Да, он понимал, что этот чёртов омега не виноват в том, что с ним случилось, — по крайней мере, прямо не виноват. Но ядовитой змеёй обвивавшую снова сердце ненависть надо было на кого-то излить. А этот… как там его звали? Феликс, кажется?.. Так вот он был единственный в зоне доступа. Значит, он и заплатит. За всё заплатит!

— Вы с ума сошли, молодой человек? У нас ответственная работа с дедлайнами, сроками и капризными клиентами! И работаем мы с брендами, ориентированными, естественно на мужчин! — Альфа запнулся, но упрямо нахмурился и продолжил: — И не надо мне сейчас говорить, что вы тоже мужчина! Вы... Вы — омега, и этим всё сказано!

Хотелось верить — и он верил. Рождественская суматоха заканчивалась с последним отсчётом времени в Новогоднюю ночь — и он продолжал ждать счастье с открытой душой и готовым на всё сердцем, а оно... Оно как-то медлило. Не приходило.

— Слушай, Хо-я, я всего лишь прошу поговорить с ним спокойно и выяснить, чем ты его так бесишь. Я ведь вижу, что у тебя это всё — защитная реакция на ту пассивную агрессию, которую этот умник к тебе проявляет.

— Феликс, я надеюсь, что ты понимаешь: тебе некуда и незачем бежать. Ты продан, твоя судьба решена. Твой отец заплатил мне, чтобы через два дня ты предстал перед своим будущим мужем в Сеуле – живым, здоровым и обследованным. И так и будет. Независимо от того, хочешь ты этого или нет...

На тебя на всяких приёмах пачками вешаются самые изысканные и завидные омеги и беты высшего круга, и они тебя привлекают, и ты иногда даже проводишь с ними ночь, но сколько бы ты ни сжимал в руках их роскошные тела, сколько бы ни пытался забыться в их объятиях – всё равно остро чувствуешь, что это не то, всё не то! Потому что точно знаешь, что счастлив сможешь быть только со своим истинным.

Именно этого никогда Джисон и не простит. Этого слова. Любимый… Теперь это слово навсегда будет связано у Джисона с ложью, с бессовестным и жестоким обманом. Столько слов придумано альфами, чтобы получить от омеги то, чего хочется. И любимый среди них даже не самое популярное, потому что очень ко многому обязывает. Обязывает любого, но не наглого и беспринципного подонка, каким оказался Ли Минхо.

Чанбин нахмурился еще гуще — кажется, что он хочет ударить пол, как будто он оскорблен тем, что выцветший синий ковер осмеливается существовать в одном пространстве с ним. — Я не думаю, что тебе стоит оставаться одному во время твоей... твоей течки. — Что? — пронзительно крикнул Минхо с дикими глазами, — я не... это не... о боже мой, — низко шипит омега, — какого черта, Чанбин. Чанбину хватает совести смутиться, увидев глаза заалевшего от предложения Минхо. — Ты уверен?

— Я уже спрашивал вас, не думали ли вы об оплодотворении принца, о том, чтобы наполнить его своими щенками. Чан помнит, помнит каждую грязную вещь, которую когда-либо говорил лаборант, и снова кивает, насколько позволяет ошейник, склоняя голову навстречу прикосновению лаборанта. — Он все еще не беременен, Чан, поэтому мы собираемся попробовать что-нибудь еще в надежде, что это сработает. — Хорошо. — Мы собираемся сделать это по старинке, если ты не возражаешь.