, и отчаяние, и торжество. Даже заглянув сотню раз в своей жизни смерти в глаза, Накарат с холодом чувствовал, как этот смех вгрызается в душу, как холодеют руки и мутится в глазах, словно он только что услышал собственный смертный приговор. Андайн взглянула него, плечи её дрожали в судорожном веселье, взгляд болезненно пылал, а пальцы только крепче стиснули запястье.
— Ты... ты настолько жалок, что даже смешон! — страшным в своей насмешливости голосом ответила она. — Поступил глупо? Хочешь сказать, что тебя одурачили?! Да это ты и привёл их к нашему дому! Ты их и подговорил! Решил напасть, ведь знал, что поблизости гвардейцев не было, и никто бы нам не помог! Они убили твоего племянника? И ты решил отомстить? Как только проблемы задели твой крайний двор, так сразу собрал подонков и решил расправиться с первым попавшимся? Убил отца, убил маму, и поджёг дом, чтобы следов никаких не осталось! — Андайн снова засмеялась, но взгляд её был испепеляющим. — Как складно! Ради других бы и пальцем не пошевелил, пусть хоть всех перевесят, а как только твоих схватили, так сразу всех голыми руками стал рвать готов! А знаешь... — дикая улыбка соскользнула с её лица. — я тоже готова, Накарат.
Она выпустила его запястье, протянула руку к ближайшему столику, не отводя глаз от врага. Пальцы схватили серебристый скальпель и, проведя взглядом по блестящему в ярком свете лезвию, Андайн вновь склонилась над узником. Гастер едва слышно подался вперёд, с жадностью не упуская ни единой мелочи.
— И ч-что ты мне сделаешь?! — вдруг ощетинился Накарат. — Убьёшь меня?! — он косо скользнул взглядом по Гастеру. — О... а я ведь с-сразу понял, как ты предана ему! Х-хочешь быть один в один, как твой хозяин?! А на деле ты просто мерзкая, ничтожная и грязная...
Он не успел закончить, как яростный крик Андайн оборвал его брань, вместе с резким ударом скальпеля. В другой ситуации монстр смог бы вывернуться и избежать страшного ранения, но не сейчас. Лезвие вонзилось в его глазницу, тёмная кровь брызнула из-под острия, и Накарат возопил от нестерпимой боли, забившись в жестоких судорогах. Тёмная кровь заструилась по его щекам, сочась из ужасающей раны.
Андайн в испуге отшатнулась, шок сковал тело, страх содеянного сверкнул в её глазах, будто спала тяжёлая пелена помрачнения. Но проскользнувшее было сострадание исчезло сразу же, как только корчащийся от боли монстр, истекая кровью, закричал:
— Проклятая сволочь! Ты, мерзкая гнида, я доберусь до тебя, доберусь! Я убью и тебя, слышишь?! Ты будешь харкать и истекать до смерти кровью, как и твоя мать! Я убивал и убью снова! Мне это ничего не стоит, п-проще... ха... проще простого!
Андайн передёрнуло от отвращения, пальцы протянулись и сами сжались на горле монстра. Девушка резко развернула перекошенное лицо врага к себе.
— Ещё одно слово... — жутким и сдавленным шёпотом произнесла она. — И я вырежу тебе второй глаз!
— И к чёрту! Это совсем не больно! Это даже весело! — заорал Накарат, из всех сил дёргая удерживающие его ремни. — Я тебя вообще не боюсь!
Рука сама занеслась для второго удара, обагрённый скальпель сверкнул над головой. Но Гастер, до этого оставаясь в тени, вдруг перехватил руку Андайн, не позволив закончить начатое. Она озлобленно посмотрела на него, тяжело дыша и не понимая, зачем он мешает ей в такой важный момент. Учёный спокойно взглянул на неё в ответ, мягко улыбнулся, показывая всю холодную невозмутимость. Затем он осторожно отпустил её и, словно в самой непринуждённой обстановке, с расстановкой изрёк:
— Разве ты не расслышала? Он брезгует лезвием. В таком случае, предложи нашему гостю огня.
— Огня?! — изумлённо воскликнула Андайн, с непониманием взглянув в лицо наставника. Но, пылающая жестокость будто сама уловила нужную мысль, намёк стал совершенно прозрачен.
Разумеется, кто, как ни он, мог бы предложить подобное решение.
Кремационная печь.
Всегда там сжигались только мусор или трупы, но ведь Гастер прав, её можно использовать и иначе. Адское пекло способно спалить не только мёртвых, но и живых. Оно поможет избавиться от этого чудовища быстро, но чертовски болезненно для него самого. Девушка бросила взгляд на стонущего от боли монстра, мысль обратилась желанием и завладела ей. Скальпель со звоном упал на пол. Андайн отступила в сторону и подкатила к столу пустующую койку, на которой сама перевозила сюда мертвецов.
— Что ты там делаешь? Ч-что тебе ещё нужно, тварь?.. Передумала, да? Может, совесть наконец мучить начала?! — ревел Накарат, отчаянно пытаясь прийти в себя от раздирающей боли.
— Хочу показать тебе одно место. — с жёсткостью ответила Андайн, и расстегнула ремни, удерживающие монстра на столе.
