Приёмные

Жизнь их навсегда разделилась в то тяжелое вечернее мгновение. На безбрежное «до» и кулаком под дых ударившее «после». Кровью обагренная, утонувшая в звуках далекого выстрела и сдавленном шелесте бумаги, их жизнь оседала вниз, словно картонная фигурка, попавшая под дождь. Неумолимо. Быстро. Рассыпаясь прямо в ладонях на собственные лохмотья. Они не помнили, как бежали. И даже не знали, куда бегут. Собор мелькнул перед их глазами звонким ударом колокола — и небо разверзлось, озаренное яркой молнией и градом деревянных и бумажных осколков. Словно стекло вниз летело, обтрепывая ткань бытия. Андрей в Петра как мог вцепился, что-то сдавленно вопя то ли ему на ухо, то ли всему городу в птичьи уши. Матом, словом, горловыми звуками без нот, стонами рушащихся стен. Держал он архитектора крепко, цепью, чуть ли не ломая кости, пока брат его ногами сучил, истошно крича раненым зверем. Звоном разбивающихся бутылок был его голос. И тарелок, сталкивающихся со стенами, чьи кирпичи летели вниз. Он был громче выстрелов, громче жизни самой… Ласка видела, как под их ногами выгибает спину огромный бык, навсегда замирая в моменте предсмертной агонии. Видела — и плакала, стоя на коленях напротив невообразимо великого, что внезапно скорчилось, осело до масштабов столь же невообразимо малых… и таять начало, с землей сливаясь, словно с матерью. С мертвой, начавшей замолкать землей, чье тело начало остывать. Только кровь ее наружу вытекала из колотой раны, бумагами усыпанной. В руки Ласки лист, гонимый ветром и исписанный карандашом упал, опаленный и тлеющий с краев своих. Перевернув его и попытавшись погасить, она чертеж старый увидела. Диковинный, знакомый и испаряющийся на глазах ее. И всхлипнула тут же горько-горько, поняв, что идея братьев Стаматиных совсем умерла, рук ее только коснувшись. Как и любое чудо, их окружавшее, при встрече с человеком. Будто свет кто-то выключал в момент этот — и не становилось ничего. Вот и теперь совсем ничего не осталось от великой идеи. И даже каждая свечка в городе погасла, о потере плача горьким дымом. Больно им было. Всем — больно. Пётр вперед рвался волком, словно осатанев, а потом р-раз! И замер, на колени рухнув прямо в кровавую лужу. И заплакал, заревел беззвучной белугой, лицо свое красивое ладонями закрыв в изорванной тоске. Брат его рядом мгновенно упал, в спину ему лбом ткнувшись, словно кукла, ватой набитая, неживая совсем. И Ласка за ними последовала, выпустив пепел из обожженных рук и плеча Петра лбом своим так же коснувшись. Истинная дочь своего истинного отца. Настоящая Стаматина. Каины наблюдали за экзекуцией этой холодно и отстраненно, стоя в стороне от кровавых луж, наполнявших теперь их обесчещенный город. Все четверо. Одинаковые, словно шахматные фигурки из единого набора, они наблюдали, молчаливо делая свои нелепые, возвышенные выводы. Мария свысока смотрела на братьев. Ни живая, ни мертвая, со сложенными на груди тонкими руками да в красное облаченная Алая Хозяйка даже не переменила выражения своего лица, когда взгляд ее бывшего подножия Многогранника, а ныне просто пустоты окровавленной коснулся. Думала ли она о чем-то? Кто ж ее знал. Но лицо все ее оставалось холодно и беспристрастно, разве что след отчаяния закатным маревом пробегался по самым доньям угольных зрачков. — Мы за реку переберемся. И заново попробуем, — проговорил Георгий, на Стаматиных не смотря, минуту молчания выдержав, как истинный гробовщик. — Новый город строить начнем. — И будет он как