Пол­ное мес­ти, тем­ное прос­транс­тво, не же­ла­ющее ни­кого пус­кать в свой из­рублен­ный на ку­соч­ки ми­рок и кое-как скле­ен­ный слу­чай­ны­ми теп­лы­ми сло­вами и обе­щани­ями вро­де «ког­да-ни­будь все это за­кон­чится». Не­навис­тное «ког­да-ни­будь» яв­ля­лось та­ким же не­объ­ят­ным, как и це­лая веч­ность, бес­ко­неч­ные кри­ки о по­мощи и пус­тые об­ви­нения в не­сущес­тву­ющих гре­хах.

И как этому чуду, да без напарника жить? Кто же будить его будет? А одевать? Говорить, что воровать яблоки на рынке — плохо, что чавкать на всю таверну — ужасно неэтично? Однозначно, пропадет. А если уж революция все-таки произойдет — он ее успешно проспит.

Боялись все, однако себя боялся и он сам. Данзо ненавидел зеркала, ненавидел воду — все, в чем бы он мог увидеть свое отражение. Шрам на подбородке напоминал о том самом дне, с которого все началось, и, пожалуй, на котором все закончилось.

Лавировать между «злым гением» и «любителем тыкать кончиками пальцев в маленькие розовые подушечки» было не так уж и сложно, как кажется на первый взгляд.

Краски мира постепенно пропадают, исчезают без следа. Кажется, что их уже не вернуть. Черные, как ночь, чернила обволакивают пространство, разливаясь по новой глянцевой бумаге. Они могут превратиться в огонь и запросто сжечь дотла всё, чем ты когда-то дорожил. Чернила любят красный цвет, мутное изображение ветхого стола со старым подсвечником и серые каменные стены. Он забывается. Она тоже.