Ange blessé

      Теперь веки казались непосильно тяжелыми, и Марсель разумно не спешил открывать глаза. Тело было ватным, как бы он не пробовал пошевелить пальцами, хотя, кажется, ему это удается. Хочется вздохнуть с облегчением, но в груди все еще сидит ком тупой боли. Он приоткрывает рот, чтобы дышать было проще.       — Доброе утро, — чужой бархатистый голос долетает до ушей первым. Только после парень прислушивается к пищанию приборов, к которым все никак не привыкнет, находясь все время без сознания.       Хочется сострить чужаку в ответ, — лучше некуда! — но он не решается, только после пытается принюхаться, втягивая воздух рывками. Чувствуются только медикаменты и стойкий запах обеззараживающих средств. Однако, чувство беспокойства все ещё держит его своими костлявыми холодными руками за горло, не позволяя ослаблять бдительность. Так, будто он сможет предпринять попытку защититься в таком состоянии; так, будто он действительно боится за свою жизнь. Все, что у него осталось — глупые инстинкты, от которых ему хотелось бы избавиться в первую очередь. Потому что только они не позволяют ему сунуть голову в пасть льву с надеждой, что ее откусят. Глупая рациональная часть заставляет его мучиться, удерживая атрофированное желание выжить.       Фабрис молча наблюдал за тем, как чужие ресницы подрагивают, а после нескольких минут мучительного ожидания — размыкаются. Два чистых и прозрачных, как само небо, глаза утыкаются в потолок. Медленно омега опустил их вниз, пытаясь застать обладателя голоса, и Росса неосознанно задержал дыхание. Он, конечно, принял блоки запаха, а на самоконтроль не жаловался никогда в жизни, ни разу не позволяя себе распространять феромоны, даже при очень сильной злости, чтобы отпугнуть от себя других; но волнение о том, что очень чувствительный к внешним факторам организм, переживший крайне сильное потрясение, вдруг уловит ту десятую долю процента, что все-таки остаётся на его коже и привязывается к одежде оставалось при нем.       Марсель моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, его зрачки то сужались, то расширялись, но он признал в человеке перед собой бету и вздохнул. Фабрис расслабил плечи и улыбнулся, опуская взгляд в бумаги, которые заполнял до пробуждения своего пациента. Это куда лучше, чем носиться со своего отдаленного крыла в терапевтическое, да и в одиночной палате тихо, так что он проводил у койки больного достаточно много времени.       За неделю, что проспал Марсель, он так и не смог уловить его аромата, что странно. Он принял это за сбой, что произошел на фоне большой потери крови, а также выкидыша. За столь длительное время хоть какой-нибудь слабый запах должен был проявиться.       Что еще страннее — Максим ни разу его не навестил. От этого даже он, как человек непричастный к чужой семейной идиллии, кипел от ярости. Нет, конечно, он не желал видеть этого человека, на уровне инстинктов ощущая к личности юриста острую неприязнь, но что было важнее, так это то, что он боялся за Марселя. На пользу ли ему пойдет встреча с мужем, или только усугубит его положение? Да и почему это именно он об этом так сильно волнуется, а не сам Максим?       — Пош... — Фабрис услышал шипение и поднял голову, укладывая ручку между страниц и прикрывая журнал. Марсель сглотнул: кадык на тонкой позеленевший от сходящего синяка шее съехал вниз. Затем парень поморщился и прикоснулся ко лбу дрожащими пальцами. — Пожалуйста... — он выдохнул это едва громче тиканья его наручных часов.       — Вы в безопасности, мсье Марсель, — не решаясь встать, чтобы без лишней надобности не возвышаться над юношей, он подвинулся ближе на стуле.       — Пить, — блондин опустил руку, медленно поднося ее к растресканным губам.       Он волновался, что незнакомый человек его не поймет, что ему приходится вообще у него что-то просить. Даже нечто незначительное. Но жажда и необходимость смочить горло вынудили его на очень смелый шаг: обратиться за помощью.       Фабрис кивнул и наполнил стакан на половину. Он удивлённо поднес его к чужим губам, слегка накреняя.       