Казалось, где-то глубоко в разуме Юджи Сукуна сейчас скучающе скалится, водит когтистой рукой по воздуху и показывает Мегуми: «Смотри, вот одна, а вот ещё одна, и ещё, и ещё»; «я знаю, что ты чувствуешь меня, пацан»; «я знаю, как ты меня чувствуешь — ну-ка, ну-ка, а хочешь больше?»; «а хочешь — как?» «Только попроси».

Желание у Сукуны всегда одно, и его нельзя облачить в слова, но можно передать дыханием над ухом, его может простучать заходящееся приступом сердце, оно врезается в ладони полумесяцами следов от ногтей — какие-то лунные руны, первобытные засечки, мёртвый язык, на котором во всём мире говорят только двое. На котором говорить-то даже не о чем, нет, на этом языке можно только скалиться. Этим языком можно только слизывать кровь с чужих губ. [Или: дни Мегуми принадлежат Юджи, а ночи — Сукуне]

Годжо балагурит, щурит хитрющие глаза, вступает в словесные перепалки, подстёгивает и подначивает, но стоит только Сугуру оказаться критически близко — и вся выверенная броня из легкомыслия и бесконечного смеха рушится, оставляя только желание касаться. Гето сдержаннее, умеет держать дистанцию, ни черта не прочтёшь по угольно-чёрным глазам, никто даже не догадается, что на его теле, под водолазками, краснеют отметинами саторовские признания в чувствах.

Уже в следующую секунду Сукуна, как дурная, но послушная псина, которой приказали «ко мне», безвольно дергается вперед – туда, к Фушигуро, к шелесту его губ.

Ты можешь запереть птицу в клетке, Сукуна. Но не жди, что она станет тебе петь.