Ты ведь понимаешь о чем на самом деле говоришь? То, о чем абсолютно каждое твое слово. — Я так долго пытался думать о чем-то другом, — Майк постарался слабо ответить на ее улыбку. Он устал от этого, по-настоящему устал. И надо сорваться.

Свобода — это когда забываешь отчество у тирана, а слюна во рту слаще халвы Шираза, и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана, ничего не каплет из голубого глаза.

– Ты когда-нибудь хотела попасть в место, где никого и ничего нет? – Джи Ён вернула взгляд на Сэ Бёк. – Ничего, кроме песка и моря. – Может быть, – ответила Сэ Бёк, опуская руки. – Не знаю, я никогда не думала об этом.

Меня зовут Люся Карлаенко, и я вступила в школьный клуб электромехаников, прозванный его основателем как: «Локвинов и команда». Нас трое: я, Антон (Локвинов который) и Жора. Мы учимся в первой школе имени Марины Фиттисовой, в самой древней школе нашего города и самой необъятной. Ну да и, конечно, в самой проклятой школе, кажется, во всей стране. Горожане поговаривают за чашечкой сплетен, что школа кишит неупокоенными душами. А что, если я вам расскажу о том, почему они чертовски правы?

Легко сломаться у финишной прямой. Когда клетчатая полоса сворачивается в крючковатый вопрос: «Конец ли это или лишь начало?». В неправильный, глупый в корне вопрос. Ведь финиш – только одна точка на отрезке, состоящем из тысячи таких же точек. Одна, но точно не последняя. Последняя точка не задаст вопрос, потому как она – последняя.