Даже в плачевном состоянии омега потратил силы на такое ненужное сейчас вежливое «пожалуйста». И вместо того, чтобы безропотно принять воду, лишь приоткрыв рот, он напротив — поджал губы и зажмурился, будто Фабрис собирался его напоить отравой.       — Не волнуйтесь, это просто вода, — прикрывая свое волнение, как можно тише и добродушнее произнес врач, не торопясь убирать руку или давать стакан в его дрожащие пальцы, зависшие у щеки.       По сути, он насильно пытался вызвать в нем доверие. Если гора не идет к Магомеду, как говорится... Он терпеливо ждал, когда Марсель приоткроет рот, что так мало для обычного человека — и такой огромный труд для омеги, что тот сначала приоткрывает глаза, глядя на мужчину. Его лицо кривится так, что кажется, будто он сейчас заплачет, и уверенность альфы понемногу угасает, он уже думает убрать руку и вручить ему стакан, но губы омеги приоткрываются.       С облегчением мужчина замечает, что после первых глотков он охотнее идет на контакт, но движется как-то судорожно, ему кажется, что этого мало и он не напьется, едва не давится. Когда парень осушил стакан, провел пальцем по губам, смаргивая влагу. Смог сдержать слезы — уже неплохо, значит, у него уже есть самая кроха сил на подобную «активность». Так же это свидетельствовало о том, что он совсем не против принять помощь врача, которого идентифицировал как бету, просто не готов ко всему и сразу.       — А теперь... — Фабрис медленно поднялся, вынимая из нагрудного кармашка фонарик. — Откройте глазки шире, — он улыбнулся, обращаясь к нему, как к ребенку.       Марсель задрожал, резко отвернув лицо, отчего во лбу и шее запульсировало. Он застонал, сжимая руки в кулаки и только после вспомнил о том, что правая рука теперь будто и не его вовсе. Это заставило сердцебиение участиться, а дыхание сбиться. Он глотнул слюну, прижав к прочно забинтованной груди ладонь.       Фабрис напрягся, но всеми силами пытался этого не выдавать. Сейчас Марсель находился под промедолом, который частично сгладил остроту его реакций и внимания, попутно заглушая боль.       — Я не обижу Вас, — тихий обещающий голос с трудом достиг его ушей, но волшебным образом заставил обратить внимание на врача. — Забыл представится, меня зовут Фабрис Росса. Я Ваш доктор, а значит, позабочусь о Вашем благополучии.       Молчание повисшее после его слов заставило его неловко улыбнуться.       — Марсель... — представился омега и опустил бледное лицо, глядя на свою руку. Затем он горько вздохнул, понимая, что его, наверное, и летний ветерок заглушит.       — У Вас красивое имя, Марсель, — Фабрис выдохнул в сторону. Благо, что на слух он никогда не жаловался, иначе пришлось бы туго. — Моё любимое. Я закончу необходимые процедуры, а после оставлю Вас отдыхать одного, хорошо?       Марсель съежился, но едва заметно кивнул, затем прикоснулся к своей шее. Синяки пусть и частично сошли за неделю, но на нежной тонкой коже их по-прежнему было видно так же хорошо, как качественные чернила на белой бумаге.       Фабрис улыбнулся, поднимая на себя лицо юноши и чуть согнул колени. От этого взгляд сразу стал поспокойнее, и он позволил к себе прикоснуться, растягивая веки. Фабрис проверил зрачки на реакцию, осмотрел его шею и принялся за разматывание бинтов. Задрав короткий рукав бледно-зеленой больничной пижамы, он спохватился и убрал руки, когда Марсель беззвучно заплакал, отвернув лицо. Росса нашел этому только одно объяснение: он боялся увидеть то, что кроется под ними.       — Мсье Марсель, что Вас беспокоит? — врач присел на место, опустив ладонь предельно близко с чужой, но не соприкасаясь. Тактично решив, что если он сам озвучит проблему — станет проще с ней разобраться.       — Максим... — омега судорожно распахнул глаза и посмотрел на дверь, будто после прозвучавшего имени, его носитель должен был ее тут же распахнуть и ввалиться в палату. Фабрис насупился, не понимая, к чему тут нерадивый муженек, но осознание догнало его синхронно со следующим словом: — Узнает.       — Нет причин для волнения, сейчас Вы в безопасности, — Росса медленно поднял руки, наблюдая, как краснеют большие глаза от слез. — Он Вас не обидит, я не позволю, обещаю.       Всхлипы затихли спустя несколько минут. Как бы он ни хотел утереть лицо омеги, он сдерживался, дотягиваясь к его руке лишь кончиками пальцев и соприкасаясь как бы случайно. Он украдкой посмотрел из-под лба на юношу, пустым взглядом упирающегося в серый больничный пол. Фабрис нанес заживляющее средство, и достал из кармана пачку свежих бинтов. Его конечность была действительно в плачевном состоянии. Донора на пересадку кожи так и не нашли, ввиду редкой группы крови, а брать ее с других частей тела — подчеркнуто слабого тела — хирурги не решились. Вся кожа обгорела, на среднем, безымянном и мизинце больше не было ногтей. Последний ещё и пострадал больше остальных, все нервные окончания на нем сгорели, так что управление им стало невозможным.       После инфузионной терапии раны выглядели влажными и блестящими. Честно говоря, могло быть даже хуже. Несколько секунд продолжения такого горения — он бы не ощущал всей кисти, еще десять — всей руки. Далее было бы близко и до ампутации.       — Пожалуйста, не напрягайте руку, хорошо? — Фабрис завязал бинт и медленно уложил ее поверх одеяла. Мягко, практически невесомо, накрыв своей ладонью в поддержку. — В прошлый раз Вы так испугались, что навредили ей. Впредь, если Вас что-то забеспокоит, нажмите вон ту кнопочку, — он привлек к себе взгляд омеги и указал чуть левее за его голову, на кнопку вызова сестры, — и я приду сразу, как смогу. Договорились, Марсель?       Омега неуверенно кивнул, опуская голову. На щеках показался румянец, но совсем не нежный и романтический, скорее болезненный. Фабрис ничего не сказал, такое возможно после того, что с ним произошло. Резкая смена эмоций, приступы ярости или паники, нестерпимый голод или полное отсутствие аппетита. Сейчас он мог впадать из крайности в крайность буквально сто раз на дню. Он вообще представлял из себя маленькую, но очень мощную бомбу, и Росса сидел над ним с кусачками, на свой страх и риск перерезая проводки. И если разминировать этот тонкий механизм не удастся — Марсель взорвется, его организм связан очень чуткой и деликатной системой. Все ментальные проблемы незамедлительно отражаются на организме омег явными признаками. Юноша же был сейчас такой же хрупкий, как одинокий дикий тростник. Снизу было болото, пытающееся его поглотить, а сверху угрожающе надвигались тучи, обещаясь повысить уровень воды. Фабрис не мог себе позволить задать ему лишний вопрос, не мог рисковать и применять препараты, не зная досконально, каким образом это отразится на нем. Ведь чего стоило Максиму скрыть ещё какую-нибудь важную информацию о своем омеге? Совершенно ничего, вон, даже как-то на Вилену надавил, а альфа она принципиальная и жесткая, ее на компромисс вывести — это как за час планету обогнуть.       Этот треклятый Фанрье перенес свою площадку для взрослых игр на больницу, ставя под удар всю их работу. Пока он оплачивал счета — и ладно, но странно, что он не мог оформить страховку на такой случай. Все это приводило мысли невролога в смятение, даже к собакам лучше относятся, чем этот альфа к редкому, уникальной красоты омеге. Своему омеге, что главное.       Марсель проводил взглядом мужчину и расслабился. Тело, что он неосознанно, скорее даже вынужденно держал в напряжении — обмякло, как кусочек мягкого масла. От воспоминаний о еде в животе скрутилась пружина, вызывая спазм и он накрыл его целой ладонью, поглаживая и пытаясь успокоиться.       Фабрис действительно не сделал ничего дурного, но он все равно большой, пусть и бета. Но и Марсель не глупый, он прекрасно заметил, как тот замедлял свои движения, чтобы он поспевал и не пугался, как пытался казаться ниже, но улыбка его казалась искренней. Этот человек действительно старался вызвать к себе доверие, и пусть он не мог себе такого позволить, все же бояться стал куда меньше, чем когда открыл глаза впервые.       Выдохнув, когда боль отступила, он повернул лицо к окну и прищурился от света. Действительно. Утро выдалось добрым.

