khan

      Ночь клубилась тяжелой осенней дымкой. Звезды чуть заволокло непогодой, но даже сквозь тучи пробивался свет непривычных созвездий. Сентябрь здесь холодный и промозглый, будто нечто истари украдывало тепло в закрома, запасая его для долгой холодной зимы.              Пятеро чужеземцев взирали на бревенчатый кремль, высотой столь же великий, как толщиной. Где-то на смотровой башне теплым пламенем мелькала жаровня.              Сомнений не было — карты не врали. Этот град стоит на речушке Блазнь , вдоль которой пришлось две недели загонять коней вусмерть. Значит, по сему, имя этому граду — Горн.              — Проверь, — господин Ли кивком головы приказал Чанбину спешиться.              Ловко соскочив с коня, Чанбин подошел ко вратам и пару раз приложился о них кулаком. Вскоре по ту сторону послышалось копошение.              — Чего вам надобно? — сторожевой, хлопнув небольшим окошком в толще гигантских деревянных ворот, высунул свою голову наружу, за пределы града и в пучину ночи. Он пытался разглядеть путников, которые уж больно напоминали злых духов.              Здешние люди таких одежд не носят, лисьими глазами не смотрят, кошачьими движениями не передвигаются.              — Князя вашего видать, — один из незнакомцев подвел своего вороного ближе к сторожевому окошку. Говорил он вроде бы складно, да не по-русски будто.              — Князя видать все хотят, да только кому попало не велено.              — Так ты иди, скажи тому, кому велено, что князя видеть желает господин Ли, — Чанбин — коренастый коротышка, широкий в плечах и ловко управляющийся с местным языком, недовольно уставился на сторожевого.              — Господинов Ли здесь никто не знает. Идите куда шли. Ночью ворота отворять не положено.              — Сам же завтра пожалеешь, — Чанбин не унимался, зло выдыхал через нос. Шумно, как пыхтящий конь. — Коли про господинов ты не слыхал, быть может, слышал про послов?              Сторожевой внезапно встрепенулся, прищурился, присмотрелся. Захлопнул окошко прямо перед чанбиновым носом.              Путники переглянулись, стали ждать. Стоило только луне скользнуть по небосклону за грозовую тучу, ворота отворились.              И господин Ли в сопровождении верных служников вошел в чужой город.              Улочки, пыль которых была прибита недавним дождем, встретили вторженцев бревенчатым мраком. Люди, понурые и недавно разбуженные, проводили их через гряду стражников, а потом еще через одну и через три — напрямик к высокому крыльцу.              Коней оставить велели; напоить, накормить обещали.              Господина Ли со служниками в личные покои проводили, воды теплой подали, к столу пригласили.              Странная тут еда, но нос воротить нынче не стоило. Да и в горле першило от долгого голода.              Господин Ли ел, сидя на скамье — непривычно; господин Ли, к счастью, захватил с собой палочки — уже терпимо; странное золотистое вино грело чем-то медовым — приятно.              Огонек, пробивающийся из масляного светильника, слегка размягчал темноту.              — Кто среди вас главным будет? — во главу стола сел сгорбленный старец, седой и патлатый.              Чанбин поднял взгляд на своего господина, как бы спрашивая, князь ли это. И господин тут же превратился в знакомого Ли Минхо, растянувшего губы в хитроватой улыбке.              — Главным буду и главным был я, — Минхо чуть склонил голову в почтении.              — Как звать вас и ваших слуг? — старец блеснул холодом из-под тяжелых бровей.              — Я привык быть господином Ли, но коли есть у вас какие-то особые обычаи, как мне зваться положено, я не буду против. А слуг со мной нет, пока вы на статус не смотрите. Лишь друзья. И представятся они, если захотят, сами, — Минхо мягко улыбнулся. — А с кем я имею честь говорить?              — Все вокруг зовут меня Гавраном. Я — княжеский советник.              Ведун, значит. А от ведунов бед не меньше, чем от жрецов и кудесников. Минхо их не любит, и нелюбовь эта всегда была взаимной. С Гавраном они и парой слов не обменялись, а Минхо уже почувствовал на своих плечах всю тяжесть его взгляда.              — Полагаю, с самим князем мы встретимся утром?              — Боюсь вас расстроить, но эта встреча невозможна. Ваше посольство мы ждали ранней весной, как было доложено в хартии. И князь отправился к другу на боевую помощь. Мы пошлем гонца немедля, но прибудет князь не раньше октября, — Гавран глядел смурно, но улыбался. Минхо это было знакомо. — Если никакие дела не омрачат и не задержат, князь будет рад с вами встретиться.              — У меня лишь одна задача — добиться торгового договора. А под ней, соответственно, подразумеваются благосклонность и дружелюбие. Разве не стоят они того, чтобы рассчитывать на ваше гостеприимство? Мы вполне можем подождать князя столько, сколько ему будет угодно. Потому что, когда у тебя единственная цель, торопиться не стоит, верно?              — И мы свое гостеприимство окажем, — Гавран встал из-за стола. — Отдыхайте, дорогие гости. И наполняйтесь сил, потому что княжич наш, стоит ему о вас прознать, в покое не оставит, — улыбнувшись, старик скрылся под расписными сводами.              — Что он сказал? Кто это? — Чонин отомлел и поднял взгляд, который он до того почти пристыженно прятал в тарелке.       — Пир нам устроят, — Чанбин отмахнулся, отвечая на корейском.              Минхо был благодарен ему за это: он устал пояснять все, что произносят славяне на своем витиеватом языке. Кроме Минхо, поговорить с местными мог лишь Чанбин — тот, кто обучил его управляться с четко очерченными чужестранными звуками.              Матушка Со, по молодости слывшая прекрасной кудесницей из туманных северных земель, светловолосая светлоокая женщина, не по своей воле отданная в наложницы выкравшему ее генералу, не по своей воле сменившая веру и облачившаяся в свадебный ханбок, не по своей воле родившая сына. Назло мужу она обучила Чанбина родным традициям и языку.              Минхо не нравилась госпожа Со. Не нравились ее водянисто-голубые глаза. Бесцветные и безжизненные. Он видел госпожу Со лишь раз, забирая Чанбина из поместья в Кэгёне. Она выплыла во двор, провожая сына. Бросила на Минхо короткий взгляд, ее глаза сузились, рот слегка приоткрылся. Госпожа Со склонилась к сыну и тихо произнесла «будь осторожен» на чужом языке, не отводя взгляда от Минхо.              Она не могла знать, что Чанбин давно уже обучает Минхо — он прекрасно понимал столь явное предостережение.              Не могла госпожа знать и того, что опасаться Чанбину стоило не Минхо, а родного отца. Если генерал Со узнает о поездке сына — а сейчас он наверняка заметил его многомесячное отсутствие — Чанбину лучше не раскрывать, с кем именно он отправился к Горну.              — Мы здесь надолго? — Чонин поднял на Минхо взгляд исподлобья.              — Точно до весны, — Минхо встал, и остальные тут же последовали его примеру. Молодой парень, представившись Йетером, молча повел их по коридорам. Он боязливо озирался, вздрагивая каждый раз, когда за его спиной звучала чуждая речь.              — Мне не нравится это место, — Чонин семенил рядом с Минхо, постоянно облизывая дрожащие от волнения губы. — Все вокруг… страшное.              — Не страшное, а незнакомое, — Минхо прикрыл глаза. Он не был готов к очередной вспышке тревоги.              Чонин сам прибился к ним. Молодой господин из семьи средней значимости, к тому же младший сын, не одаренный особым умом, как старший, или звериной силой, как средний, — незавидное положение. Подобно одной сказке, которую Минхо уже успел здесь услышать: «…а третий сын — Иванушка-дурачок». Чонин умолял взять его вместе с ними, цепляясь за рукав чанбиновского пхо (касаться Минхо — странного незнакомца — было боязно). Чанбин, умасленный чужими рыданиями, растерянно взглянул на Минхо. И тот кивнул в ответ. Можно.              — Зачем ты ввязался во все это, если каждого шороха боишься? — Хенджин усмехнулся, ровняясь с Чонином.              Хенджина Минхо принял не по своей воле, а по просьбе Чанбина. Чуть ли не в ноги к Минхо падая, Чанбин просил взять с собой друга, у которого судьба нелегкая: мать почила, отец тиран, так еще и жениться заставляет. Минхо тогда лишь устало качнул головой, дав свое разрешение. А в день отъезда обнаружил, что другом с нелегкой судьбой оказался всем известный Хван, транжирящий деньги своего отца-советника и вынужденный в будущем жениться на королевской дочери.              — Кто бы говорил про каждый шорох? — Сынмин легонько ударил Хенджина в спину. — Чонин честен со своими страхами, а ты пустую браваду устраиваешь. После — бежишь от каждой дворовой собаки и ревешь, спрятавшись у Чанбина под рукавом.              Минхо вздохнул, мысленно сетуя на свое незавидное положение. Сынмин присоединился к ним последним. Сын королевского астронома, который сбегал по ночам играть на каягыме в дом кисэн. Собственно, там он и познакомился с Хенджином. А Хенджин, убедив Сынмина, что его сердце тянется к чему-то новому, прибавил Минхо головной боли.              — Ваши покои, — Йетер моргнул, и тени от его коротких ресниц странно скользнули по веснушчатому лицу.              Минхо поморщился. Он вглядывался в лицо юноши, пока его спутники разбредались по своим комнатам, неловко переминаясь с ноги на ногу.              — Вам что-нибудь принести? — Йетер сглотнул. Его рыжие брови поднялись вверх, зеленые глаза расширились в удивлении. Минхо выдохнул.              — Я смогу завтра встретиться с княжичем? Он мал?              — Двадцать третий год минул, господин, — Йетер неуютно перекатывал обращение на языке.              — Встреча, — напомнил Минхо. Видать, в его взгляде промелькнуло что-то расслабленно-доброе, и Йетер немного оттаял от страха.              — Не могу сказать, господин. Я сам княжича лишь издалека видел. У него свои слуги.              — И что твоему княжичу нравится, ты не знаешь, — пробормотал Минхо.              — Никак нет.              — А зовут его хоть как?              — Не положено.              — Имя иметь?              — Имя называть. Коли сам княжич разрешит, тогда можно.              — А кому он разрешает?              — Князю. И Гаврану.              — Ладно, иди. Толку от тебя нет, — Минхо отмахнулся, разворачиваясь к двери.              — Господин, — неловко окликнул его Йетер, — вы только с утра меня дождитесь. Один не ходите никуда.              Минхо кивнул, вплывая в темноту комнаты.              Где он только ни был, а таких чудных людей не видал, хотя столько лет прожил. Так далеко на запад Минхо еще не забредал. Да и не забрел бы, не появись Чанбин, а позже — королевский указ.              Может, оно и лучше. Чем ближе Минхо к восходящему солнцу, тем чаще оно над ним заходит. Много лет он жил вдали от дома, да только сердце все равно тянет его к прежним местам. И каждый раз, возвращаясь на родину, Минхо будто гнев богов на себя обрушивал.              Хватит с него вил и огня. Уж лучше в вечных скитаниях жизнь провести, чем вновь оказаться нанизанным на острие чужого меча и чужого гнева. Отвращения и страха.              Пожалуй, здесь, вдали от короля, ему удастся провести пару тихих месяцев.              На что дана долгая жизнь, если ничего не познавать?              И Минхо обязан открыть для себя этих людей. Местных язычников и их неугомонных божков.              Быт здесь странный. Непривычный.              Воздух пахнет иначе. В Корё он тяжелый, теплый, плотный и сладковатый. То от цветущих деревьев и клубящихся храмовых благовоний, то от гнилостности и некрепкого вина. Здесь же воздух режущий. То ли резким запахом хвои и холодом, то ли чистотой и неясностью.              Минхо открыл глаза, кожей ощущая легкое потепление. Пробивалось утро, проклевывалось сквозь серую скорлупу неба, выползая на свет блекло-желтым солнцем.              Лаяли дворовые собаки. За окном Минхо видел лишь пару деревянных изб, спускающихся вниз к реке вдоль улочек, после — городские стены, река с небольшой вервью и покачивающимися лодками, вновь строения. И где-то совсем на горизонте — лес.              Он чертил окончание бесконечных земель. Макушки елей на фоне серого неба казались неровными отпечатками чернил, которые оставила старая распушившаяся кисть.              Отойдя от окна, Минхо еще раз осмотрел комнату. Мрачную и полупустую.              Зеркала Минхо не нашел, но оно и не нужно.              Привычными движениями он собрал волосы в сантху, сквозь который продел серебряный пинё. Оправил парой легких движений черные рукава ханбока. Скрипнул дверью, выходя в холодный коридор.              Кажется, Йетер вчера привел их справа. И Минхо повернул налево.              По пути встретил пожилую ключницу, которая недовольно жевала губу и долго разглядывала незнакомого господина, прежде чем сухо склонить голову в почтении.              