Приёмные

На кладбище всегда тихо было. И спокойно так… Травами на нем пахло, землей сырой, звоном колокольчиков. И еще, конечно, сладостью трупной и гнилью там, где могилы вниз проваливались, нутро свое невольно приоткрывая. Но это были хорошие запахи. Не лишние. Звучало кладбище тоже по-своему. Мрачным вороньим карканьем, шепотом из несказанных слов и легкой Ласкиной поступью, когда она бродила по хозяйству своему, точно зная, что и куда положить, что и откуда взять. У нее каждая фраза была отмерена и на своем месте находилась. Кому-то молока нужно было подлить. Мертвые ведь пьют много молока. А иному и тан требовался, словно в память о своей степной природе. Какая-то девочка маленькая, от песчанки умершая, и вовсе куколку ей найти попросила, с глазами-пуговками чтобы. И Ласка нашла ее, выменяв на орехи да изюм у вновь вернувшихся на улицы детей. Город жил. И дышал. И, может быть, немного неровно еще стоял, но скоро должен был уже грудь свою расправить, воздух вдохнув исцелившимися легкими. — Я маков нарвал. Скажи… рад ли он? — Пётр близ изваяния, своими с батом руками построенного, опустился, цветы у самого подножия памятника, в небо смотрящего, положив. Ласка там уже была — сидела на коленях неподвижно, водя холодными ладонями по такому же холодному камню. И слушала что-то, глаза то и дело прикрывая. Да. Это было не слово — легкий кивок лепестка макового. И шелест травы вокруг. — Рад… он рад очень, что ты пришел. — Я тоже рад, так и передай. Давно здесь не был, — Стаматин накрыл девочку краем своего пальто. Совсем как тогда… и как всегда теперь, собственно. И улыбнулся в кои-то веки светло, посмотрев на изображение глаза, чей взгляд в незыблемые просторы был направлен. — Фархад… а ты, знаешь ли, совсем не изменился. Даже Ласка улыбнулась невольно, услышав подобные слова. Но не сказала ничего от себя, лишь шепоток, на ум пришедший, озвучив: — Ты тоже. Жизнь у Петра с Лаской новая с падением Многогранника началась. Спокойная, размеренная и… счастливая? Да, наверное счастливая. Никто из них теперь не забывался в объятиях твириновой феи надолго, употребляя дурной напиток изредка и лишь для того, чтобы сплетни городские послушать или же вдохновение усилить, наполнившись новыми, мутными мыслями. И жили они вдвоем в мансарде, там встречая свои рассветы и закаты… но не всегда. Иной раз и на кладбище приходилось задерживаться. Чтобы мертвым учет вести. Учить Ласку математике оказалось забавно. Еще более забавно оказалось вспоминать ее самому — совсем же спиться успел за долгие пять лет, не знал, как простое объяснять. Поэтому Андрей даже помогал иногда. Так и считали они все втроем… на орехах. — Один грецкий плюс пять грецких — шесть грецких. И минус три курута — шесть грецких минус три курута. Ибо разное, — девочка сидела перед рабочим столом, уже не заваленным чертежами и бутылками, переставляя называемые предметы быстро и точно. Две изюминки — сюда. Пять арахисов — туда. — А если на четыре умножишь? Ну, представь, что банка есть. И сыплешь ты из нее, — Андрей кофе из чашки испил во время вопроса своего, попутно с Петром беседы ведя. То про кабак, то про то, что сегодня в театре ночью хорошая пантомима будет. Что аж приглашение ему прислали. И сходить на нее нужно обязательно! Нравились ему шибко местные постановки. — Если сыплю… шесть и четыре… двад-цать че-ты-ре. И плюс… ой… минус три на четыре… оди… две-над-цать. Двадцать четыре грецких минус двенадцать курутов. Одно к одному. И правильно, как и обычно. Она была хорошей, усидчивой ученицей. И даже могла уже бегло читать по слогам, при этом каждым словом щупая воздух, словно палочкой. Братья даже удивились невольно, впервые