часы. Работать, — Виктор только выдохнул тяжело, глаза от пламени ладонью закрыв. Он посчитал секунды в голове, дочь пристальным взглядом после смерив, и спросил у нее без особой надежды на отказ: — Мария, ты здесь останешься? — Я здесь останусь, — согласилась она, окончательно надежды его разбив. — На том и порешим. Каспар улыбнулся только горько, на отца своего несчастного посмотрев. Вот и откололись они… словно те бумаги от основания Многогранника. Вниз упали мысли каждого с грохотом — и стороны они все свои выбрали. Ту, что разум велел — Мария. Ту, что долг Каиных — Виктор с Георгием. А он место новое занять был готов теперь. Соединяющее. Чтобы петелька к петельке. И единым стежком. В светлое и прекрасное будущее. Ведь кто-то должен был сшить две разорванные семьи и два города, построенный и планируемый, навек их союзом невлюбленных, но верных своему личному обещанию скрепив. Дабы никогда больше не было этой нелепой вражды меж двумя сторонами монеты власти. — А нам что… делать? — Андрей посмотрел на них всех сквозь целую толпу, улыбнувшись едко-едко, как только он один умел. И в несколько шагов преодолел расстояние, их разделявшее, в глаза Георгию взглянув своими. Зрачки его метались и сверкали ночными мотыльками, огнем спаленными. — Наше творение мертво. А Вы… Вы только глазеете, Судья! Будто и не случилось ничего. — Это ведь только начало было, Андрей. Вы с братом лишь первую ступень построили. А за ней еще будут, и еще. Не вытянула эта пружина рода человеческого наверх, обломалась. Теперь город — лишь обычное поселение. Все. Кончилось чудо, — выдохнул тот в ответ ему тяжело, плечами пожав и резко, словно ножом отрезав, сказал: — И вы с братом кончились. Хрустнуло что-то в воздухе протяжно — и раскололось, на землю рухнув. Опаленный лист к самым ногам Георгия прилетел, рассыпаясь на воздух и пыль. — Мы же… такое построили! Венец творений! — Ваш это венец, Андрей. Не Каиных. Ваш. И выше него, как выше головы… не прыгнуть. Вам. Удар под дых. Отточенный, резкий, заранее подготовленный. Месть за смерть архитектора Фархада — это блюдо, подаваемое холодным. И остыло оно совсем, блюдо это, гусиной кожей покрывшись, когда Георгий слова свои каменные произнес, навсегда расчертив границу меж ними — Вы жестоки, Судья. И — пожалеете. Слышите? Пожалеете! — Андрей в лицо ему это отчаянно крикнул, слюной брызнув и себе все дыхание к черту сбив, после чего назад двинулся, подошедшего бакалавра плечом оттолкнув так, что тот едва не упал. Сквозь людей. Сквозь этот натужный рой… провалились бы они лучше! Все! Петра из кровавой лужи они вместе с плачущей Лаской подняли, не смотря даже друг на друга. Девочка молчала натужно, губы стискивая до боли, а Стаматин-младший уже даже и не всхлипывал — только куда-то вперед смотрел, мыслями своими от края до края поглощенный. И не было у него в голове ничего в этот момент, кроме попытки осознания невообразимой тяжести собственной потери и того, что все, кончилась затянувшаяся игра в творца и гения. Он достиг своего по-тол-ка. Словно простой человек. Как они втроем до «Разбитого сердца» добрались, каждый шаг отмеряя, Стаматины и сами не заметили, мыслями каждый своими поглощенные. Никто из них внимания на сам путь не обратил. Только плелись и плелись себе понурой шеренгой вдоль словно бы мертвых улиц, опустевших урн и занятых гробами скамеек, не в силах даже останавливаться. И каждый шаг им болью невероятной казался, будто шли они не по брусчатке и земле, а по раскаленным