Утянутый объятьями шторма и задыхающийся разросшимися бутонами солёной воды, он видел перед собой карамельные глаза, слышал растекающийся теплом смех и хватался за сотканный из света силуэт. Хёнджин умирал, пока истерзанная пастью океана яхта переворачивалась и уносила от него его жизнь, кислород и любовь.

В чёрном-чёрном городе на чёрной-чёрной улице жил чёрный-чёрный человек. Сердце у него было чёрное и поступки чёрные. Он был таким чёрным-чёрным, что растворялся во тьме.

— Не встаёт на веснушки?!! Так и сказал?! Переживающий за лучшего друга Джисон вопил так, что его было слышно далеко за пределами комнаты общежития Университета Дружбы Магических и Потусторонних Сущностей. — Так и сказал, — бормотал Феликс, нервно покручивая длинную фиолетовую прядь свободной рукой. — А ещё: «Котик, прости, но ты такой тощий, что будь ты хоть последним девственником на земле, я бы к тебе не притронулся».

Вот они — звезды. Без терний. Хенджин поднял руку к небу, пытаясь зачерпнуть немножко звездочек в ковш своей ладони, и словно обжегся. «Идеально круглый». Будто Феликс стоял рядом с ним. «Идеально белый». И басил над ухом. «Без единой зазубринки». Посмеивался — вместе с Буддой. «Гладкий». Хенджин сжал звезды в кулаке — и так стало ему горько и гневно в эту секунду, что не сообразил ничего — как чуть ли не понесся обратно к бару. Слова Феликса продолжали разноситься эхом — в распухшей голове.

Джисон успокаивал его — как мог. Говорил, что это все период, воздержание, стресс, сессионные недели… четвертая пересдача и бла-бла-бла… Феликс раздражался, грубил, плакал, умолял о пощаде, возвращался к задачам, снова плакал, заучивал ответы, пытался вникнуть в суть — но каждый раз упирался лбом, как баран, и со скрежетом зубов признавался самому себе в том, что единственное, что хоть немного беспокоило его, — это запах господина Хвана.

Грязный на язык, блядский по характеру и до неприличия смазливый наемник с позывным «Белль» прижимает лезвие к горлу чудаковатого церковного служки. «Ну привет», — говорит Хенджин вслух. «Беги, беги, беги…» — думает Енбок про себя.

Он сохранил этот сюжет с НТВ в подкорке детства: страшные кадры обескровленных куриных туш, испуганные лица бабулек и фотороботы монстра, которого никто не видел. Мама говорила, что нет никакой чупакабры — за перегрызенные цыплячьи глотки отвечают обычные хорьки и куницы. Только Кеша ни хорьков, ни куниц не боится, а от его взгляда дрожью покрывается позвоночник. Значит, мама ошибалась. Для каждого птенца существует своя чупакабра.