Раненый монстр тут же попытался вырваться или хотя бы отбиться, но силы, подкошенные болью и истощением, оказались слишком малы. Гастер вовремя подоспел на выручку, и, схватив Накарат вдвоём, они прижали его к койке и вновь обездвижили с помощью ремней.
— Думаю, тебе кое-что пригодится. — сказал учёный и протянул ей небольшой металлический футляр. — Здесь один шприц с нужной дозой парализующего вещества. Средство простое, но эффективное и быстродействующее. Полагаю, на этот раз ты справишься. — он с ухмылкой кивнул на узника. — Возвращайся, когда закончишь с ним.
Андайн, молча приняв футляр, толкнула койку и покинула комнату вместе с пленником. Колёса привычно и раздражающе скрипели по холодному полу, койка дрожала, ведь Накарат ещё пытался вырваться, пусть и уже молча. Она даже не смотрела на него, шагая вперёд и с силой надавливая на каталку. Сейчас перед ней корчилось и билось живое тело, вместо окровавленного трупа, но это было совершенно безразлично. Пламя уже вздымалось перед её глазами, пламя пожирало врага. Пальцы сильнее сжались на металлическом поручне, она представляла себе, как вдавливает ими заветную белую кнопку, и пекло в рёвом врывается в горнило наглухо захлопнутой печи.
В томительном безмолвии они спустились в холодный зал. Бессвязный шёпот Накарата постепенно срывался от боли, отчаянные попытки освободиться всё больше напоминали вымученные судороги, резкие, рваные и бессмысленные. Его борьба, проваливающаяся в пучину забытья, прекратилась в тот момент, когда койка остановилась и раздался лязг чугунного люка печи. Он с усилием приподнял дрожащую голову и уцелевшим глазом увидел чернеющее жерло, глухо взирающее в его лицо. Андайн толкнула кровать вплотную к печи, теперь ей хватило бы одного усилия, чтобы наконец отправить туда убийцу. Накарат беспомощно огляделся по сторонам, но ещё один взгляд перед собой заставил его всё осознать. Когда Андайн вновь расстегнула ремни, он рванулся в сторону, желая броситься на пол и драться до последнего, но она успела схватить его и прижать обратно к койке.
Свободной рукой она вынула шприц, вручённый Гастером, и вонзила иглу в шею монстра. Тот зарычал, пытаясь всеми силами сбросить её с себя, но Андайн не уступила ему. Ужас захлестнул душу Накарата, когда руки и ноги стали неметь под действием парализующего вещества, и картина чудовищной участи вживую заиграла перед его воспалённым взором, прорываясь даже через кровавую пелену и жгучую боль.
— Отпусти меня!.. — взмолился он, затихая и окончательно выбиваясь из сил. — Х-хорошо, п-послушай... я сожалею, что т-так получилось! Д-да все мы трусливы и в-всем плевать на чужие п-проблемы, н-но я б-был очень хорошо знаком с Эвелем! П-пойми, я в-всегда стоял в стороне, потому поступали так же! Но... но в тот раз я просто не смог сдержаться! Я б-был зол тогда, так зол, что с-сам не понимал, что натворил!..
— Не лги хотя бы перед смертью. Ты всё понимал. И когда Гвардия пришла отомстить за моих родителей, ты где-то спрятался, схоронился, как крыса и ради собственной шкуры пожертвовал другими. Почему же ты не вышел и не рассказал им правду? Сожаления тебе не хватило, да? — прошипела Андайн, смерив его ненавистным взглядом. — Ты убивал безо всякой жалости, ради себя одного. И ты ещё смеешь обвинять меня?! Моего отца? Ты посмел подговорить всех против нас, а сам и был всегда главным ублюдком! — она схватила за воротник и притянула к себе. — Лучшего конца для тебя и не придумать!
— Нет... нет! — в голосе Накарат зазвучали слёзы. — Я... я могу всё исправить! Я расскажу всем, я признаюсь! Я... я с-сдамся... с-стражникам... Прошу... прошу тебя... — он стал заплетаться, мышцы немели всё сильнее, заглушая мольбы. — П... п... пощади... с-сжалься...
Но Андайн даже не шелохнулась. Ни капли сострадания не упало на пылающую душу. Захлёбывающийся в мольбах голос впервые прозвучал, как нечто притягательное и приятное. Тень убийственного безразличия упала на её лицо.
— Ты бы меня ни за что не пощадил. Вся твоя жизнь в одном принципе: "убей или будешь убит". И знаешь, мне это даже нравится! Особенно, сейчас. Поэтому не надейся на мою милость!
Она приподняла его и рывком втолкнула в печь. Накарат не успел опомниться, как очутился в пропахшей копотью и гарью темноте. Что-то затрещало прямо под ним — это был пепел, засоривший собой каменное жерло. Андайн взглянула на него, замешкавшись на секунду, прежде чем захлопнуть печь. Люк тяжело затворился и она прислушалась, прежде чем потянутся к заветной кнопке.
Тишина. Хрустящий пепел. И тихие, тихие дрожащие всхлипы, единственное с чем вырывался ужас из скованной оболочки тела. Ни шёпота, ни крика, но слёзы остановить было нельзя, и что-то болезненное, ещё более сильное, чем в первый раз, пронеслось в душе Андайн, когда она услышала их. Руки механически задвинули засовы, взгляд потянулся к кнопке зажигания, мимолётное чувство быстро угасло. Указательный палец лёг на "пуск", мгновение, и Андайн вдавила кнопку в стену.
