У Маринетт после тяжелого дня желание только бухнуться в горячую ванну, проваляться там больше часа, листая ленты в соцсетях, а затем оказаться в мягкой постели. И чтобы не трогал никто. Но когда Габриэль предлагает помощь в том, чтобы снять напряжение, она соглашается.

Её могут любить и другие люди — люди без такой же метки; это не ограничение, лишь дорога, ведущая к человеку, который может тебе подойти, но не единственный вариант. Она не идеалистка, как Лука, и она не хочет расстраиваться раньше времени, но уже принимает, что если не найдёт соулмейта, просто будет жить дальше. В их мире это не табу и не новость — каждый делает выбор сам.

Цифры на запястье упрямо показывают сегодняшний день. Маринетт старается не расстраиваться, потирая надпись пальцами, как привыкла делать в моменты волнения, и убеждает себя, что у нее ещё есть время. Но все равно волнуется очень сильно, потому что этот особенный день подходит к концу, а она так и не встретила не то что свою судьбу, а вообще никого.

Почему он взял ее ассистенткой, он ведь потерял сына, считай, из-за неё, почему он не полощет ее в грязи в прессе, не превращает ее жизнь в ад, почему он даже не трогает этой темы, почему?

Ей меньше всего на свете хотелось принуждать Габриэля, но даже если бы она опустилась до откровенного шантажа, то все равно осталась бы в рядах проигравших. Да, ее выбрали, но это еще ни о чем не говорило. Габриэль любил Эмили, Эмили любила Габриэля, и в этом любовном уравнении Маринетт, к сожалению, не было места.

Мир соулмейтов, в котором люди не могут касаться никого, кроме родственной души — даже незначительное прикосновение вызывает отторжение. Найти соулмейта почти невозможно, искать его опасно — всё, что может помочь, изрядная доля везения и случайность. Ты либо любишь лишь родственную душу, либо навеки один.

— У вас, кажется, шок. — Нет, шок у вас, потому что вы говорите какие-то глупости, — Маринетт приподнимается, продолжая его гладить, и Габриэль улыбается кончиком губ. — Я всегда говорю глупости, разве не так?

— Ты ведь со мной не из-за денег? — Конечно, из-за денег, душа моя, — смеется Маринетт самым чудесным смехом на свете, который Габриэль когда-либо слышал. — А еще из-за секса и тех миндальных кексиков, которые ты приносишь мне по утрам с кофе. Серьезно, откуда ты их берешь? Они идеальные.

— Не понравился избранник? — интересуется Габриэль, продолжая держать двери лифта, и Маринетт чувствует, что и без того дрожащие уголки губ сейчас треснут от напряжения и желания расплакаться. Понравился, — думает она с отчаянием и комом в горле. — Очень понравился, только вот он, кажется, совсем не хочет меня знать и даже не пытается меня найти.

Вот и все, — с философской обреченностью думает Маринетт, — сейчас меня уволят, и я больше никогда никуда не смогу устроиться, потому что быть уволенной Агрестом это несмываемое пятно. Спасибо, жизнь, было прикольно.

Габриэль замирает, понимая, что ведет себя, как трус. Он и есть трус. — Маринетт? — Да? — она оборачивается буквально на первой ступеньке, улыбаясь ему кончиками губ, и Габриэль, перестав дышать, отодвигает рукав пиджака обратно с запястья к локтю. Это движение дается очень тяжело, но он упорно игнорирует эту тяжесть, потому что знает, что поступает правильно.

Может, наслать парочку акум? Убедить, что он неотразим, чтобы они точно не задумались о чем-то неправильном. Отлично сработает, наверняка, безотказно, пока не покажется это красно-черное недоразумение. Ну и что с того, что он злодей, харизматичный же! У злодеев всегда самый большой фанатский состав, назови кого угодно — Локи, Ганс Грубер, Джон Милтон, Джокер… Девушки любят погорячее, да со сложной судьбой — это же прямо о нем. Главное, про Волдеморта не вспоминать.

— Ну, поднимать планку по недостижимости мужчин всегда было у тебя любимым занятием. Кто следующий, Фридрих Ницше? — Ох, если бы. Но он довольно красив. В смысле, Ницше. — Маринетт, нет. Давай остановимся на Габриэле, хорошо? А еще лучше на Адриане. И разве между «одноклассник» и «отец одноклассника» не должно быть, не знаю, какого-нибудь среднего звена? Кого-то попроще, чем Габриэль, но посложнее, чем Адриан. Хотя бы Кота Нуара!