речь ее при чтении услышав. Как же она имена мертвых узнавала с надгробий раньше? Но не об этом сейчас разговор был. Не об этом совсем. — Молодец, — Стаматин-старший по волосам ее светлым потрепал, поинтересовавшись с непрозрачным намеком: — В театр хочешь? У меня есть пара лишних билетов. — Хочу! — охотно согласилась Ласка, кивнув пару раз, смешав и куруты, и орехи, и изюм, а после яблоком все это закусив. Как и вся ее семья новая, собственно. Не пропадать же полезным сладостям и соленостям? — Тогда через час выдвигаемся. Только смотри, не болтай там. Ну, чего так смотришь? Да шучу я! — усмехнулся Андрей, взгляд ее растерянный увидев, только кофе себе еще подлив. Да конфет пару из вазы, что на столе стояла, взяв. Пришел в кои-то веки поезд из столицы! Нормальные продукты привез! Появилась в магазинах еда хорошая. Разная хотя бы. Груши разномастные, чай на развес, картофель. Шоколад горький и не очень, выпивка терпимая. Не твирин один, а вино. Белое, красное, шампанское розовое… Пей хоть в три горла! Жаль только, что пора осени к концу уже подходила. Трава свое отработала — и в землю ушла с концами. Теперь ее было днем с огнем не сыскать. Но разве ж ее одну? Одонги вот совсем из города пропали, как и невесты твириновые, словно не было их никогда здесь. Ни следа не осталось. Ушли чудеса из мира человеческого. Насовсем ушли. — Может, и к лучшему это… — как-то даже сказал Пётр про это, чертежи свои старые изучая. Он на них со всех сторон смотрел, листы вертя так и эдак, как душа того желала. И все одно картинку правильную получал. Потому что не было верного взгляда на обломки великого. Была лишь точка зрения. — Может, и к лучшему… тогда-то я думал — все, жизнь моя кончена. А сейчас смотрю… а она ведь начинается только. И мы вместе принесем в этот мир то, что тогда всем скопом с Каиными не смогли. — Верные слова, брат! Мы им еще… покажем! Андрей-то тогда и правда по шпалам пошел. За поездом ненавистным следом. Злой, с горящими глазами, дикий, словно сама степь. Догнать его Пётр смог далеко не сразу, пускай Ласка и подсказала путь немногим короче. Так и встретились они все втроем на перекрестке железных дорог. Каждый со своим в кармане. Стаматин-старший — с навахой. Стаматин-младший — с бутылкой. Стаматина-приемная — со свечкой зажженной в руках. И просидели они тогда целую ночь у костра в степи, греясь об его неровный жар и попивая терпкий твирин. Пётр Ласку со спины обнимал, подбородком своим ей в макушку упираясь. И думал о чем-то своем, думал… Пока брат его бесился, байки травя, весь из себя герой. Они стали настоящей семьей за этот нелегкий, но пропахший красками месяц. Сплотились воедино, жизнью наполнив некогда умершую мансарду. Прибрались в ней, даже кастрюльки и плошки по своим местам растолкав. И все как-то… внезапно по-человечески стало. Спокойно и хорошо. Но все равно со своим оттенком. Не могли ведь столь необычные люди просто сидеть дома, чаи распивать и ходить на свои не самые привычные даже местному населению работы. Ласка вот на кладбище каждый день уползала засветло. Иногда обратно возвращалась с вязанкой трав: твирью да савьюром. Веточки сечи она находить могла только на улицах города, если пораньше из дома выбиралась, тогда и они шли в пучок. А вот плеть белая вообще нигде не росла, что ее и огорчало, и радовало. Пётр рисовать пытался теперь хотя бы иногда. И сидел все над своими чертежами… перебирал их. Иногда мелом что-то на стенах дорисовывал, старое стирая. Линии сквозь линии проходили, наполняясь еще пока потаенным смыслом. Но вырисовывалась, вырисовывалась картина! Андрей из них оказался единственным, кто образ своей жизни практически не изменил