Животный рёв пронёсся из самых недр печи. Адское пламя ворвалось в горнило. И огонь вспыхнул вновь.
Бушующий гул прорезал душераздирающий крик Накарата, пожираемого безжалостным пламенем. Этот дикий, лишённый всех чувств, кроме невыносимой боли, пробрал девушку до глубины души. Он длился всего считанные мгновения, прежде чем смолкнуть навсегда. Пока от жара пузырилась, лопалась и чернела кожа, он продолжался. Пока бурлила и с шипением вскипала кровь, смешавшись с огнём, он не утихал. Пока трещали и хрустели в пекле кости, он заставлял её дрожать. И пока жизнь, сжавшаяся в комочек, спасаясь от когтистой руки пламени, в безраздельном отчаянии вжималась в самую глубину колотящегося в предсмертном бешенстве сердца, этот вопль продолжал рваться из обожжённого горла. Но смолкнул он резко, неожиданно, навеки сгинув в вое огня.
Испуг отпустил Андайн, все прочие чувства растворились, оставив её один на один только с одним — с чувством облегчения. Шум огня успокаивал и приободрял её, как верный союзник, он с воем торжествовал вместе с ней, радуясь свершившемуся возмездию. Накарат спалён. Его больше нет. И ничего не останется от него, только сухая горстка обыкновенного пепла.
"Его больше нет, он умер!" — воодушевлённо пронеслось в голове Андайн. — "Вы слышите меня? Мама, папа, теперь вы отомщены, я сделала это, я смогла! Он поплатился за ваши жизни смертью, ужасной смертью, мам!"
Необычайный прилив сил ощущался во всём теле. Странно было признаться, но сейчас, в этом холодном и полутёмном зале, под вой ревущего пламени в печи, сжигающего останки её ненавистного врага, ей казалось, что ничего лучше, за долгие годы или всю свою жизнь, с ней ничего не случалось. Светло горящий комок углей стал долгожданной точкой в длинной чёрной полосе жизни. И теперь всё начиналось с чистого листа, всё написанное на прошлых было перечеркнуто и без страха предано огню за наглухо захлопнутым люком кремационной печи.
Лёгкость. Удивительная, почти волшебная лёгкость пребывала с ней, когда она поднималась наверх, оставляя всё случившееся за спиной. Это не было счастьем или лучом согревающего света, нет, это была мягкая прохлада умиротворения, придававшая новых сил и ей и её решимости. Девушка знала наверняка: никто больше не посмеет встать у неё на пути, никто не посмеет унизить, втоптать в грязь или отнять у неё ещё хоть что-то. Она жаждала идти только вперёд, не считаясь ни с кем, без тени сожаления и предрассудков расправляясь или отбрасывая в сторону всё и всех, кто осмелится стать поперёк этой дороги. Даже ту часть себя, что посмеет воспротивиться.
Андайн поднималась наверх, уже почти до конца убеждённая в том, что она совершила и в том, что не побоится совершить вновь, если только потребуется. Триумфальное шествие началось. Пускай впереди ещё сгущался морок, но с новыми силами она была готова рассекать его неосязаемую плоть, чтобы продолжать двигаться дальше. Даже если вокруг на шаг сожмётся мгла, даже если путь станет извилистым. Даже если он будет вымощен из чужих костей.
— Королева даровала мне право карать и миловать. А я передаю это право и тебе...
— Да, теперь это и моё право. — прошептала она. — Теперь, и я решаю сама...
Ухмылка проскользнула на лице Гастера, когда он вновь увидел ученицу, идущую к дверям операционной. Эта твёрдая, решительная поступь, этот холодный и прожигающий взор, это будоражащее душу чувство в узких чёрных зрачках. Впервые он действительно почувствовал, словно взглянул на самого себя в этот момент, только со стороны.
Со своей лучшей стороны.
