Приёмные

Все вокруг было белое-белое… Каменное. Холодное. Родное. Пробежишься по стене пальцами — и на ней твой отпечаток останется. Такой же, как и все остальные, но все же немного другой. Новый, что ли… Только не до стен ей было. И не до ледяных прикосновений склепа. Другое душу тревожило. Рвало на части. Запрокинув голову и полуприкрыв слезящиеся глаза, Ласка сидела на месте. Живая? Мертвая? Никакая. Бледная, с выбеленным взглядом и вся какая-то тусклая, несуразная, словно мотылек, она только и делала, что шептала в воздух, кое-как складывая слова во что-то единое. Цельное. Словно отрывая частицу от себя с каждой новой буквой, но не зная, куда ее пришить. — Помоги… — тянуло ей на ухо, и девочка сухо всхлипывала в ответ, впитывая каждую фразу, что сотней разномастных голосов звучала в мозгу. — Спи, моя радость, усни-и… — просипела она жалостливо в ответ на один возгласов, зябко проведя ладонью по стенке склепа и напоровшись кончиками пальцев на огонек свечи. Кожу обожгло, но Ласка словно бы и не заметила этого, ничком повалившись на ледяной пол и зажмурившись, все еще спутано напевая: — В доме погасли огни-и… Что ни день, все один мутный сон. С тех пор, как люди начали помирать, что мухи, совсем на кладбище покоя ей не стало. Постоянные шепотки и голоса сбивали с толку, не давая даже дышать. И что поливай, что не поливай молоком землю, никуда от них не деться. Только слушать, шелестеть в ответ, жалеть всех и каждого да умирать. Собирайтесь, птицы, у Мраморного гнезда… и вороны у обожженных твирью могил. — Ты чего здесь? — что-то небрежно коснулось ее плеча в один из таких сумбурных дней, усадив на пол и заставив взглянуть себе в глаза. Усталые-усталые. И при этом словно бы кровью налитые. Совсем как у Фархада, иной раз просившего принести красных маков да побольше. У него, правда, лица не было давно… Но надгробие его, самое лучшее на всем кладбище, ввысь смотрело одним единственным зрачком, окруженным огненным заревом. Поэтому девочка и научилась Фархада так представлять, будто он — глаз, слушая шелест трав, шедший словно бы со всех сторон одним единственным неровным шепотом с частыми перерывами словно бы на вдохи. — Ты! Ты привез новых мертвых? Пожалуйста, не надо больше, — Ласка ухватила Гаруспика за рукав, вырвавшись из своих скомканных мыслей, неприятно сжав его одежду чуть ли не до рваных дыр и тяжело всхлипнув: — Не надо их больше сюда приносить… Их стало так много, я едва слышу… — голос ее прервался, но внезапно переменил тон. И воздух разрезал невесть откуда взявшийся вопрос: — А хочешь, я тебе песенку спою? — и после него она вдохнула поглубже, но ничего больше не сказала, даже не напела, едва не повалившись обратно. — Ласка, это кладбище. Это место для мертвых, — Бурах попытался было ее образумить, пощелкав перед глазами пальцами… куда там! Взгляд девочки ползал и расплывался, не выхватывая ни единой детали. То каменная кладка, то белая плеть, вянущая в вазе в углу, то огонек свечи, что едва не перекинулся на ее постель. Всего — много. И все — не то. Маленькая бочка с водой в углу — и та о каменную плиту надгробия опирается. Что наверху ими все завалено, что здесь, внизу. — Вот представь, что в эту комнату набьют пятьдесят человек, — болезненно прощебетала Ласка, не слушая его совершенно. — Ты не сможешь даже согнуть коленки. Повернуться не сможешь. А она уже не может. Голоса съедают заживо, и это видно по лихорадочно трепещущим зрачкам и вывернутым до ломоты суставам пальцев. Потому и тянет ее, тянет во все стороны, что ту пружину. — Не сможешь почесаться, — продолжила девочка шелестеть свое сбивающимся шепотом. — Пожать плечами. И так несколько дней. Представил? Хорошо тебе будет? Это пытка! — жарко выдохнула она ледяным могильным ароматом ему в лицо и, задохнувшись собственной речью, всхлипнула, готовая плакать навзрыд. — Помоги… — прошелестело ей в самое ухо тут же со стороны то ли пола, то ли стены, и Ласка мгновенно отвлеклась, протянув к чему-то незримому, но молящему руку… но запястье ее отодвинули от приблизившегося свечного пламени, лишний раз пощелкав пальцами перед лицом. — Им плохо?.. Гаруспик был здесь чужим. И сам это знал. Он не понимал мертвых. Не слышал их. Даже не пытался никогда этого сделать, как и все до него (почти). Ведь по поверьям никто не мог говорить с умершими, кроме кладбищенских смотрителей, наполненных маслянистым твирином. Но… боль мертвых была невыносима, и это становилось проблемой. Она разрывала этот мир муками собственной нескончаемой агонии. Казалось, еще немного, и земля задохнется в