***

      — Пф! — девчушка зафыркала, смешно морща носик, и вскочила на ноги, едва не сбивая ползущую по коридору санитарку с ведерком.       — Да правда, вот такую клизму тебе сделаю, — Фабрис расставил ладони на расстоянии в тридцать сантиметров, показывая, какая участь ждет огненно-рыжую юную красотку, сердцеедку в перспективе.       — Ты же говорил, у меня от сладостей там все слиплось, — она воинственно уперла кулачки в боки и задрала подбородок, будто сразила оппонента насмерть. — Так не получится!       Фабрис добродушно рассмеялся, прижимая к губам указательный палец, и раскинул руки, в которые незамедлительно прыгнула маленькая альфа. Бойкая, шумная, яркая. Ее было видно за версту благодаря копне ярких кудрявых волос, а ее смех разносился на добрую милю. Лоретта Росса, десятилетняя хулиганка, младшая любимая сестра. Очевидным образом она воздействовала на больных как антидепрессант, со всеми и каждым находя общий язык и тему для беседы еще с пеленок. Будь то сорокалетний пациент-альфа, или совсем старушка-омега, все ей это ни по чем.       — В этом году Вы рано, — мужчина подхватил на руки сестру, и та сама поправила ему сползшие очки.       — Хотели сделать сюрприз, — Винсент широко улыбнулся, глядя на своих детей, и устало опустился рядом. — Правда, мы не на долго, твоего отца не смогли отпустить с нами, а я не мог отвертеться от помощи родственникам в Ле-Мане.       — А я хотела увидеть Бри.       Лоретта улыбнулась шире, глядя на то, как мужчина начинает сводить брови, изображая из себя сердитого. Он никогда не любил, когда его называли как какой-нибудь сорт сыра. Да кому вообще такое нравится! Но Лори все было позволено, как единственной девочке в семье. Иногда он сетовал на то, что она разбалованная столькими родственниками, а потом сам бежал покупать ей очередной подарок, сладость или вел ее на атракционы. Такой поздний, такой вымученный ребенок, ярое желание его младшего родителя. Его собственная маленькая мечта.       — Может, ты возьмешь отпуск и с нами? — Винсент с надеждой взглянул на своего старшего ребенка. Взяв его за запястье, он чуть склонил голову, и медные, точно как его собственные, волосы скрыли глаза. — В Риме сейчас ничуть не хуже, чем в Париже.       — Ты же знаешь, я не праздную Рождество, — Фабрис попытался отмахнуться как можно более равнодушно, но мягко, а потому пришлось тут же отвести взгляд, чтобы он потеплел. Девчушка недовольно нахмурилась, обнимая его шею рукой. — К тому же, у меня сейчас очень сложный пациент, которого я не могу оставить.       — Ради этого ты принимаешь блокирующие средства?       — Конечно, — Фабрис удивленно поднял брови, тиская сестру за щеку. — Ты думаешь, я скрываю свою сущность, потому что не хочу искать себе пару, так что ли? — он попытался улыбнуться, но вышло так кисло, что выражение лица Винсента не изменилось. — Не надо волноваться, пап.       Мужчина вздохнул, обнимая родителя за плечи свободной рукой, и целуя в кудрявую макушку, вдыхая теплый, родной запах. Его волнение понятно, но неоправданно. Он уже шесть лет тревожится о том, что его сын даже не пытался завести себе серьезные отношения, так сильно на нем отразилась смерть мужа.       Милый бета Джованни, которого он украл из Италии, куда приезжал навестить родителей. Джером, старший родитель Фабриса, сам итальянец, который украл из Франции Винсента. Потому все считали мало ли не знаковым событием, их внезапную и такую яркую любовь. Жан — на французский лад — был темпераментным и горячим: все надо попробовать, все увидеть, все успеть. Но, не справившись со своей горячностью, оказался ее заложником. Тяжелые повреждения головы и позвоночника в следствие несчастного случая на горнолыжном курорте Швейцарии, критическое состояние, шесть операций, смерть.       