***
Крик. Крик, в котором смешивалось всё, и боль вместе с мольбами, и страх, раздираемый ненавистью, и ужас, душащий холодными пальцами последнюю надежду. Неважно, кому он принадлежал. Важно было лишь то, когда он прекратится окончательно. Андайн ждала этого момента каждый раз, как начинался новый день и яркий свет зажигался в операционной, выхватывая резкие, напряжённые черты очередного испытуемого. Поначалу слабый и рваный, он резко набирал чудовищную силу и ужасающую выразительность, через него бьющаяся в агонии жизнь с последними силами пыталась отторгнуть неминуемую гибель. Быстро, скоротечно, но для неё и для этих несчастных это продолжалось целую вечность. Пальцы Гастера, словно паучьи лапы, двигались ловко и плавно, с филигранной точностью нанося инструментами страшные увечья. Взгляд его никогда не отрывался от процесса, закалённые в работе, руки учёного великолепно помнили о том, где лежит нужная сейчас вещь. И едва возникала необходимость, как цепкие пальцы безошибочно хватали скальпель, клемму, распатор или сверло, не давая отвлечься ни на секунду и прервать "процедуру". Он действовал совершенно бесстрастно и выверенно, не уступая ни на йоту слаженному машинному механизму. Учёный был настолько поглощён работой, что видел перед собой не более, чем материал, нечто бездушное, лишённое воли, желаний, и самой жизни. Крики разбивались о него, как о ледяную скалу, никакие мольбы, причитания и слёзы, слабеющие в багровом предсмертном хаосе, были не в силах проникнуть под его собственную плоть. Не могли заставить вздрогнуть. Остепениться. Одуматься или хотя бы прислушаться на мгновение. Но Андайн не могла защититься от них подобным равнодушием, однако, покинуть комнату, по строгому наказу Гастера, она не имела права. Ей оставалось быть рядом и смотреть, смотреть широко раскрытыми глазами на все истязания, которые для неё учёный нарекал "неприятной" частью экспериментов. Но при это всегда замечал, что это и "необходимая" часть. Да, все их мучения были неприятны, но необходимы. Смерть была неприятна, но необходима. Кровь, вырывающаяся из-под ножа, плоть, сдираемая с рёбер, органы, вырезаемые из рассечённого нутра, всё это было неприятно, но необходимо. Часто Андайн казалось, что сам Гастер нашёптывал эти слова, вольно или невольно, торопливо записывая что-то в бумажных заметках после каждой операции, даже не стряхнув остатки слизи и крови с собственных рук. И не раз она думала о том, что даже в отстранении он пытается назидать или, быть может, даже утешить её. Но она могла сделать? С "неприятностью" Андайн спорить и не собиралась, и с радостью подыскала бы слово более ярко отражающее суть. Но "необходимость"? Нет, это оказалось невероятно сложно. Оно мучило её, возвращая к кошмарам не только наяву, но и по ночам. Потрясения оказались настолько сильными, что кусок не лез в горло, глаза не смыкались но ночам, а от голода и бессонницы всё казалось бредовым, реальность теряла границу с вымыслом. Измученные глаза опухали и тускнели, зоркость их помутилась, и вскоре Андайн пришлось впервые в жизни примерить очки. Борьба оказалась изнуряющей. Вся боль была не в сопротивлении смирению, а именно в подавлении неприятия. Медленно-медленно "необходимость" въедалась в память, в каждую повседневную мысль, заставляла думать о себе снова и снова по ночам, а днём сам ужас зачитывал его в чужих страданиях. Он хотел, чтобы она смирилась с его существованием. А она всеми силами желала приспособить его. Через тернии мук, она заставляла его меняться, эволюционировать и подчиняться ей. И он утрачивал прежнюю форму, постепенно превращаясь в обличие совершенно иного, почти мелочного чувства — раздражения. Крик надоедал, крик приедался, и что-то смутное, совсем не похожее на леденящий страх, начало вкрадываться в её душу с каждым новым днём и новой смертью. Оцепенение оборачивалось злостью, злость разжигалась раздражением, переходящим в гнев. День за днём проходили совершенно одинаково. Так уже когда-то было для неё. Всё по выстроенному алгоритму, по отработанной схеме, приготовления, вспышка света, заминка, и, наконец, чужие страдания, угасающие в смерти. Каждый из них кричал, плакал, умолял, требовал, но всё было так до абсурдности похоже, что уже даже верилось с трудом. Да, верилось с трудом. Ну почему бы ему просто не умолкнуть сразу? Почему он исходит этим нескончаемым и мерзким воплем? Все требуют одного и того же, всегда! И почему Гастер никогда не отвечает им? Почему бы не использовать это раздражение, эту злость, подтачивающую душу, против них самих? В конце-концов, почему их просто нельзя усыпить и не сделать весь процесс менее неприятным?.. "Неприятным"? Да, однажды вечером она поймала себя на этой мысли, и с удивлением поняла, что ей не хочется спорить с ней. Это действительно было неприятно. Чертовски, но неприятно. Хуже было только то, что оно было и необходимо. Впрочем, практика началась не только с бесчисленных смертей. И, хотя мертвые уже давно стали для неё обыденностью, взяться самой за скальпель для их препарирования стало для Андайн новым испытанием. Под ярким светом ламп и неусыпным надзором Гастера, её дрожащие руки выбирали нужный инструмент, в голове смутно прокручивались правила вскрытия, пока сфокусированный взгляд рассматривал ещё нетронутое тело. Но