никак. Разве что из кабака стал отлучаться многим чаще, проводя время со своей внезапно пополнившейся семьей и твирь лишнюю у Ласки с ее позволения забирая, дабы можно было из нее сварить чего… чтобы не пропадал такой товар зря! Ну и случилась еще одна, уже неприятная, перемена. Проливать на улицах кровь вновь стало нельзя, даже гениям. И никакие Каины теперь спасти Стаматина-злодея, как местные его прозвали, от длани правосудия не могли, не было ведь их в городе теперь. А потому пришлось ему притихнуть немного, все больше зубоскаля, чем говоря, да аккуратнее действовать. До первой крови, а не смерти. Пускай и бывали случаи разные… Мало ли кто в «Разбитом сердце» дебош был готов устраивать? Да каждый день находились особы, не обделенные разумом! — Хорошо, что кровь отстиралась. А то… она такими пятнами была, — Ласка подол своего платья одернула, на плечи набросив любимый жакет. Галстук поправила после, смотря в половинку разбитого зеркала, целое они так и не рискнули притащить. — Да. А мне так легко отделаться не вышло. Хорошо, что из столицы через людей Большого Влада заказать всегда чего получше можно. Вот и нашли мне не хуже, чем была, одежду! — Андрей, стиля не переменивший, все также в полоски и ткань с кожей обряженный, хмыкнул ехидно, посмотрев на Петра, что тоже остался при своем. Ни за какие деньги отдать это пальто не согласился! Ходил все в нем и с ним. Или Ласку обряжал, когда на улице погода дурная становилась. Да и просто когда хотел. Сердце-то, сердце не обмануть братское было! И Стаматин-старший видел, как копия его бережет дочку свою названную, от каждого порыва ветерка бережет. И все с лопатой по степи носится, что-то увлеченно копая. Один раз даже целый череп домой притащил. Второй по счету. И — на рог его поставил, сумев единственную точку равновесия отыскать. Сколько Андрей с линейкой и мыслями шальными вокруг ни ползал, сколько сам повторить тогда с другими костями ни пытался — не вышло у него ничего, только время зря потратил. И еще раз убедился, что не смог Пётр талант пропить. А ведь целых пять лет на это положил! — Город теперь со мной не говорит почти… может, это и к лучшему, — архитектор одежды свои поправил, после амулет на шею надев. Не забывал он его теперь, всюду с собой носил. — А то как выпью, бывало, раньше… и слушаю, что я пьянь. Это, конечно, верно было. Но слишком уж каменным стал мой огород от их речей. Затвердела земля. — А про меня всегда одно говорили. Будто тронутая я. Дети-то по-доброму. А взрослые… они редко это понимали. А ты, Пётр, понял… И Андрею показал. С вами можно не как с мертвыми говорить, я уже научилась, кажется, — Ласка плечами пожала, на шею свою тоже нацепив оберег из степной травы. Они с отцом приемным его вместе свили, тщательно материалы подбирая. Незабудки цветочек, савьюра лепестки и твирь черная замысловато переплетались, являя мутный образ, на тавро похожий. Бураха когда спросили о значении его, он так и сказал: «Тавро. Пустота живая меж ударами сердца». — Да уж! Ну, ты и есть тронутая. Но — в меру. Петь, согласен? — Стаматин-старший съехидничал привычно и не колко совсем, волосы свои взъерошив. Потом в руки Ласкины гребень бросил. — Лови! И она его поймала, улыбнувшись слабо-слабо. Но светились ее глаза… и все внутри светилось тоже. Когда девочка причесываться начала, Пётр даже засмотрелся на нее невольно, в собственных мыслях запутавшись. — Очнись, брат! — окликнул его Андрей. — Ну ты… демиург, — отмахнулся от него близнец. — С чего бы? — Сотворил мне картину… — пожал плечами архитектор, образ этот у себя перед глазами запечатлев. Белая-белая фигурка напротив приоткрытого окна. Стоит к нему спиной, к улице