Драбблы с поцелуями

— И ты меня называешь безрассудным, — холодно произносит Коннор, и Гэвин вздрагивает, когда его твердые пальцы нажимают на синяк на спине. — Осторожней, — шипит Гэвин, — я не железный, в отличие от некоторых! — Я не из железа, — сообщает Коннор, как будто это, блядь, было не риторическое замечание, — я из стали и полимеров. Гэвин ойкает и дергается, потому что эти безжалостные пальцы «из стали и полимеров» снова нажимают на что-то там, на что нажимать не стоило, и Коннор затыкается — наверняка на время, — и его манипуляции вроде как становятся осторожнее. Вроде как. — И вообще, я не виноват, — оправдывается Гэвин — и тут же ненавидит себя за то, что оправдывается. Ну да, он обещал не ходить один, но так сложились обстоятельства. — Так сложились обстоятельства, понятно? — Понятно, — буквально цедит Коннор. У Гэвина и так болит спина, и живот, и грудь, и даже голова, а от его тона еще и задница начинает болеть — от напряжения. Такой добродушный это тон. Но Коннор ничего не добавляет, а следом звякает крышка флакона, и воздух наполняется запахом спирта. Гэвин жмурится, потому что сейчас будет пиздец как больно, просто пиздец. Он стонет, когда спирт обжигает свежие царапины и ссадины… и резко выдыхает, когда Коннор дует на пострадавшие места, и его дыхание очень холодное, гораздо холоднее, чем было бы у человека. Гэвин чувствует, как боль отступает. Он расслабляется — самую малость, капельку. — Где не болит? — спрашивает Коннор сдавленно, словно старается удержать свой характер в узде — ради Гэвина старается. — Хоть что-то у тебя не болит? — Ухо, — выдает Гэвин первое, что приходит в голову. Он давится воздухом, когда губы Коннора касаются его уха — бережно, неторопливо спускаются по раковине к мочке, словно Коннор не особо поверил, что ухо не болит. — Еще коленка не болит, — находится Гэвин. Секунду ему кажется, что Коннор разозлится — ага, будто он и так не зол, как черт, — но тот обходит Гэвина, посылает ему один короткий, не такой уж злой взгляд, наклоняется… И целует Гэвина в колено. Удачно, что он уже успел снять штаны, лихорадочно думает Гэвин, его мысли крутятся в голове, даже боль на время забыта. — Еще вот тут, — он тыкает пальцем в ключицу — и стонет, когда Коннор облизывает губы — и прижимает их к его ключице. Горячие и влажные, они наводят на мысли совсем не о лечении. — Черт, у меня, если так подумать, довольно много чего не болит… Коннор отрывается, заставляя Гэвина тоскливо вздохнуть. Этот засранец все-таки слишком сильно злится. Сразу вспоминается каждый синяк, и Гэвин кривится от боли. — Вот, — перед его носом появляются две таблетки тайленола и стакан воды, и ей-богу, сейчас это Гэвину милее любых ласковых слов. Он хватает таблетки и моментально проглатывает, запивая водой. — Осторожно, не… — Знаешь, что еще у меня не болит? — перебивает Гэвин. Коннор смотрит на него с подозрением, но его губы вздрагивают. — Что? Гэвин посылает ему воздушный поцелуй — и прижимает палец к своим губам.