с нерешительностью. После гибели Накарата, после стольких ужасающих, и уже приевшихся смертей, она неожиданно поняла, что и сейчас всё не слишком очевидно. Жизнь врага была отнята силой ненависти, но первое убийство стоило ей долгих мучений. И страх перед бездыханными телами оказался явственнее и сильнее, чем перед расправой над живым врагом. Однако, противиться было нельзя. И, мысленно разворачивая страницы старых анатомических учебников, Андайн принималась за дело. Скальпель ложился на плоть, проводя длинный разрез, прямо как по иллюстрации, вдоль невидимой пунктирной линии. Вдоль, затем осторожно поперёк, крест-накрест, надавливая сильнее и не забывая держать инструмент под углом в сорок пять градусов. Затем вскрывалась брюшная полость, и снова всё как по цветным картинкам, каждый орган на своём месте. Удушливая вонь, сочетаемая с отвратительным зрелищем, заглушалась повторением зазубренного. Андайн через силу пыталась видеть не полузамерзшую массу, а схематичную иллюстрацию, упрощённую, но наглядную. Она пыталась чувствовать под руками не скользкую ткань, а представлять сухие и плотные страницы учебников. И только через такое принудительное внушение, заменяя до мерзости реальное и осязаемое условным, девушка была способна держать в узде собственный страх, не выдавая его ни себе, ни цепкому взору Гастера. И если шокирующий ужас перед мучительными смертями она выдрессировала до раздражения, то тошнотворное омерзение даже в нечто большее — в пробуждающийся интерес. Пока лишь в малых ростках, тщедушных и слабых, но бережно опекаемых ею. Она чувствовала, что настанет время, и когда он окрепнет, но уже не думала о том, что будет затем. И что она станет делать, когда интерес выродится и превратится в скуку? К чему тогда устремится её любопытство? Для таких отвлечённых рассуждений попросту не было ни времени, ни желания. Мысли о подобном были столь потаенными, что она сама едва ли догадывалась о их существовании. ...Пытаясь восстановиться после истощающей нервы рутины, Андайн, втайне от Гастера, начала проводить собственные исследования с решимостью. В теории ей удалось сделать для себя множество немаловажных примечаний, и уже не терпелось опробовать их на практике. Она сделала дубликат ключа для замков на клетках с монстрами, намереваясь в самый глухой час ночи, выбираться на нижние уровни ради собственных экспериментов. Были отобраны и предполагаемые "испытуемые". Здесь она впервые обратилась за помощью к электронной базе данных, хранящейся в терминалах главного зала. Доступ к ней требовал специального кода, который ей всё-таки удалось обойти путём долгих, полных ошибок и тупиковых решений, манипуляций. Не так трудно было догадаться для чего требовались такие методы предосторожности, а после вскрытия системы Андайн убедилась в этом окончательно — её наставник заранее тщательно позаботился о сохранении ореола "истинности" факта о том, что истинная сила души познаётся только в той страшной машине, а, значит, и бремя гибели подопытных при извлечении "решимости" не лежит на его совести. — Но выявить это заранее невозможно, поэтому приходится идти на подобный риск. Оправданный риск... Она ещё прекрасно помнила эти странно прозвучавшие слова. В машинный реестр было внесено множество справок на имена всевозможных монстров, проживающих в Подземелье. Гастер, как следовало из краткого описания списков, получал эти данные с официальных королевских переписей, и мог заранее знать о состоянии здоровья будущего подопытного, возрасте, поле, физических особенностях и, что самое ценное, о силе его души. Андайн знала, что слабые не сгодятся для опытов с решимостью, поэтому, листая вечерами текущие списки испытуемых, останавливала взгляд только, когда в видела в нужной строке заветный статус "сильная". Всё необходимое было под рукой, и, самое главное, дозированные концентрации решимости, которые она намеревалась инъекциями вводить в тела живых и совершенно здоровых монстров. Опыты нуждались в скорейшем проведении, так как "решимость", оторванная от силы души, быстро приходила в негодность и утрачивала свои уникальные свойства. Конечно, новую она могла получить с помощью машины Гастера, но Андайн понимала, что даже овладев всеми познаниями в управлении этих техническим чудовищем, она колебалась в самом важном пункте — в самом запуске. Всё ещё ясно чувствовалась та тлеющая грань, стоящая между невыносимым созерцанием смерти и лёгким, но собственноручным убийством. Впрочем, необходимости в рискованных ночных вылазках не оказалось. Причина оказалась в самом Гастере, настроение которого было чем-то омрачено в последние пару недель. Вдруг прекратились их ежедневные опыты, что учёный туманно и коротко мотивировал непредвиденными сторонними проблемами. По всей видимости, он заперся в своей комнате и только изредка выбирался ненадолго в коридоры — Андайн слышала его скорые и нервозные шаги, глухо доносящиеся откуда-то издалека. И если бы он сам не сказал, что ему будет нужно покинуть лабораторию на несколько дней, она бы ни за что не смогла заметить, когда это случилось. Но Гастер ушёл, а, значит, лучшего времени для осуществления собственных замыслов было сложно себе представить. Едва двери захлопнулись за наставником, как его ученица немедленно взялась за собственные дела. Захватив