лицом — и гребнем по волосам словно бы полупрозрачным водит. Легкое вверх, беззаботное вниз. И по всей шее травинки искрятся лучше любого твирина. Вдохновение он в ней видел свое. Жизнь саму. А она в нем находила спасение от одиночества и отца, которого давно потеряла. А может быть и нечто большее, чем отца. Словно бы платонический тандем образовался во чреве мансарды. Когда идея — общая, краски — общие, а мел белыми осколками по доскам пола стелется. Андрей рассмеялся протяжно, брата за плечи тряхнув. Очнись, мол! А тот лишь в ответ фыркнул, гребень из Ласкиных рук, к нему протянутых, приняв. И уже сам… себя начал в порядок приводить, длинные волосы свои распутывая. Лавка мертвых вещей закрылась, стоило только Мору кончиться, но осколки от стеклянных бутылок выбрасывать они не спешили. Только наделали в них дырочек, а после все это добро на нитки понадевали — и в ванну сложили на улице. Зачем — не знали даже. Но подумали все вместе, что обязательно это им пригодится. А остальные сломанные вещи нашли свое пристанище в помойном ведре. Клара совсем дар свой растеряла, бедная, ничего починить не смогла. Хозяйка… — Ну что, выходим? Дверь только не забудь закрыть, а то залезет кто, — Андрей первым на воздух выбрался, щеголь и красавец, наваху подкидывая за рукоять и за лезвие ловя. А после наоборот. — И опять придется… Нож, вечно плясавший внутри его естества, провернулся, казалось, когда подумал он об этом. Блеснуло что-то нахальное в глубине чистых глаз — и вон выкинулось, ударившись о стену из крылья расправившей совести. Он этого не признавал, но все же что-то переменилось в нем. Мягче стал, что ли? Да нет, вроде бы тем же остался. И скажи ему кто-то, что носит теперь этот твириновый демиург на шее своей и цепь, и поводок вдовесок — он (сказавший) тут же бы в окно вылетел, собственной спиной его и пробив. Не церемонился Андрей с людьми, в душу ему смотревшими. Или пытавшимися посмотреть. Не любил он их. Только брата своего любил, а тот лишнего никогда не говорил, всецело на самого близнеца полагаясь. Так они и были повязаны… решения прежде общие теперь и вовсе натрое поделили. Ласка все одно с ними в одном направлении думала всегда, никогда не встревая ни в споры, ни в разногласия. Она умная была. И заботливая очень. До того заботливая, что шов от ее иголки на теле Андрея узором тонким остался. Искусным даже. — Сейчас тихо стало. Не то, что тогда. Я думала, что… что задохнусь от голосов. Каждый день… убивали, — девочка поежилась, но все прекрасно понимали, что сами убийства ее совершенно не страшили. Только мертвых она жалела, свои слова печальные говоря. — Хоть на ниточки не расходишься. Помню, как ты плакала, — Пётр заботливо ее пальто своим укрыл, ключом в замке щелкнув. И двинулись они в сторону театра, о своем болтая и перешучиваясь. Совсем как раньше… когда еще столица была. И Ласки не было и в помине, наверное. Когда Андрей с Петром бродили по заковыристым улицам и думали, что весь мир у их ног будет! Один шутил, а второй слушал, что-то промеж слов вставляя. И смеялись они вместе, смеялись! И вино пили, что нутро их огнем обжигало. И не знали, что рамки существуют. И вообще ничего о жизни не знали… А теперь вот, брели втроем, рассказывая друг другу бессмысленности. Девочка, на что-то наступив, ойкнула тихо — и шарик стеклянный подняла красный, Стаматиным показав: — Я же говорила. Идешь, идешь… и вот он. Прямо под ногами. — Ну, дела! — воскликнул Пётр, приняв своеобразный подарок из ее рук. — И что с ним даешь? — Хорошее настроение. Оно тебе и правда нужно, — легко и беззаботно ответила ему Ласка. И Андрей усмехнулся, приобняв их обоих одной рукой. Никогда бы не