лезвиям бритв. На Ласкином платье небесно-синем кровь отпечаталась, как и на штанах выцветших Петра, как и на всей щегольской одежде Андрея. И на пальто отца с дочерью общем, из целого мира сотканном, она тоже была, заляпав его и очернив. Шли они с девочкой вместе, словно единое целое, и он, вновь его надев на себя, из рук ее приняв, краем этого лоскутного одеяния дочку свою словно бы от всего мира закрывал, за плечи приобнимая. А Андрей просто рядом с ним тащился молчаливым истуканом, руки за голову закинув и оскалившись. Злился он. Страшно. Несдержанно. Отчаянно. И лезвие ядовитое внутри тела его мечтало на волю вырваться, словно феникс из пепла восстать, вокруг себя волчком крутясь. Ему дай сейчас волю, и оно не упустит шанса в тело врагам впиться. Пойдет кромсать и резать, никого не щадя. Георгия под кадык, Виктора в грудь, Марию эту, самодурку треклятую, прямо в узкую спину… Верили ведь они им! Всей душой верили! А Каины их как отработанный материал выбросили в один миг. Смяли — и в ту же урну, где чертежи, огарки свеч и лестницы недостроенные валялись, выкинули. Со всем городом вместе. Чтобы голов даже поднять не смогли люди. И выбраться из грязи, захлебнувшись в ней, не смогли. — Убил бы!.. — Андрей дверь от себя толкнул, придержав ее чуть, пока брат с племянницей мимо часов перевернутых проходили. — И здесь все разнесли… Уроды! — Поставить надо… — отвлеченно проговорила Ласка, тут же это заметив, из-под пальто выбравшись и склонившись над маленькой, сломанной копией Собора. Стрелки ее едва двигались, словно ход их замедлялся, остановиться пытаясь. Время само остановить. С ума сошло оно, что ли? — А то как же. Люди придут, а они здесь лежат… — Так пусть не ходят, я и не зову, — Стаматин-старший часы эти поднял, к стене прислонив. И рыкнул рвано: — Каждому бы в рожу плюнул! — Я бы выпила… на самом деле, — только и ответила ему девочка, по стеклышку циферблата постучав. — Не нужно тебе это, — Пётр, о перила опереться успевший, нелепо головой своей мотнул, после на Ласку посмотрев печально. — Совсем тебе это не нужно. Знаешь, сестра твоя сегодня умерла названная. Дочь наша с Андреем первая. Сегодня я пить буду. И думать, что стоит она… где-то там. Между небом и землей. Стоит… словно живая. — И я выпью. Да и… можно сегодня и девке твоей налить, чего уж. Ласка, значит? Все время тебя забываю. Пошли уже, нечего языками чесать. И вниз они двинулись, спустившись во внезапно опустевший и отшумевший свое кабак. Мешки эти с песком всюду были… бутылки разбитые. Мертвые тут и там валялись. Смрад невообразимый стоял. Картины на пол свалили, стулья кто-то со столами вместе в углы сгреб. Человек у стены около сцены покинутой лежал, не дыша, а с ним рядом еще трое таких же валялись, белой да черной красками перемазанные. И воздух таким тяжелым был… словно все это дурным сном должно было оказаться. Но не смогло оно им стать. — Даже пить нечего… — Пётр на ступеньку сел, голову склонив, а после назад откинулся, улегшись прямо на лестницу. — Подумать только!.. Такое чудо построил… чтобы в землю его, в землю уложили. Наказание это мое. Верно, наказание. — Да ты не хоронись! Я сам их… похороню. — Андрей рядом с ним опустился, о стену оперевшись. Замолчал протяжно, дыхание задержав. А после фыркнул, мутным взглядом свое окружение нелепое и отвратительное окинув: — Мне это, что ли, разгребать? Ответом ему послужило только слабое пожимание плечами и зажегшаяся руками племянницы свечка Трупы военных да бандитов таскать он сам