всё нужное для опытов, Андайн поскорее спустилась в главный зал, а оттуда — к камерам с подопытными. Красный свет тянулся хищной полосой вдоль длинного коридора, где за стеклянными дверями по-прежнему таились чёрные тени. Она шагала вперёд, а отблески испуганных глаз встречали и провожали её, кто-то судорожно шевелился, едва заслышав стук железных подошв, и с шёпотом срывались проклятия, как только с гудением лифт спускался сюда. Все они, как зачумлённые, с замиранием сердца взирали на неё, не как на спасительницу, а как на смерть, явившуюся очередной душой несчастного. Андайн бросала короткие взгляды в стороны, невольно отвлекаясь от уходящей вперёд красной линии с номерами клеток. Она знала, куда идёт и какую дверь должна отпереть, но не могла сосредоточиться на этом. Цепляющиеся за плечи взгляды, тени по обе стороны, как две живые стены, будто сжимали её. В душе зрели сомнения и противоречия. Чем дальше двигалась она, тем сбивчивее становился шаг, и что-то смутно, но настойчиво пыталось противиться её решению. И тут она остановилась, едва только заставив себя взглянуть на линию. Восемьдесят второй номер горел в красном круге под её ногами. Красная полоса тянулась вперёд, но Андайн не могла сдвинуться с места, взгляд её был прикован к этому злополучному числу, к двум белым цифрам, заключённым в пылающий круг. Она даже не сразу поняла, почему ей кажется это таким знакомым, и таким болезненным. В памяти зашевелился страх. Он поднялся во весь рост и сделал несколько медленных шагов прямо к ней, показываясь из сумрака, являя своё затёртое временем лицо. Нет, нет... его нельзя было тревожить, нельзя! Нет... Уже столько смертей позади, столько жизней унесено навеки в прошлое, но это проклятое число, дрожащее перед самыми глазами, будто стоило их всех, всех вместе взятых. "Это просто номер и не более того! Просто бессмысленный номер очередной клетки!" — "Восемьдесят второй" должен быть уничтожен. Твоими руками. И иного выбора нет. "Заткнись! Умолкни немедленно! Это номер, слышишь? Он ничего не означает, только две глупые цифры и только! — Назови своё подлинное имя, номер "восемьдесят два". "Н-нет, не смей! Лучше убирайся из моей головы! Это число ничего не значит! Восемьдесят два и точка! Для меня нет никакой разницы... никакой... восемьдесят два, три или пять... это просто бесполезный номер и всё. П-пожалуйста, скажи, что это просто номер... Скажи, что так всегда было, я прошу!" — Эй, что с тобой? Ты в порядке? Андайн вздрогнула и повернулась на голос. Как ни странно, но он исходил из восемьдесят второй камеры, и принадлежал высокому худощавому коту, прислонившемся к стеклянной двери, и с каким-то беспокойством разглядывая девушку своими изумрудными глазами. Выглядел он изрядно потрёпанным, рыжая шерсть неуклюже топорщилась, на губах запеклась кровь, руки дрожали. Монстры из соседних клеток осторожно взглянули на него и едва слышно зароптали, будто осуждая за глупый поступок. Но кот не обратил на них никакого внимания. Он во все глаза смотрел на Андайн, удивляясь, прищуриваясь, без единой капли страха. — Ты чем-то сильно расстроена, верно? — всё с тем же лёгким беспокойством спросил он. — У тебя... у тебя слёзы на глазах. Андайн дёрнулась, услышав последние слова. Злость, смешанная с раздражением, заструилась в крови, но на мгновение внутри всё сжалось от страха. Она сделала шаг к стеклянной двери. — У меня нет никаких слёз. — коротко процедила она, прямо взглянув в глаза монстра. — Ты ошибаешься. — Так все говорят. — с пониманием отозвался он. — Но я-то всё хорошо вижу. Тебе тоже осточертело это гнилое местечко? — О чём ты говоришь? — озлобленно спросила Андайн, подступив ещё ближе. — Кто ты такой? — На этот вопрос у меня отыщется множество ответов. Меня по разному дразнили, и в детстве и юности. За рыжую шерсть, вечную рассеянность, неизлечимую беззаботность, знаешь, даже за мои первые неудавшиеся бургеры приятели дали мне кличку. Но, если тебе интересно имя, то на самом деле я Локко. — он пристально взглянул на неё. — А как твоё имя? — Неважно. — холодно отрезала девушка. — Лучше скажи, разве ты не боишься меня, как все остальные? Тебе совсем не страшно за себя? — Сейчас нет. Во всяком случае, я этого не чувствую. — кот улыбнулся без тени фальши или притворства. — Мне кажется, я боялся достаточно в своей жизни. Поэтому, в один прекрасный момент, я вдруг подумал, что если все вокруг будут только бояться, то и страха никогда не станет меньше в нашей жизни. А у меня получается неплохое мороженое, и я рассудил так: а почему бы не использовать мой труд, как частичку чего-то приятного в пучине того омута, где нас утопила королева? И знаешь что? Кому-то я действительно смог подарить улыбку, маленькое мгновение детского счастья, как будто это был их первый салют. И я понял, что монстрам до смерти не достаёт таких приятных мелочей. И каждый, выходя утром из дому, видеть наряженную ель на заснеженной площади, беззаботно играющих ребятишек, раскрытые двери тёплых магазинчиков, и, наверное, даже мою скромную тележку с эскимо. Дьявол, кажется говорят, кроется в мелочах, поэтому бывает трудно заметить, как он подступает к тебе. Но раз уж сейчас дьявол повелевает нами, ему не разглядеть со своей высоты совершенно других мелочей, который однажды сольются в большую силу