Александр Сергеевич не всегда был уверен в своём творчестве: с малых лет отписывая стихи нельзя было ни разу не усомниться в своём предназначении. Но будущий поэт ещё не ведал, что у него уже есть преданный фанат.

Прохладный ветер, словно добрый дух природы, колыхал его кудрявые волосы. Я смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается тепло. — Как же красиво здесь. Я подошёл чуть ближе к Пущину, чувствуя, как сердце моё наполняется особым волнением. Солнечные лучи играли в глазах, и в этот миг мне захотелось прикоснуться к нему. Я нежно убрал прядь его волос за ухо, пока он, заворожённый, смотрел на солнце.

Александра не волновал его нагой вид–Пущин не думал о своей шубе и шапке в снегу. Разлука избила души молодых, а встреча–собрала по кусочкам.

Он двигался быстрее, глубже, игнорируя мои слабые попытки сопротивления. Боль и унижение смешивались с нарастающим, постыдным удовольствием. Я ненавидел себя, ненавидел его, но мое тело реагировало, предавая меня. Я чувствовал, как приближается оргазм, нежеланный, отвратительный, но неостановимый.

Александр Христофорович покидает стол, проходит к двери; запирает замок, оставляя ключ в скважине, дабы никто даже не пробовал попасть в кабинет, и вновь возвращается, только теперь уже к занятому единственным желанным ныне посетителем креслу, попутно расстёгивая жёсткий воротник мундира. — Tu vas garder le silence?