подумал, что случится такое! И что все на вои места встанет. Как элементы мозаики. А вот оно как повернулось… ну, тем и лучше! Мимо проскочила вечно куда-то спешащая Мишка. На ходу Ласке кивнула, а та — ей. Встретились, приемные. И — разбежались. Каждый в свою сторону. Или в одну? Кто б знал! У самых стен театра уже толпа собралась, представление долгожданное должно было уже с минуты на минуту начаться. И даже сам Марк Бессмертник, великий режиссер и постановщик, на улицу выбрался, важно грачом вышагивая, не забывая опираться о верную трость. — А вот и наши герои! — поприветствовал он Андрея с Петром и Лаской, брови свои вздернув. Веселый, нахальный, но — не такой как Стаматин-старший. Живой более, злой, наверное, тоже. И очень уж сам себе на уме. — Только вас и ждали! — Да прям уж… Я что-то маловато лиц знакомых вижу, — отмахнулся от него Андрей, на всякий случай тройку билетов показав. Кончился Мор — и цены какие-никакие на подобные представления появились. Бессмертник дробь только по брусчатке тростью своей отбил — и дальше двинулся. Гордый, острый, с торчащими волосами… словно шут, но шут только лицом. Чувствовалось это в каждом его четком, отточенном движении. Даже в том, как он ловко ноги с пятки на носок иной раз переставлял. — Достопочтенный Бурах! — поприветствовал он и Артемия, поклон ему отвесив. — И Вы пожаловали! — Пожаловал, пожаловал… — хмыкнул тот, а за спиной его… вот дела!.. Спичка со все той же Мишкой столпились. Хмурые оба, но все же счастливые. По-своему. Братья только кивнули ему, а Ласка рукой махнула, и он к ним подошел со своей сворой приемной, поприветствовав каждого. Потом разговорились все они немного… узнали, что да как, вестями обменявшись. Оказалось, что Сабуровский дом опечатали давно, что Хан с Капеллой обвенчаться обещали друг другу, что Мария одна осталась во всем своем доме… И что в Омуте теперь тихо так! Только бродит иногда кто-то по округе его, листьями опавшими шурша. — И правда, что ли, Фархад? — спросил у самого воздуха Пётр, на Ласку посмотрев. А та кивнула только украдкой, увлеченно слушая то, как Мишка ей про травки шептала. Про то, как сама их собирает, по одной раскладывает. И как куколку ими кормит. Важная она очень для нее. Куколка эта. — Они ведь любят меня?.. Родители?.. — спросила она привычно хмуро, затылок свой почесав, дождавшись, пока Артемий, Лару со Стахом увидав, к ним двинулся. Не услышал чтобы. Совсем. — Любят… Ты заглядывай к ним, главное. Не забывай никогда, — Ласка Мишкину ладонь в своей задержала, теплую такую. И — отпустила, когда двери театра открылись наконец, готовые посетителей впустить. — Проходите, уважаемые зрители! — Марк улыбнулся так, как только он умел, и у самого входа замер, чуть голову склонив, внутрь приглашая всех и каждого. А внутри, внутри-то… сцена огромная, словами ее не описать. И стулья напротив нее расставлены. Исполнители с Трагиками тут и там снуют, разодетые в костюмы свои, жестикулируют всяко-разно. И живет все, цветет! Расселись они, каждый свое место заняв, среди этой деревянной красоты, тканью отдекорированной. Замерли в ожидании, пока Бессмертник на кресло свое усаживался, о трость опираясь. — Дамы и господа! Достопочтенные зрители! Сегодня у нас в театре поистине… уникальная постановка! В основу ее легла, скажем так, необычная история! Про трех людей. Непохожих… или похожих? А это вы сами разберете! И звали их… Ласка, пальто накрытая, рот ладонью только прикрыла, когда имя ее на весь зал прозвучало. Пётр, свое услышав, нахмурился, но виду не подал. А Андрей… Андрей усмехнулся, исподлобья на режиссера посмотрев. Ну, задаст он ему трепку! А после погас свет. И пантомима началась.