и сбросят его обратно ко всем чертям! — И всё-таки ты здесь. — Андайн с интересом склонила голову. — Выходит, никому не нужна твоя доброта "от чистого сердца"? — Я... наверное, я просто нарвался не на тех ребят. — вздохнул Локко и грустно потупил взгляд. — С тех пор, как в городе появились гвардейцы, многие из этих вояк частенько заглядывают в бар к той страшной паучихе, некоторые вовсе спиваются там до беспамятства. В тот день их патруль был не в духе после пары-тройки бутылок эля, и посчастливилось же им наткнуться на меня... Разворотили тележку, поколотили, забили бы до смерти, но я еле вырвался и бросился наутёк. Весь день промучился, раны зализывал, тогда у меня тоже слёзы наворачивались, правда, из-за мороженого. Жалко было очень. А на следующее утро ко мне явились стражники, сунули под нос ордер на арест за вчерашнюю драку и дальше церемониться не стали, схватили и притащили сюда. Он замолчал, отшатнулся от стекла и уставился в пол, изредка морщась и зажмуриваясь, будто припоминая удары гвардейцев. Андайн молча разглядывала его, раздумывая, что делать дальше. Мысль о том, что этот мороженщик был из Сноудина не давала ей покоя в первую очередь. Ещё один выходец из проклятого города, который почему-то твердит о каком-то мнимом добре, что обитает в монстрах. Приятные мелочи? Детский восторг? Она уже слышала подобное от самой себя, и отлично запомнила, чем обернулась подобная глупость. Сноудин изгнал её, лишил родителей, лишил последней надежды, и не сумел дотянуться только до жизни. В нём нет и не может быть ничего светлого, сплошная гниль, гниль, бороться с которой можно только позабыв о всякой жалости. А о чём говорит этот безумец? Всем он дарил свою "доброту", а никто даже не вступился за него, когда пришло время. Правильно, все такие же, каким был Накарат, никогда они не отплатят хорошим за хорошее, всем плевать друг на друга, есть только собственные заботы и дела, а прочее — не касается и не волнует. Гнусность, обман и только, которые довели и её нового знакомого до запертой камеры. И пусть, если он считает, что все готовы бороться с королевой, наслушавшись их брезгливых ворчаний, бессмысленной болтовни. А, может, он и не так глуп? Может, он старательно лжёт насчёт себя? Хочет разговорить, задобрить и разжалобить её своими грустными речами? Андайн расстегнула поясную сумку, вынула плотную тетрадь со всеми заметками и раскрыла её, чтобы ещё раз взглянуть на номера отмеченных клеток. Она с удивлением скользнула взглядом по строке, увидев первой по счёту клетку "восемьдесят два", запись о которой была небрежно перечёркнута несколько раз. Клетка подходила ей, но, тогда она быстро передумала останавливаться на ней. Тогда ей ни за что не хотелось вспоминать... Но сейчас она уже здесь. И нужный подопытный рядом. Так почему бы не воспользоваться именно им? Он молод, достаточно силён, сравнительно здоров, его душа отмечена, как "сильная". И, самое главное, он вовсе не запуган, как прочие узники, и сопротивляться наверняка не станет. Разве не идеальный вариант? — Твои раны ещё болят? — с спокойствием спросила Андайн, поддерживая тон дружеской беседы. — Я много слышала о том, что гвардейцы бьют слишком сильно, даже если они трезвы. — Да, с этим не поспоришь. — грустно усмехнулся кот. — Моей шкуре крепко тогда досталось. Всё тело до сих пор ноет, я даже вздремнуть часок-другой толком не могу. Так и мучаюсь в этом "аквариуме", жду непонятно чего или кого, до тебя никто сюда не приходил. — У меня есть обезболивающее с собой. — подбодрила она и вынула из сумки шприц и ампулу с концентрированной "решимостью". — Но, должна предупредить, что оно несколько сильнодействующее, но, надеюсь, у тебя достаточно стойкий организм, и отравления не наступит. — Знаешь, было бы очень кстати! — оживился монстр и приблизился к двери. — Не переживай, мне бы только унять боль, остальное — пустяки. Я уж было подумал, что ты потащишь меня куда-то в подвал, вырежешь сердце или ещё что похуже... — он поморгал, и, почти виновато, прибавил. — Рассказы про здешнее место все в одном духе гуляют. — Я понимаю, о чём ты говоришь. Но этим занимается исключительно Гастер. А сейчас его как раз не в лаборатории, поэтому я могу быть вне его контроля. — Андайн приложила магнитный ключ к замку и распахнула дверь камеры. — Он не узнает, что я тебе помогала. Как нельзя, кстати, в нашей ситуации. Вот, протяни руку... Локко послушно выполнил её просьбу, и девушка с трепетом принялась за эксперимент. Осторожно раскусив щипцами кончик ампулы, она вобрала в шприц густое содержимое, вздохнула, и поднесла его к руке монстра. Тот с доверчивостью следил за её действиями, ничем не выражая сомнения в собственной безопасности. Андайн не выдержала, коротко взглянула в его глаза, и только сейчас его брови судорожно взметнулись вверх, зрачки резко расширились, будто его что-то испугало. Она крепко схватила его за руку и грубо вонзила иглу под плоть. Кот жалобно вскрикнул, но Андайн только сильнее стиснула пальцы и быстро вогнала в кровь монстра "решимость". Эксперимент был запущен. — Что ты делаешь? Что это ещё такое? — с недоумением и испугом вырвалось у подопытного, прежде чем она наконец отпустила его. — З-зачем же так больно?.. — Тебя избили гвардейцы, а ты жалуешься на боль из-за обычного укола? Глупый, это