взялся, пускай Ласка против такой работы и не была. Ей же пришлось заняться осколками, бережно их собирая в чудом уцелевший мешок. Пётр же как был — так и остался, не стали они его тревожить. Только когда он сам встал, к бару направившись, и на него пару бутылок выставил, брат его усмехнулся едва заметно. Хоть какая-то выпивка теперь была в этом разоренном кабаке. «Разбитое сердце» не смогло преобразиться даже толком, но лучше выглядеть определенно стало. Диваны сдвинулись, стулья расставились, столы перевернулись. Пол, кровью пропахший, вытерся рваной одеждой напополам с водой. Все это словно бы и без них происходило. Ласка делала что-то, делала… потом взгляд поднимала — и результатам своей работы молчаливо дивилась, пока Андрей вокруг то ли ходил, то ли плясал, собирая уже не осколки, а мусор всякий. Ножи кухонные, винтовок обломки, яблочные огрызки. Все это он в бар за полчаса сгреб, ехидно предположив, что в лавке ночной за все это неплохие деньги дадут! И только Пётр в руках своих коробочку с порошочком вертеть начал, выпив один стакан твирина и голову склонив, гадая, что же держит вообще. И держит ли. Лекарство, что ли? Да нет, не похоже. Смесь какая-то из таблеток толченых. Яд? И этим, что ли, лечиться нужно было? А не от чего, собственно, уже было лечиться. Закончился Мор. А сейчас новый Бурах где-то там у себя в берлоге панацею из крови земли варил. Пропахло ей все вокруг, словно дурманом. Пётр потрогал кровь, бурую и податливую, засохшую на его одежде, и поморщился, совсем понурившись. Тут и Ласка к нему подошла, напротив на пол присев. И руки свои на его колени сложила, в глаза смотря неотрывно. — Как ты?.. — Плохо я… Совсем плохо. Запахи слышу… которых не должен уже. И город со мной говорит. Будто там, в Управе, судьба моя решается, мне твирин нашептал. Бывает ли так? Я столько раз пил, но ни разу еще не видел такого… чтобы судьба. И чтобы Управа. Жаль только мысли путаются… — А я… я не знала, чем тебе помочь. Пока не нашла это. Смотри, — она амулет какой-то степной ему показала, улыбнувшись слабо и мягко. Так, как умела улыбаться. Губами одними с чуть торчащими зубками. — Он тебя от всего защитит. От всех бед. — Теперь-то от чего защищать?.. — Пётр по волосам ее потрепал, порошочек обратно в карман упрятав. Не время для него теперь стало. Было оно — да и вышло все. Как он. За дверь. И только после этого архитектор позволил на шею свою это нелепую, но важную вещь из ниток и травы нацепить, улыбнувшись одним лишь рта уголком. Красная она была, подвеска эта, словно сама жизнь. И неужели правда помочь могла? Он уже ни во что не верил в этот тяжелый момент. Богоборец ведь был когда-то! Почти смог же пределы допустимого перешагнуть! И — сломался. Неужели у всех них судьба такая была? В шаге от мечты вниз падать, о камни разбиваясь? И зачем тогда нужны они были? Мечты? — Не знаю… — честно ответила Ласка, отпрянув от него и вновь в ногах его оставшись, в глаза преданно и жалостливо смотря. Что-то скрипнуло. Дверь ли это отворилась? — Здесь, что ли, Стаматины? Ну точно, здесь, — стучащей сапогами по ступеням птичкой вниз порхнула Дора Фейгель, в шарфик свой перемотанная. И в шапочку облаченная. Серая такая… Ласточка будто. — Селила же в мансарду, вроде бы. А оказалось, вот вы где живете. — Да здесь мы так… заглянул я к брату, — Пётр даже не посмотрел в ее сторону сначала, еще немного выпив, чтобы горло для разговора смочить. Ответил-то механически, не думая даже. Но руки его от страха дрогнули в