ней, выпустив из разлагающихся на траву и цветы тел души даже не Червями и Шабнак-Адырами, не счесть им числа, а крысами. Полчищами крыс, извечно шептавших из всех возможных углов что-то про то, что они не мыши. Что они лучше людей. — Им тесно в земле, — Ласка, словно проснувшись, наспех ответила на вопрос Бураха, вновь уцепившись за его шитую-перешитую одежду. Он стряхивать ее руки не стал. Даже не отшатнулся. Что, правда интересно ему было, что ли? — Там больше нет места для них. Они давят друг друга, они кричат! — голос девочки слился с гомоном мертвецов, и свечка рядом с ней потухла, заставив смотрительницу вздрогнуть всем телом. — Как же… холодно. — Им уже все равно, — попытался успокоить ее хирург, бросив косой взгляд на прекратившие плясать тени, замершие по углам. — Давай зажгу. Хоть… теплее будет, я не знаю. — Не жги, — растерянно мотнула она головой и тут же загорелась. Сама. Словно спичка. Благо, не телом, а лишь вывороченной своей душой: — Нет! Им не все равно. Они чувствуют. И нет им теперь покоя… — Ласка дернула его за рукав, развернула к себе боком, а лицом к каменной стене, на которой мелком кто-то нарисовал что-то сбитое и одной хозяйке склепа понятное. — Это единственное, что им нужно. Утешение и покой. Никого нет несчастней и беспомощней мертвых, ты понимаешь? И правда… словно по кладке слоятся стонущие, вопящие, безликие фигуры с отголосками ртов. Тряхнув головой, Бурах развернулся обратно к девочке, наткнувшись взглядом на свечной свет. Надо же… чудеса. — Так вот почему ты «расходишься на ниточки», — прошептал он, опустившись перед ней на корточки и пройдясь ладонью по белесым, словно бы вымоченным в молоке волосам. А после улыбнулся горько. — Слишком много их тут у тебя стало, да? — немного помолчав, Гаруспик опечаленно добавил, потеряв свою улыбку и словно бы вспомнив о чем-то: — Каждого не утешишь… — Очень много, — судорожно отозвалась на это Ласка, наконец отпустив его одежду, после чего закрыла свое лицо руками, едва касаясь кончиками пальцев светлых бровей. — И всем им холодно… Хирург в ответ на это лишь устало запрокинул голову, совсем ничего не сказав. Посмотрел только внимательно на потолок и невольно подумал о том, что если б здесь еще жарко было, он бы точно не вынес этого. Под землей-то какая жара, какой холод? Никакие, ведь это Бодхо матери плоть. Ему, живому, дурно здесь, внизу, но лишь пока этот низ на гроб похож. А если согреваться начнет? Ему ж еще дурнее станет. Во чреве словно бы окажется. Лучше уж в гробу. А что до мертвых? Им-то уже небось точно все равно. В загробном-то мире какой еще холод? — …не веришь мне? — восприняла девочка его молчание по-своему, практически верно, зайдясь тяжелыми хрипами, шедшими не из легких, нет, из глубин самого трепетного сердца. — Иди, послушай! Послушай большие могилы, туда сбрасывают по несколько десятков человек! Десятков… А вот тут уже ему самому неприятно стало от осознания того, что все кладбище внезапно стало огромной братской могилой. Интересно, а Ласке хотя бы помогали их закапывать? Или она день и ночь то плакала над камнями, то бродила с лопатой, словно смерть, только не собирая, а прикапывая мертвенный урожай? — Хорошо, милая. Ты только не плачь, — наконец, проговорил Гаруспик, поднявшись с пола и накинув ей на плечи какую-то ткань, лежавшую рядом. Спала она на ней, но он-то этого не знал. — Только не плачь… — повторил он сам за собой, двинувшись по ступенькам вверх. Не привык оборачиваться. А Ласка вновь осталась в своем мертвом и холодном склепе. Не одна, правда. Она всегда была с ними. С теми, кого нужно было утешить ценой собственной жизни, затягивая петлей на горле заунывную, но такую добрую песню-шарманку дрожащим голосом. — Спи, моя радость, усни… Никто ей не ответил, и это, словно клинок под сердце, вошло девочке в самую душу навылет. Всегда звучавший на кладбище многоголосый шепот отчего-то смолк, и громом среди ясного неба в ноздри девочке ударил запах пожара. Смотрительница кинулась было в сторону лестницы, но не удержалась на ногах и свалилась на пол, едва не раскроив подбородок о каменные ступени. Холодно. Как же холодно. Закружилась голова, засушило в стянутом жаждой горле. Ласка всхлипнула, лишенная сил даже на плач. Воды бы хлебнуть… воды… Кое-как поднявшись на локтях и отпив немного искрящейся жидкости из полупустой кружки, стоявшей на бочке, она так и села, запрокинув голову. Сухость сменилась твириновым туманом, спутавшимися в клубок мыслями и почему-то светом… Оказалось, что он шел сквозь распахнувшуюся дверь. — Что же ты наделал… что