Не сказать, что Фабрис уже об этом забыл, совсем нет, он все еще мучился, потому и не мог ехать в Италию. Ведь каждый балкон с цветущими горшками, все вывески кафе и множество фактурных фасадов — все это было навеки привязано к милому Джованни. Он не мог ходить там, вечно цепляясь взглядом за переулки, в надежде заметить его, обхватить поперек талии и утянуть вглубь, где они почти наверняка заплутают, и Жан обязательно бы с этого смеялся, называя его глупым прозвищем «Gingembre» — единственным французским словом, которое он знал, ведь именно это напоминало ему запах альфы...       Фабрис крепко зажмурился и открыл глаза, выпуская из объятий Винсента с ещё более поникшим видом, чем у его сына.       — Может, пусть тогда Лори побудет со мной, пока ты съездишь к тётушке? — он придал себе напускной бодрости, вставая на ноги и подбрасывая крошку невысоко в воздух, а затем подхватывая и утыкаясь носом в рыжие завитушки. Ухватывая запах, поразительно схожий со своим, только насыщеннее.       — Ты уверен? — Винсент скрестил тонкие музыкальные пальцы, глядя на них. Усталость от поездки и ухаживание за малышкой-хлопушкой в его возрасте его очевидно выматывали.       — Конечно, к тому же, тут есть кому за ней присмотреть и помимо меня, — Росса ткнулся носом у мягкую пятнистую щечку. — А ты поезжай и отдохни там сначала, заберешь ее на обратном пути.       — Да, пап, — подтолкнула к решению родителя Лоретта и широко улыбнулась, хвастаясь белыми зубками. — Я тоже хочу стать доктором, как Бри.       — Фабрис, — поправил ее мужчина, меняя положение девочки на «мешок с картошкой» на плече. Она весело захохотала, взмахивая ножками и ухватилась за его халат. — Угроза с клизмой ещё в силе, юная леди.       — Нет! — девочка засмеялась хлеще предыдущего, колотя его по спине и смеясь, уверенная в том, что это объявление о войне ложное.       Винсент провел детей нежным взглядом, оставаясь на месте. Лори помахала папе ладошкой до того, как мужчина свернул за угол, и он поднял свою руку, улыбаясь. Конечно, он очень, просто безумно сильно тревожился о благополучии своего старшего ребенка. Потому что такая травма... Он сам не мог представить себе жизни без своего любимого альфы. А ещё, конечно, положение вещей красноречиво обрисовывало обручальное кольцо его маленького Джованни на мизинце. Свое он, в порыве гнева на себя же самого, оставил в земле на могиле супруга. А его не смог отпустить, видимо, так и носил всю ту тоску в сердце, а кольцо на пальце.       Раньше, спустя какое-то время после смерти супруга, от него, от его вещей или в его квартире были какие-то запахи альф, свидетельствующие о том, что он приводил кого-то домой, уж не говоря о том, что у бет ароматов просто нет. Но никого из обладателей этих шлейфов они ни разу не видели, а значит, все было с очевидными прозаичным целями. Винсент не имел ничего против. Он вообще не любил влезать в дела сердечные своих детей, предпочитая учить их таким образом обращаться со своим собственным и чужими сердцами, ведь никто не может решить, кого любить другому человеку. Но Фабрис, кажется, уже решил наплевать на идею стать семьянином, о чем он давно мечтал, но последнюю пару лет не было и намека на то, что у него есть кто-то. Пусть и одноразовый.       Винсент тяжело вздохнул, упираясь ладонями в колени и встал, поправляя кудри и растирая морщинки у глаз. Отдохнуть ему действительно не мешало.