тот момент, когда он внезапно обернулся, словно молнией пораженный, поняв, с кем говорит. В амулете этом, в пальто. Жуткий, кровью перемазанный. Лучший во всем городе отец, не иначе. — Я за Лаской. — Куда за ней?.. — Пётр неловко повернулся весь, в струну рывком вытянувшись. Большой, худой, неприятный. И пахло от него степными травами остро и злобно, как от бешеного тарбаганчика. — Куда… ее?.. Ласка даже с пола подниматься не стала, так на коленях своих и оставшись сидеть, в руку его вцепившись тут же, словно в веревку спасательную, из любой беды вытягивающую. — В нормальную семью. Так ведь нельзя. Вы же понимаете… — Нет, не понимаем, — встрял Андрей в разговор быстро и колко, выпустив чьи-то ноги, что до этого наверх волок вне отрыва от белесого тела. Последний мертвец это был… и так удачно подвернулся. Прямо перед власти лицом. Он на пол шлепнулся плети ударом. — Вы там что, страх потеряли? Ходите и ходите, пялитесь… Нормально все у нас! — Да как же… — Дора по сторонам посмотрела, слов даже нужных не найдя в своем кармане. Только шарфик на самый нос натянула, сморщив его острый кончик. — Я не хочу уходить! — Ласка всхлипнула болезненно и совсем невыразительно, и мир ее хрупкий рушиться начал в этот момент, когда звуки воздух разрезали, в пыль его обратив. И ее обратив из человека лишь в жалкое его подобие. В куколку. — Я не хочу! Он… он же мой друг! Вы… Вы уже нас соединили! Соединили. Сшили воедино красными нитками. Так, что вовек не отрезать и не оторвать. В отчаянии даже. Кто они теперь друг без друга? Неполные картинки. Чтобы дом его — и без свеч ее. Чтобы дом ее — и без картин его, мелом на полу и на стенах написанных. И как же тогда обоим им жить?.. В пустоте этой? — Я ее не отдам. Ни-ко-му. Не отдам, — Пётр подумал чуть, взвешивая обе золы, после чего край своего пальто на Ласку накинул, приобняв ее одной рукой. Бледный, трясущийся, дикий. Небритый совсем… Но с таким взглядом!.. Словно любого разорвет. Зрачки, твирином подернутые, схлопнулись в точки, волосы на лицо его спали, совсем скрыв любые черты. Выражение рта теперь то ли улыбка, то ли вымученный оскал. И смотрит Стаматин исподлобья так… в дочку свою названную вцепившись. И она за него цепляется, тоже смотря на Дору так, как никто на нее не смотрел. Отрешенно, но при этом с выражением полного отчаяния в глазах. Будто душа ее тонет. Но вовсе не в тоске по нормальной семье. Андрей обогнул их всех, на край бара усевшись. Он слева от племянницы своей вынужденной расположился удачно и рукой о плечо ее оперся, склонившись, смотря на Фейгель так же, как и брат его. Только если брат не был готов еще кинуться на нее, то хозяин заведения этой возможности чуть ли не жаждал, наблюдая за ней беспристрастно, но совершенно безумно. Скажи ему Пётр хоть слово «за» — буря бы случилась. И кровь бы пролилась на свежепротертый водой и чьими-то одеждами пол. Слишком многое они сегодня потеряли. Оба. И еще что-то терять готовы не были. — Вы ведь даже не можете за ней ухаживать. Ласка, они же тебя кормить забудут. И не носят Петру продукты. Не будут носить… — попыталась сказать Дора хоть что-то, но словно на стену наткнулась, назад отступив, к лестнице. — Сон — второй ужин. И… Андрей ведь Петру помогает. Они — моя семья. Мне… другой мне не нужно, — девочка головой отрицательно мотнула в ответ ей, все больше под пальто прячась. Странная такая… любой бы рад был исчезнуть из общества этих совершенно осатаневших близнецов. А она — нет. Неужели и правда?.. — А