— Я верю тебе, Путешественник. Не мог бы ты остаться со мной этим вечером? Давай вместе переждем ливень. Их глаза встретились в полыхающей каким-то странным, тихим, даже будто громоздким для них обоих чувством темноте, и Итэр ещё в зародыше подавил желание крепко обнять его, выражая поддержку. Было ли это ему нужно? Венти — наверное. Барбатосу — нет. Ничто не сможет заполнить дыру, проделанную течением времени. Ветра, несущие свободу и любовь.

Больше ветра Венти ценил только свободу. Ещё ему нравились люди, в чьих сердцах теплились, словно угольки в потухающем костре, отблески чарующих далей и захватывающих приключений, в чьих сердцах горело пламя благородства, храбрости и милосердия. Таким был чужестранец, одним теплым днём случайно повстречавшийся ему в лесу. Таким был Итэр, и если бы Архонт мог, он бы без раздумий отдал ему своё сердце. Снова и снова.

— Тише! Разве ты не слышишь? Мондштадт поет нам свою песню. Подари мне этот танец. Ветер шепчет мне, что он может стать прощальным. И Итэр прислушался, опуская руки на его талию, прислушался к до боли знакомому звонкому голосу — это город говорил с ним устами грустного барда, прячущего за улыбкой многолетнее страдание, что высечено на его лице — восковой маске, и каждое их мерное покачивание в теплых и крепких объятих друг друга — прощальный акт повиновения.

— Заплети-ка мне волосы, — следит за направлением его взгляда Венти и тихонько выдыхает, — герой... Его голос чуть-чуть, едва заметно, но так очаровательно, дрожит, что не ускользает от внимания Путешественника. Так нежно, нежно, нежно! Он чувствует внезапную интимность, что обретает их маленькое свидание. И, кажется, чересчур ранее появление яблочного пирога в руках Итэра не так уж и разозлило Венти. Солнце, объявшее утомленную душу.

Ах, ты ранишь мои чувства, Предвестница. Боюсь, что твои сведения устарели.