Драбблы с поцелуями

— И что ты здесь делаешь? Голос раздался у Гэвина прямо в голове, и он едва не заорал и не уронил шуруповерт себе на ноги, потому что — какого хера? У этих проклятых ксеносов такая фишка, подкрадываться без предупреждения? Гэвин сглотнул, не вовремя вспомнив, что это и правда была их фишка — а он ведь только разучился вздрагивать, обнаружив Коннора за спиной. Не то чтобы стоило сейчас думать о Конноре… — Гуляю, — бросил он, не поворачиваясь к Девятке и вновь поднимая шуруповерт, — воздухом дышу, любуюсь долбаными видами, а что? — Ничего, — сказал Девятка. В его голосе не было даже намека на сарказм — хотя, возможно, все дело было в этой мерзости, которую он засунул Гэвину в ухо и которая иногда шевелилась, вызывая у него паническое желание выковырять ее во что бы то ни стало. Может, она просто плохо считывала эмоции, а поступающее фоном чириканье и треск Гэвин на эмоции не анализировал. Нахрен надо. — Почему бы тогда тебе не свалить? — спросил Гэвин, заворачивая последний шуруп и наконец переводя на Девятку взгляд. — Не хочу, — так же спокойно отозвался тот. Гэвин облизнул губы: он ни за что бы не признался, что нервничает в присутствии ксеноморфа, а тут полный корабль был этих ксеноморфов, и ему наверняка не стоило слоняться среди них — тот, который пытался его убить, тоже где-то тут прятался, — но и заставить себя сидеть в каюте он не мог. Не мог смотреть на кокон, в котором спал Коннор. Не мог смотреть на Девятку. Что ж, этот проклятый ксенос нашел его здесь. «Проклятый ксенос» тем временем приблизился — медленно, неторопливо, он так отличался этим от Коннора (которого дрянь в ухе упорно называла «Восьмерка», ну и похер на дрянь!), каждое движение которого было нетерпеливым, порывистым и в то же время грациозным. Девятка хоть и был такого же точно размера, казался… монументальным. Гэвин его совсем не боялся, хотя это наверняка было очень тупо. Что ж, это не в первый раз — и наверняка не в последний — когда он делал что-то очень тупое. — Что тебе надо? — сдался Гэвин. Он уже по опыту знал, что Девятка не свалит, если чего-то хочет. Так и будет нависать над ним всеми своими угольно-черными футами роста, хвостом и фосфорно сверкающими глазами, и несмотря на одинаковые лица, одинаковое почти все, кроме глаз, Гэвин в жизни не видел никого менее похожего на Коннора, чем Девятка. — Какого хера ты хочешь? — Мне кое-что нужно от тебя, Гэвин, — сказал Девятка, останавливаясь, замирая рядом, даже хвост застыл, и Гэвин слушал, что его имя он выговорил сам, с трудом, но старательно. — Я кое-что хочу получить. Получить? Его голову? Печень? Сердце? Руку — чтобы вернуть Коннору, хотя ему она вроде бы теперь уже не нужна? Рука тут же запульсировала, словно отзываясь на эти мысли, — и вместе с ней запульсировало что-то внутри Гэвина, то самое место, где пряталось чувство вины, или влюбленность, или страх, или все это вместе, и он открыл рот, чтобы послать Девятку нахер… или, наоборот, попросить сказать хоть что-нибудь приятное, или… Девятка наклонился и поцеловал его, и от внезапности этого поцелуя Гэвин застыл на месте, как жук в смоле, пока язык протиснулся между его приоткрытых в шоке губ, касаясь его языка — осторожно, почти бережно. Что?.. Что это значит? Гэвин вспыхнул, приходя в себя, вскидывая шуруповерт — и Девятка тут же отстранился, напоследок царапнув его губу острыми зубами. — Какого хуя?.. — Спасибо, Гэвин, — невозмутимо сказал Девятка, — это все, что я хотел получить. И если б его шкуре можно было нанести хоть какой-то вред шуруповертом, Гэвин точно сейчас пальнул бы — точно! Мгновение — и Девятка отступил, еще мгновение — и он скрылся за поворотом, оставляя Гэвина бурлить и плавиться от негодования, недоумения и немного беспокойства. Зачем он это сделал? Из ревности? Или это какая-то ксеноморфская шутка? Или подстава? Подняв руку, Гэвин мазнул пальцами по губам и в задумчивости уставился на кровь. Стиснул ручку шуроповерта. В конце концов, корабль не собирался сам себя чинить.