считать? А писать? Кто тебя научит? — Фейгель начала подниматься, спиной пятясь, а Андрей к ней двинулся, на ноги подскочив, собой и Петра, и Ласку закрыв от лишних глаз. — Не подходи! Я знаю, что про тебя в городе говорят! — прикрикнула она на него, в шарф свой вцепившись. — Мы и научим. Выметайся, — Стаматин-старший резким, отточенным движением пустую бутылку, за спиной припрятанную, в нее метнул. Девушка едва пригнуться успела, и стекло над головой ее хрустнуло, дождем из осколков ее усыпав. — Выметайся, ну! Только сапожки по ступеням цокнули — и кончилось все это уродливое представление. И вновь тихо стало. Только твирин маслянистыми разводами по стене стекал. Бутылка-то полной была… а он и не заметил. Но жалеть об этом не стал, только на родственников своих нелепых посмотрев. На первого и вторую. Они ведь друг к другу прижались, словно котята. — Долго пялиться будете? На смех его пробило внезапно — и он рассмеялся, на ступеньку деревянную опустившись. С осколками рядом. Поднял один из них — и тут же подбросил, перехватив, словно лезвие. Измерил что-то взглядом — и с силой по стене чиркнул так, что кровь бы пролилась, будь это не камень, а кожа. — Меня… меня не заберут? — Ласка всхлипнула боязливо, так и не выбравшись из-под пальто брата его. Она даже наверх не смотрела, странная, только на него — и на близнеца его, вновь потерявшего свою злость и обретшего хмурый вид. — Да кому ж ты нужна! Стекло убирай… Все мертвецы после этого в кои-то веки оказались на улице, а Пётр даже картину лично на стену повесил, кое-как ее в руках удержав. Трясся весь… будто в лихорадке. Но все его существо птицей пело, лирой играло. Не заберут дочку! А до остального и дела нет… Оставалось только по первой дочери горевать да слезы лить, пока день не кончился. Он грустил чисто и мучительно, зная, что брат тоже грустит, но только виду не подает. Не может он сесть, руки сложить — и выдохнуть стон болезненный. Ему нужен огонь! Чтобы все видели, как он рассержен, в какой он ярости! И этот огонь обещал зажечься. И обещание это подтвердилось, когда Юлия Люричева пришла к ним с новой, непочатой бутылкой и, сев на диван в углу, запрокинула голову, дымя в закопченный потолок. Они выпили молча. Сначала втроем, как порядочные люди, потом вчетвером — Ласке все же дали из великодушия своего помянуть Многогранник. Потом присоединилось и пятое лицо — сам Бакалавр пожаловал. Разбитый, словно стакан об пол, он сел рядом с Юлией и, не поднимая глаз, снял свои перчатки, на стол их положив. И тоже закурил, совсем ничего не сказав. А потом все же разговор завязался. — Не бывать чудесам в нашем мире, братья… — проговорил Данковский спутано после третьего или четвертого бокала — сам тоже принес с собой выпивки немного, догадался. И все они смогли наполниться ею, словно бочки — водой. Кроме Ласки, разве что. Та примостилась на самом краю дивана, укрывшись пальто Петра, и устало слушала их то ли рассказы, то ли сплетни, совершенно в них не встревая. Только взгляд ее бегал от лица к лицу, каждую деталь запоминая да выхватывая. — Не бывать, согласен… но у меня осталось еще это чудо, — Стаматин-младший выложил сохраненный им порошочек на стол, прямо к перчаткам, и усмехнулся горько: — Оно ведь не растает, верно?.. Скажи, брат… — обратился он к близнецу, на него посмотрев. — Не растает ведь?.. — Не растает, Петя! Иначе я ему!.. — совершенно пьяный Андрей ладонью по столу тяжело ударил, после волосы свои разворошив лихо. — И им всем!.. — А ведь это