Выброшенная Кисловым сим-карта тонула в земле под сильным осенним дождём. Капли дождя глухо ударяли по окнам ночной электрички, в которой, вслед за Кисловым, навсегда из города уезжали воспоминания о той грязи, убийствах, тяжелящих душу, суицидальных мыслях и Борисе Хэнкине. О Хэнке, который на утро дрожащими пальцами тушит бычки о пепельницу, а по ощущениям - о собственную душу.

Киса смотрит в его лицо и врезать хочется: Боря улыбается подло, будто счастлив Ване ещё раз больно сделать. Руки всю злость в кулак собирают, а занести руку для удара не может. Так хочется ударить, но что-то останавливает. Не может он Борю покалечить. Красивого, такого солнечного Борю.

Ступеньки на набережной начали сильно расплываться, отчего тот с этой лестницы повалился бы, если б не Хэнк со своей ментовской реакцией. А Киса лишь глаза жмурил, судорожно стараясь избавиться от всех этих «глюков» —Блять, Борь, да не угашен я…—

— Я скучал... — голос Курильщика получился немного хриплым и чуть приглушённым из-за длительного молчания.

Бесконечно можно смотреть лишь на три вещи: как течёт вода, как горит огонь, и как Киса играет на гитаре. Хотя учитель из него так себе.