My Honey Pumpkin

      Иногда дневное солнце осенних дней примеряет на себя образы тёплых летних вечеров. Юнги не большой любитель этого жаркого сезона, не только из-за нестерпимой жары и палящего света, но и из-за особенной атмосферы, которой и окружены эти обласканные рыжим теплом закатного солнца томленные вечера.       Плавно остановившись на светофоре, Юнги сощурился от света ярких лучей, что исчезали за тёмную линию горизонта, окрашивая собой розовыми оттенками пышные бока перистых облаков. Поворотник мерно щёлкал, выполняя свою работу. Салон автомобиля наполнился густым ароматом свежесваренного кофе из ближайшей кофейни, настроение Мина было выше самого седьмого облака, а бумажная трубочка в стакане повышала этот день на одно облако выше. Это было удивительно и крайне непривычно, больше говоря, совсем не свойственно для Юнги, уголки губ которого медленно опускались, так же как и бежали цифры в красном кружке, что сменился жёлтым.       Почему Мин Юнги недолюбливал лето? Потому что это сезон чувств, воплощения сокровенных мечт и, конечно же, любви. Если не брать в расчёт Рождество, когда ещё удавалось увидеть столько влюблённых парочек на один квадратный метр? Вот именно, сам воздух пах безнадёжностью. Машина медленно двинулась вдоль улицы, унося мысли Мина далеко за пределы салона. Летние вечера источали собственную магию, что не видна глазу, но легко ощутима на корне языка. В эти моменты всё кажется немного иным, чем в пасмурный или осенний день, будто являясь самым прекрасным и сладким сном. Даже небо окрашивается в самые немыслимые краски, превращая облака в настоящую сахарную вату. Всё кажется приторным, нереальным и открытым сердцем.       В этом и был камень преткновения в сердце Мин Юнги, что было скрыто за тысячей замков и бережно спрятано под стеклянным колпаком, как настоящая хрупкая роза. Но где-то в глубине души, как бы мужчина не водил носом, как от горького лекарства, чувство печали от того, что в закатном свете он стоит один, а не держа чужую руку в своей, горчило не хуже испорченного лимона.       Летние месяцы пролетали быстро, забирая с собой всё накопленное за сочащееся солнцем время вдохновение и горсточку счастья, сменяя их глупой грустью и маленькой, почти незаметной, завистью к своим соседям, и ещё парочке друзей. Даже недотроге иногда хочется упасть лицом в чужую ласку. Но зависть дело плохое и совершенно не нужное, поэтому, мечтая о скором наступлении осени, Юнги резко сворачивал на нужном повороте, прямиком к зданию офиса. Лучше загрузить себя работой и делами, чем прозябать в нескончаемом потоке унылых мыслей, словно перед глазами снова запестрели вездесущие стикеры с надписью «для двоих» со дня святого Валентина.       Но сейчас, растерев едва открывшиеся после сна глаза, Юнги касался кончиками пальцев светлых лохматых волос на соседней подушке, ласково поглаживая по макушке и убирая упавшие на глаза пряди. Признаться честно, каждое утро Юнги просыпался с замиранием сердца и мыслью, что это всё может оказаться лишь обычным сном. Всё те мысли, что крутились в темноволосой голове вечерами уже прохладного августа об объятьях, простых и тёплых, а то жгучие желание поцелуев, что затапливало собой, больше не казались болезненными и не причиняли и ноты грусти. Ведь здесь под боком лежит сосредоточение всего того, о чём Юнги тихо мечтал, щурясь от тёплого летнего солнца.       Ком из одеяла завозился от потревоживших его прикосновений и рухнул обратно под тёплый бок с недовольным бурчанием, лишь вытаскивая из-под края взъерошенный кончик хвоста. С появлением в доме ушастого почти каждая мелочь подверглась изменениям, и не в пользу самого Юнги, который являлся до того момента той ещё совой, но теперь оказался грубо сдвинут со своего почётного места, ведь Чимми, казалось, мог проспать весь день, не поведя и ухом. Даже одно большое одеяло, чьим владельцем был Мин, ушастый без возражений забрал себе, закручиваясь во сне в нём так, что на утро требовалось более пяти минут на настоящее распутывание. За то Мин Юнги теперь оказался не только обладателем редкого трёхцветного кота, но и второго одеяла, правда, поменьше предыдущего.       Сонный Чимин являлся отдельным видом искусства для Юнги. Поэтому, всегда просыпаясь на удивление раньше ушастого, мужчина трусцой бежал в ванную, чтобы хорошенько умыться, а после нырнуть обратно в ещё тёплую и уютную постель. Только не досматривать прерванный сон, а полюбоваться длинными чуть подкручиваюшимися ресницами, которые трепетали в утреннем свете. Юноша всегда просыпался трудно и тяжело, особенно, если на улице всё ещё стоял ночной тёмно-синий полумрак с пронизывающим до мурашек холодом. Но под лёгкими поглаживаниями у основания тёплых со сна ушек и почесыванием самых их пушистых кончиков, быстро приносили свои плоды. Чимми начинал возиться, прячась в ворох многочисленных подушек и широко зевая, как сейчас, сверка кончиками острых клыков.       – Ты проспишь весь мой выходной, – чуть слышно сказал Юнги, склоняясь над притаившимся под пуховым облаком ушастым, чтобы оставить на горячей щеке мягкий поцелуй с привкусом мяты.       Жмурясь от потока ненавязчивой ласки, Чимин резко сел, отталкивая от себя руки и зло выпутываясь из собственного кокона, чтобы грозно стуча босыми пятками по полу, направиться прямиком в ванную комнату. Ушастый был забавен и мил в своих личных правилах, одно из которых заключалось в запрете любых ласк до утреннего умывания. Но нежности Чимми любил больше любого сладкого сна, поэтому, выглядывая из-за угла с зубной щёткой во рту, юноша вперил грозный взгляд в развалившегося на постели Юнги, который уже во всю прятал зевки в ладонях, чего никак нельзя было допустить.       Резкий удар с кричащим мурчанием выбил из мужчины весь воздух. Стоило снова распахнуть глаза, как перед лицом тут же оказалась такая знакомая хитрая улыбка с точкой мятной пасты в уголке губ.       – Ты не очень изящен для кошачьих, – Мин щёлкнул насупившегося юношу по аккуратному носу, и опустил ладони на чужие колени, чуть погладив по пурпурным мазкам свежих синяков. – Болит?       Чимми надул пухлые ягодные губы, укладываясь сверху и передёргивая ушками, и недовольно засопел.       – Это была моя лучшая работа, – гордо сказал он.       – Тогда, может, оставим их подольше? Слишком тебе они идут, – подушечка пальца надавила на один из самых больших синяков, вызывая тихое шипение вперемешку с мурчанием.       Чимин был не против, даже очень за, ведь расцветающие лиловые мазки приносили ушастому эстетическое удовольствие, а то, с каким благоговением его собственные коленки поглаживали большие прохладные ладони, заставляло взъерошенный хвост выпрямиться и прижаться к спине, мелко задрожав. Мурчание оглушало ушастого, вибрируя даже в груди. Белый мех кончиков ушек дразнил щёку Юнги и даже кончик носа, чем сильнее ушастый тёрся своим телом о его, тем сильнее мужчина терялся в собственных ощущениях. Вибрация буквально проникала в него, растворяясь теплом и согревая. Чимми от незатейливых ласк ластился всё сильнее, и, обхватив шею Юнги руками, с упоением проходился шершавый языком по уголкам рта, вылизывая со всей старательностью, что переходила в распаляющее желание.       Светловолосому юноше дозволялось многое, может, даже слишком, но Юнги только плавился от этого, доверяя себя и свою душу. Резкие движения мягких ладоней прощались так же быстро, как те стаскивали рывками мешающую ткань. Приятная горячая узость вызывала только крупную дрожь и один короткий рваный вздох, перед тем, как смениться ленивым темпом. Казалось, Чимми не мог мурчать ещё громче, но он отлично с этим справлялся, переливаясь тихими стонами и редкими просьбами. Лизнув напоследок приоткрытые губы и коснувшись кончика розового языка, юноша выпрямился, разглядывая чужой румянец из-под пушистых ресниц. Хвост, чей кончик подрагивал из-за плеча Чимми, аккуратно обвил тело своего хозяина и коснулся собой аккуратный небольшой сочащийся смазкой член, от чего ушастый крупно вздрогнул, вцепляясь острыми ноготками в бок Юнги, тяжело дыша. Светлый мех пропитался вязкой жидкостью, что склеивала собой короткие пряди, и позволял ощутить нечто странное и необычное, но до безумия приятное. А если слегка подуть на влажную шерстку, то прикосновения отзывались тяжестью внизу живота и обжигающей голодной похотью в тёмных глазах напротив.       Юнги любил это горячее тепло после сна, растянутые воротники футболок, что съезжали на острое плечо, припухшие после ночи губы и следы от подушек. Мужчина находил в этих мелочах нечто прекрасное и восхитительное, а моменты удовольствия, которыми сейчас упивался Чимин, лишали дыхания и связи с реальностью.       Прикосновения разливались жаром на чувствительной коже. Робко коснувшись себя ещё раз и выпуская высокий несдержанный стон, Чимми направил кончик хвоста в приоткрытый блестящий рот, вылизывая слипшуюся шёрстку до чистоты, наращивая темп. Заскулив от слишком резкого движения, юноша коснулся кончиком языка влаги на пухлой верхней губе, и схватил протянутую чужую ладонь, сжимая ту вокруг собственной плоти и обвивая поверх ту слегка влажным хвостом. От особо глубокого толчка ясные небесные глаза закатились в удовольствии, и юноша поддался чуть вперёд, по-кошачьи прогибаясь в спине. Чимми любил быть заполненный до отказа, чувствовать внутри себя нечто пульсирующе, что давило таким тяжёлым удовольствием на нежные стенки. Но только от единственного человека, что не сводил с него полного любви взгляда.