ты наделал… — встретила Ласка Бураха печальным взглядом, отпив еще немного степного напитка и даже добавив еще из бутылки, стоявшей рядом. На той же бочке. И снова. Уже залпом. До дна. — Что ты наделал… — Мне жаль твоих мертвых. Но я забочусь о живых. Они важнее, — Артемий даже не оправдывался перед смотрительницей, не стал себе словами язык марать, но отчего-то двинулся вперед, отобрав у нее недопитую бутылку твирина и выплеснув ее содержимое на каменный пол, обдав весь склеп терпким запахом, вновь присев напротив, но не став прикасаться. И смотрел он на девочку так… жалостливо, но в то же время с нескрываемой злостью. Будто на прокаженную. — Как ты не понимаешь, Ласка! Вот ты — живая. — Нет. Мертвые важнее. Живые могут за себя постоять. А мертвые нет. Даже я… не постояла за них. Даже я. Может… может, мне все это только кажется?.. — уронив голову набок и закрыв глаза, смотрительница пряно выдохнула. Вдохнула снова. Задержала дыхание, пытаясь услышать родные и далекие одновременно голоса… Сквозь туман до нее донесся лишь голос Артемия, что совершенно ее не обрадовало. — Мне жаль. — Не приходи ко мне больше. Я не хочу видеть тебя… — захлебнувшись в этой режущей горло тишине проговорила Ласка, больше ничего совсем не услышав. Лишь заунывная пустота терзала ее душу хуже звериных клыков, — …какое-то время… — добавила она то ли извинившемуся, то ли и вовсе промолчавшему мужчине в спину. Куда ему было до ее тоски… И куда им всем было? Слепым, глухим, совершенно неспособным испытывать жалость, сердечную боль и сострадание? Непонятная, красивая девушка в тонком шарфике и серой шапочке спустилась к ней словно бы с неба, что-то щебеча. Совсем как птичка. Ласточка. Она чем-то напомнила девочке мать, и та спьяну разрыдалась ей в плоскую грудину, зябко шепча что-то про любовь и собственные слезы. — Ласточка ты моя, ласточка. Хорошая. Всё равно хорошая, — та только потрепала ее по волосам, назвав так странно и по-родному, а после почему-то предложив: — Пошли домой? Найдем тебе новый дом. Хороший. Не… не под землей. Что думаешь, милая? Меня, кстати, Дорой звать. А тебя? — Я не хочу… никуда. И нет у меня имени… — Опасно здесь, дорогая. Дымом пахнет, дышать нельзя. Сгоришь еще. Или задохнешься. Ты же ребенок совсем. Незачем детям среди могил жить, — продолжила Дора свою птичью песню, щебеча все подряд, поправив ткань покрывала, начавшую сползать с острых девичьих плеч. А после, поняв, что это, и вовсе ее убрав ее в сторону. И чуть, подумав, спросив: — Как это у тебя имени нет? — Не дали. И я не брошу их! Им… защита нужна… моя… — оглянувшись по сторонам, одурманенная твирином Ласка вновь всхлипнула, поняв, что стены все еще молчат, земля тоже молчит… и мертвые, стало быть, теперь вынужденно молчат. Ведь нет их. Растаяли. Сгорели. Высвободили свои тяжелые души. И пахнет теперь не степными травами и сладковатой плотью, а пожарищем и болью. — Моя… — А тебя кому защитить? Твоя защита многим нужна… не только мертвым. — Но только их некому защитить… — Не только их, милая. Есть у нас в городе один человек. Одинокий. Больной. Но великий гений. Очень ему помощь нужна… так как тебя звать-то, золотце? — Лаской прозвали… — Так и запишем. А лет тебе сколько? — А… пятнадцать, кажется, — механически ответила девочка, не цепляясь за собственные слова. Разумом она все еще была где-то там. Среди тех, кто не отбрасывали теней и не дышали воздухом, но при этом всегда говорили с ней шепотками на нежные уши. Среди… близких. — Пятнадцать. Вот и славно. Если обижать тебя там будут — скажешь. — Кому меня обижать? Я же не мертвая. — Да кто ж его знает. Всякое бывает в этой жизни… Ну, пошли, — и Дора за руку повела за собой не особо сопротивляющуюся ее воле Ласку наверх. Сил у той попросту не было сопротивляться, все твирин выпил. Словно не она бутылку открыла тогда трясущимися руками, а бутылка ее. И, взглянув в глаза, уронила тщедушное тело на звенящий и гудящий поездами, мчащимися по рельсам, пол. — Вещи твои мы принесем. Позже. Не беспокойся. Если что-то нужно… все принесем. — Все принесете? — Все принесем, — кивнула девушка, по сторонам посмотрев цепким взглядом своим. Горело здесь теперь все… и только трава как-то странно ноги ее обвивала, словно цепляясь своими ростками за черные сапожки. Решительно двинувшись вперед и смотрительницу за собой потянув, она словно бы оборвала эти странные узы, мимо булыжников крупных пройдя. И кончилось наваждение. — Все принесем… — только шепчущим эхом повторила за ней девочка сквозь туман собственных закатывающихся глаз да закрывающихся век.