Достоевский, неумело выхаживая своё собственноручно разодранное сердце, невольно начинает устраивать личную жизнь Коли Гоголя, Коля Гоголь ничего не понимает, но многое чувствует, Сигма страдает от утраты смысла и пытается понять теоретическую механику, а Дазай не может перестать смеяться, хотя на самом деле ему ужасно грустно.

Когда Осаму смотрит на громадных морских чаек, он думает о белоснежных крыльях с гладкими перьями, о ярко-жёлтых клювах и светлых серых хвостах, подрагивающих каждую секунду. Когда Осаму смотрит на Достоевского, он думает о гладкости кожи, о запахе волос и о звуке голоса, от которого в голове вмиг замирает безупречный штиль. И совсем немного — он думает о том, что ему нравится, когда его ждут, не вынуждая никуда идти.

Какая бесстрастная всё-таки штука — этот человеческий фактор. Стоишь себе, изобретаешь машину времени, готовишься получить власть перекроить прошлое или сплести будущее, а волнует тебя только то, что психически нестабильная любовь всей твоей жизни начала загоняться, потому что вместо какой-то там по-Библейски великой цели отдала предпочтение кудрявому мальчику с факультета термодинамики.

В сфере деятельности Дазая неизбежны неторопливые прогулки по городу в окровавленной рубашке, некомпетентные коллеги и остывший ужин далеко за полночь. В сфере деятельности Достоевского, по-видимому, неизбежен Дазай.

Вольный как ветер-сквозняк, молчаливый и своенравный Фёдор прошлым летом упрямо продолжал всем своим видом показывать, что не доверяет ни единой Дазаевской улыбке с абсолютно каждым лучистым восходом солнца. Это раздражало до умиления и сердило до небольшой влюблённости, потому что улыбки-то были совсем нечаянные; да и выводило на них самое что ни на есть природное очарование угрюмого горного духа — Дазая вело от него как кота от мяты, как ведёт бабочек от прелого запаха перебродивших фруктов.