армия… стреляла, — сумбурно проговорил Даниил в ответ им, улыбнувшись натянуто и невесело. — Остолопы… — Я за ними пойду… каждому хрип прерву! Каждому… кто смотрел, кто считал, кто… — Да выйдет ли?.. Закономерно это… было, Андрей. И по шпалам, что ли, ты пойдешь? Зима скоро. Ты знаешь? Зима-а… — Юлия выпустила в потолок немного дыма, закашлявшись. Потом на Ласку посмотрела безжизненно и устало, зачем-то сказав: — А ведь Бакалавру так Башня ваша нравилась! Детская… — Я и сам за себя говорить могу, — Данковский только на переливы твирина в стакане своем глянул, глаза закрыв. — Но стоит ли… Etiám sanáto vúlnĕre, cícatríx manét. Разговор продолжился. И звон бокалов — тоже. Пётр сидел в их компании молчаливо и хмуро, себе изредка наливая. Средь всего этого хаоса, болтовни и выпивки он, казалось, был совершенно лишним звеном. Ему не хотелось даже пить. Лишь сидеть, смотреть прямо перед собой — и бесконечно забываться, раз за разом собственное понимание судьбы в голове прокручивая. За убийство Фархада он не был наказан. За талант свой — даже награжден. И неужели все это было… зря? Чтобы он, построив лучшее творение в своей жизни, пережил его? Как же это было жестоко. Когда родители переживали своих детей, что были многим лучше их самих. Хоть Ласка осталась… Он посмотрел на нее. А та в дурмане плавала, такая хрупкая и податливая, словно твири росток. Шептала девочка что-то в воздух, невидимые колоски трав перебирая. И улыбалась блаженно. — А она мне сказала, что… что яд и лекарство — одно и то же… ты веришь? Пётр, ты веришь?.. — Верю… как же не верить… — И «Роза» — тоже и яд… и лекарство. Она… она многих исцелила. И убила… Яма… Яма не такой будет, да? Она… я вижу ее, словно во сне. Для чего она может быть?.. Как… как она может быть?.. — Ты думаешь… получится?.. я же все, я достиг по-тол-ка… венца своего, — Стаматин на нее взглянул вновь, прервавшись внезапно. На бледную, словно бы изломанную дочку свою. И боль в груди невольно почувствовал. Ведь она старалась. Даже сейчас. Старалась. Теплые слова ему щебетала, рядом с ним была. А он… такие вещи в ответ проговоривал, ни ее, ни себя не щадя. Ласка ведь сказала, что с ним хочет остаться, когда Дора пришла. И правдой это было. Так ладонь его в тот момент пальцы ее сжали крепко, что каждой косточкой Пётр это прочувствовал. Неужели и правда мансарда его теперь наполнилась жизнью?.. Правда что ли судьба послала ему один несчастный шанс на исправление? И он теперь его… своими руками… утопить в кружке мог. С маслянистой жидкостью этой степной, пряной, но убийственной? Нет. Не мог. Не утопит. Не хочет он его топить. — Венец… ты ведь сам решаешь, что для тебя венец, — девочка только на плечо его голову положила, мысли эти потаенные слыша, глаза закрыв. Может, она что-то еще сказала сквозь твириновый туман. Может, нет. Андрей пластинку какую-то старую поставил, граммофон посреди стола расположив. Для этого ему через Петра лезть пришлось, едва об пол не ударившись красивым лицом. Зато обратно он вернулся с новой порцией выпивки, невесть откуда достанной, парой лимонов и курутом, который занял почетное место рядом с источником спокойной, не разрывающей душу на части музыки. Они вновь выпили. Впервые за день закусили. Наверху часы ход свой неровный ускорили, до семи утра дойдя и вновь встав, словно совсем у них силы кончились. За разговорами-то время быстро текло. И глаза его совсем замечать переставали. Юлия пару раз выходила подышать воздухом свежим, но каждый раз назад