Минхо стонет, откидывает голову назад и облизывает губы, снова смотря на открывающуюся перед ним картину: чуть мокрые глаза друга смотрят на него, к потному лбу прилипли пряди волос, а пухлые губы так идеально растянуты вокруг его члена, что кажется они созданы друг для друга. Минхо, чтобы смотреть на это, а Хенджин, чтобы принимать в горло его член.

Глаза Хенджина скользнули по компьютерному столу, где стояла подставка для наушников, диски от игр, салфетки, и блядский кожаный ошейник. Хенджин отчётливо помнил этот аксессуар, который ему Минхо нежно застегнул на шее, но совершенно не нежно брал на этом самом столе, оттягивал цепь с ошейника, перекрывая воздух к желанному кислороду.

— Или ты хочешь сказать что против? — на лице парня появилось удивление, которое скоро вновь сменилось на ядовитую ухмылку, которая ещё надолго впечатается в память Феликса, — против захлёбываться в своей слюне, пока мои пальцы трахают твоё горло? Или ты предпочитаешь во рту держать вещи побольше, м?

Се Лянь на мгновение почувствовал себя нужным, единственный его верующий по сей день был предан ему, возносил ему статуи с ювелирной точностью, писал картины, фрески, искал его восемьсот лет. Это чувство быть нужным буквально заставило в нём расцвести что-то, цветок жизни на пару мгновений расцвёл, чтобы подарить хозяину тела свободу хоть на время. На время. Как жаль что оно длилось не так долго как хотелось бы.

— Прости меня, — молит Се Лянь о прощении, желая снова почувствовать ту боль и лицезреть цветы, что должны прорваться сквозь плоть, окрашивая кровью всё вокруг. Но этого не происходит, а ждать бесполезно. Алая нить разорвана, цветы не расцвели и взамен старой боли пришла новая, которую ни Хуа Чэн, ни Се Лянь не смогут убрать.