вовсе не больно, только чуть-чуть неприятно. — Андайн не сдержала насмешку, страх скользнул по лицу монстра во второй раз. — Н-но... что это? Яд? — он задрожал и взглянул на собственную руку, наполняясь всё более и более возрастающим смятением. — Зачем ты это сделала?! — Успокойся, в этом нет ничего страшного. Я ввела в твою кровь "решимость", с помощью которой ты скоро сможешь преобразиться в нечто большее, чем обычного монстра. Знаешь, твоё счастье, что именно ты стал первым обладателем такой уникальной силы. Ведь за ней всё наше общее будущее, так что прими судьбу с признанием и покорностью, потому что её исход мог бы стать по-настоящему ужасным... — Я... я не... — монстр зашатался, обхватил руками плечи, отстранился в угол, и в судорогах сполз по стене на пол. Его тело забилось в жестокой лихорадке, в ужасе он прижимал конечности к себе, словно замерзая насмерть. Он пытался что-то сказать или даже закричать от боли, но неукротимо отбивающие дробь зубы и костенеющий язык пропускали лишь череду невнятных и диких стонов, смешанных с хрипящими рыками и клокотаниями где-то в груде. А затем... он стал терять очертания. Буквально, его шерсть сглаживалась, лицо утрачивало форму, сползая с черепа, как маска. Сжатые руки слипались вместе, всё тело покрывалось белой слизью, стремительно наращивая слой. Он словно плавился, переливаясь густым существом, заменившим привычную твёрдую плоть, и уже с трудом в нём узнавались прежние черты. И невозможно было сказать, что чувствовал несчастный в эту минуту, всепожирающую боль или бесчувственное забытье, где не было уже ни ясности сознания, ни личности, совершенно ничего, граничащего с разумным. Исчезло лицо, конечности слились, остатки бывшего тела утонули и растворились в белой субстанции, что билась, пульсировала и вздымалась, как нечто живое. Оно разливалось по полу, оно тянулось вверх, оно пыталось слиться в новую, совершенно невиданную до этого форму. Безумная фантасмагория настолько заворожила Андайн, что она едва опомнилась, когда из ожившей массы вырвалось что-то, напоминающее чудовищную руку, и едва успела увернуться от слепого замаха. Масса издала кошмарный рёв, весь ужас неестественности которого превосходило эхо вопля живого существа, преисполненного абсолютной болью. Андайн прижалась к стене и с замиранием сердца увидела, как из бесформенного проявился контур головы, напоминающий прежний облик монстра, а следом и плечи. Безликая морда уставилась на неё, и из собравшегося "тела" вырвалось сразу четыре руки, обливающихся субстанцией, которые существо медленно протянуло к девушке. На растекающемся "лице" головы вдруг распахнулись чёрные глазницы, гротескно вытянутые вверх, глядящие прямо на неё, но совершенно пустые. "Челюсть", провалившись в массу, обнажила бесформенное чрево новоявленного существа. А следом раздался новый рёв. Но теперь уже совершенно отчётливо, ясно. Ужасающе ясно. Нижняя часть массы вдруг слилась ещё в несколько конечностей, и, с чавканьем, существо поднялось, опираясь на "ноги". И начало подступать к Андайн. Шаг. Он растекался, плавился и вновь сливался ежесекундно, руки тянулись вперёд, пальцы жадно хватали пустой воздух. Распахнутая дверь камеры была подле неё, но страх прижал Андайн к стене, не давая сделать все одного-единственного спасительного шага и захлопнуть чудовище в клетке. Шаг. Его ноги переливались, теряли форму, отчего было даже невозможно сказать: шёл ли он самом деле или скользил, только пытаясь имитировать ходьбу. Он будто пытался вспомнить, как будто остатки былого разума могли сохраниться внутри этого невообразимого порождения ада. Нет, невозможно... Шаг. Его морда, приблизилась к ней, красное свечение упало на искривляющиеся контуры. Он вытягивался, и нависал, сгибаясь туловищем, самым невозможным образом, что, впрочем, было уже не самым поразительным, едва ли чудовище обладало даже подобием костей или хребта. Шаг... Скользкие лапы нависли над головой, угрожающе растопырив длинные и тонкие пальцы, а ужасающее дыхание, походившее разве что на предсмертные удушливые вдохи, с утробным хрипом оказалось перед самым её лицом... — Пошёл прочь! — вдруг вскрикнула Андайн и, неожиданно для себя, замахнулась на чудовище. — Я с тобой разделаюсь, если не станешь меня слушаться! Злоба в её голосе пробудила в создании реальный страх. Он резко втянул воздух и молнией метнулся в противоположный угол. Руки опустились вниз, переливание субстанции замедлилось и нечто постепенно затихло, не спуская с Андайн своего безглазого взора. Она, наконец пересилив собственный страх и отвращение перед поражающим зрелищем, сама шагнула в сторону присмиревшего существа, который опасливо забился в угол. Учёная усмехнулась. Впервые она нашла в этом что-то забавное. — Так значит вот как "решимость" влияет на монстров. Я даже представить себе не могла, что получится такой результат. Не бойся, — она приветливо улыбнулось, на что существо приподняло голову, но настороженности не убавило. — если будешь послушным мальчиком, то и вреда я тебе не причиню. Ты же понимаешь меня, Локко? — удивительно, но голова ответила, пусть и невнятным, но знакомым кивком. — Вот и молодец. Надеюсь, с этого момента мы с тобой будем понимать друг друга лучше. Знаешь, думаю, что в будущем ты оправдаешь мои надежды в полной мере...