возвращалась хромающим шагом. Данковский таблетки-антибиотики по цветам раскладывал, а после смешивал их в кучу — и снова начинал свое бесполезное действо. Андрей же пил без продыху, иной раз Петру локтем под ребра двигая и что-то мутно бурча сквозь смех. А сам Пётр, едва приложившийся к бутылке, просто сидел, пока Ласка на нем дремала. И думал, думал, думал, совершенно не представляя, как дальше ему жить. Только внутри что-то все время двигалось, переворачивалось и место свое занимало. Но положенное ли? Знать это архитектору все равно дано не было. Он лишь свидетелем собственных превращений был. Потом Бурах зачем-то пришел. Сквозь пелену наговорил чего-то, получил ничего не значащие ответы. От выпивки отказался. Послушал Андрея, все грозившегося пойти за армейцами… с Юлией переговорил чуть, что-то про новую логику, кажется, узнал. Потом с Даниилом словами побросался, бодаясь, кто меньшего достиг. Почему-то до дивана соседнего пришелся, где словно бы мутная тень клубилась. И прочь вышел, гонимый своими делами, ничего на прощание не сказав. — А я ведь безумен, Ласка… совершенно безумен… посмотри на меня, — Пётр сквозь туман собственных мыслей взглянул на девочку, что все же очнулась, глазами хлопая, и яблоко ей протянул, в кармане сохраненное. — Будешь? — Буду… Ты не безумен. Ты… ты гениален, — и она хрустнула этим яблоком, прямо перед собой посмотрев. — Анна… — девочка лоб свой потерла, до Данковского спящего волос дотянувшись кончиками пальцев и потормошив его. — Даниил… Даниил, скажи, твои ли слова были, что ангел… что ангел совершенно невообразим и ужасен?.. — Да, мои? А… что?.. — поднял голову со сложенных локтей Бакалавр, но недолго ее смог держать на воздухе и опустил обратно, засопев блаженно, не дослушав даже. — Нет… нет… ничего… — Ласка выдохнула небрежно, на Юлию теперь посмотрев. Та еще в сознании была, но едва ли хотела этого. Потому и оглядывалась так… неприятно и бегло. Словно всех их оценивала своим гениальным математическим умом. И совершенно дешевыми находила. Наверху пару раз слышались чьи-то далекие шаги. Но не было там никого, только остатки мусора да свечные огарки. А шепот… шепот везде был, забираясь в каждую щелочку. Умерла земля-мать, это верно было, но мертвые к счастью девочки все же остались. И говорили они… тихо так, на самом издыхании. Что-то про кровь, про то, что Артемий ошибся, наверное. Про то, что иначе все могло бы быть… и что холодно им всем, холодно нестерпимо, хоть на стены забирайся, хоть в стены. Ждали они ее. Словно собаки, словно слуги и дети верные. Ждали. И она прийти им обещала, что-то невнятное напев. А после — выключилась совсем, словно спичка погасла. И все они, казалось, выключились. Только Пётр, в пальцах своих амулет державший, по волосам ее белым ладонью водил, просторы собственных трезво-твириновых мыслей бороздя. И понимал он, что дальше все уже не в судьбы руках, а в его. И нет никакой судьбы… И не было, наверное, никогда. Что Оспина говорила — все боком вышло. И Уклад города не поглотил, и сам он себе пообещал выжить ценой любой. Даже если сама земля пред ним разверзнется, новые лужи крови породив. И не ради брата одного, трепетно на коленях его сопевшего, он теперь жить мог, а дочки еще ради. И идеи новой, великой, тоже. Куда же теперь без идей? На зависть всем Каинам он ее в жизнь воплотит. От великого Георгия до начавшего только в права свои вступать Каспара, все потерявшего, пусть счет ведется. Чтобы подавились они, как Аглая, собственными словами.