Минхо дошел до деревянной винтовой лестницы, поднялся по ней лишь наполовину, выглядывая из тонкой прорези окна. За ним таился яблоневый сад. Листья еще не успели пожелтеть, яблоки налились красноватым цветом.              Минхо вернулся, блуждая по коридорам. Отыскал лестницу вниз. Судя по количеству слуг, оказался в черновой части дворца.              — Как мне пройти в сад? — спросил он у какой-то маленькой девчушки, хватая ее за локоть.              Девочка, глупо хлопая глазами, будто Минхо спросил на своем родном языке, а не на ее, быстро опустила голову. Спрятала взгляд. Немая что ли?              Минхо протиснулся в небольшой коридор, добрался до огромной комнаты с широким столом. Высокие полные женщины, закатав рукава, мяли хлебное тесто. Суровые раскрасневшиеся лица, пухлые губы, сведенные к переносице брови. Каждое движение их сильных рук могло бы свернуть шею.              Женщины лепили хлеба, отправляли их в белые раскаленные печи. Некоторые с подозрением косились на Минхо своими светлыми, чуть испуганными и по-бабьи добрыми глазами.              — Чего тебе, девица? — уперев руки в боки и выпрямив спину, одна из них, чернобровая и темноглазая, широко улыбнулась и уставилась на Минхо. — Не понимает, — цокнула языком и повернулась к подругам. — Жена что ли посольская? Глазёхи-то совсем раскосые.              — А что она тут делает?              — Поклониться бы надо, — женщины начали стряхивать муку с рук, растерянно переглядываясь.              — Заблудился я, — Минхо прокашлялся.              — Батюшки! — испуганно вздрогнув, женщины слегка поклонились.              — Не надо мне кланяться, не узнает никто, — Минхо подошел ближе, чуть задев черным рукавом муку. — Звать тебя как? — обратился к самой разговорчивой.              — Ослопка я, дочь Аркудова и жена ничейная.              — А чего ничейная?              — Так с таким именем не берет никто, батюшка.              — Едва ли девицей перестал быть, так сразу батюшка. Ты мне лучше скажи, Ослопка, где тут сад.              — Так вот прямо выйдете, и сразу налево. Там по крылечку спуститесь.              — Да что ты ему рассказываешь-то! — тихо затянула девушка помладше.              — Молчи, дура. Господин заморский. Добрый, — Ослопка вновь посмотрела на Минхо. — Вы туда не ходите, господине. Это княжича любимое место.              — А ты что ж, княжича встречала?              — Было дело, — Ослопка хмыкнула и размазала по носу муку тыльной стороной ладони. — Но издалека только.              — И какой он, княжич ваш?              — Не велено рассказывать.              — Тогда я велю.              Ослопка подняла на него удивленный взгляд.              — Не скажите?              — Кому скажу — не поверят. Чужой же я здесь у вас.              — Говорят все дворовые, — Ослопка осмотрелась по сторонам, голос понизила, — княжич — исчадие полудницы. И принес его князь из дикарских земель, с поля брани и битвы. Говорят еще, что княжича ему боги подарили за ратные победы. Да только я в полудницу больше верю. Глаза-то у княжича — заморский миндаль. Ростом невелик, но прозорлив под стать отцу. Имя его обычным слугам — черновым, вроде нас — знать не положено.              — Оно у злых духов сворованное, — вставила свои пять копеек та, что потише.              — И хитер он, точно бес, — кивнула Ослопка.              — Так много о нем знаешь, а говоришь, что лишь издалека видала.              — Говорят-то много, а не ведает никто, — покачала головой Ослопка. — Все, что слышала, то и сказала.              — А что за полудница?              — Дух жатвенный, — Ослопка вдруг вспомнила, что стоит у теста не просто так, и продолжила замешивать его, вглядываясь в работу собственных рук. — Полудница жарким днем появляется, когда рожь собирают. Но если ей заблаговолится, когда хочет может прийти. Чувствуешь, что солнце голову напекает, знай, что полудница уже рядом. Коли видишь девицу али юношу в белом — полудница уже здесь. Уморит тебя сном, остаться на поле заставит, да так ты там и заснешь. Не проснешься никогда. Заманить может полудница в самое сердце поля, после — плясать тебя заставит до вечерней зари: все ноги оттопчешь, в танце так и помрешь. А коли дитя свое без присмотра оставишь, полудница его себе заберет.              — Полудницу гневит тот, кто традиции не чтет и в полдень работает, — подключилась младшенькая. — Князь-то наш битву отложил, чтобы полдень пропустить. Разницы нет, что серпом резать. Головы людские, рожь да пшеница — одна беда. Одна работа. Вот полудница в дар княжича и принесла.              — Бесовское дитя, — проскрежетала откуда-то старуха, намывавшая яблоки. — Худо нам будет, когда князем он станет. Верно говорят про полудницу. Ветер над полем вольно гуляет, да в голове у нашего княжича ему и то вольнее.              — Да что ж ты такое говоришь, бабушка, — младшенькая воробушком встрепенулась. — При господине-то.              — Верно говорю. А коли голову прикажут рубить — не жалею. Все равно мне недолго осталось.              — По нраву мне ваши сказки, — Минхо улыбнулся.              — Не сказки это, а правда, — насупилась Ослопка. — И княжича остерегайтесь. У него с полудницами одно сердце.              — Спасибо вам, — Минхо кивнул. — Коли не прогоните, приду еще.              Ослопка довольную улыбку натянула. Может, заморский посол не знает, что в ее имени такого, и замуж возьмет?              Минхо, уходя, отряхнул руки от муки.              Прямо, налево, по крылечку.              Яблоневый сад обволок свежестью. Ветви склонились к самой земле. То и дело раздавались глухие удары перезревших яблок о влажную землю. Густая трава, украшенная бисером росы, едва ли доходила до колен.              Минхо сделал шаг. Земля черная, плодородием одаренная.              В глубине сада — небольшая деревянная беседка: в центре — потухшая жаровня, а подле нее, на лавке, — юноша. Глаза прикрыты. Тревожный сон.              Белая сорочка — нижняя рубаха. Разве что не босой. Не холодно ему?              Волосы темные, равно что смоляные. Минхо у здешних людей таких волос не видал, даже у Ослопки коса — темный каштан.              Опасаясь разбудить, Минхо отошел подальше. Вдоль беседки ходил, все пытаясь взором краешек лица зацепить, да не выходило. То куст около беседки скроет, то яблоневая тень.              Минхо заложил руки за спину. Обошел беседку по кругу — без толку. Потянулся за яблоком, надкусил. Сладкое, будто медом сочащееся. И руки сразу липкими стали. Минхо присел и вытер их о влажную траву.              Надо бы нарвать да остальных угостить.              Минхо потянул за яблоко — ветка обломилась и взмыла вверх. Хрустя, посыпалась яблоками о земь. Минхо побитые брать не станет.              Юноша на лавке пошевелился во сне. Минхо потянулся за очередным яблоком, а после за еще одним.              Надо бы посчитать, на всех ли хватает.              Один, два…              Минхо поймал себя на мысли, что не может вспомнить кое-что важное. Чанбин его всяким витиеватым словам обучил, а простое «один» на ум не приходит.              — Хан, — шепотом произнес Минхо. Прижав яблоки ближе к груди, вновь навернул круг, аккуратно переступая с ноги на ногу. Минхо медленно бормотал, силясь вспомнить: — Хан…              Вроде бы «раз», но «раз» — это другое. Вспоминай, считай шаги — если вдруг в самый ответственный момент окажется, что он знает, глупо будет.       Минхо бездумно всматривался в росу на своих сапогах и напряженно вжимался в яблоки.              Ну же, вот один шаг. Один.              — Хан…              Минхо замер, потому что его взгляд уперся в носки черных кожаных сапог. Чужих.              Подняв глаза, Минхо растерянно отшатнулся, роняя яблоки в траву.              Солнечный луч скользил по черной макушке, отсветом струился по густой копне волос. На Минхо смотрела пара глаз, где-то под поверхностью радужки колыхалось раздражение. Чуть глубже — глумливый смех.              Минхо не ожидал пересечься взглядом. Чего не ждешь, тому случиться суждено.              — Повтори, — приказал голос. Каменный, теплый, низкий.              — Ты не смеешь мне указывать.              — Поверь, смею. Кем бы ты ни был. А пока я не знаю, кто ты, ты — никто.              — Мне твое имя тоже неизвестно.              — Врешь. Поэтому мне нужно знать, кто ты и у кого столь длинный язык, что его стоило бы укоротить, — юноша раздраженно мотнул головой.              Минхо сделал шаг назад и, наступив на яблоко, упал. Юноша спокойно смотрел на него сверху вниз и едва заметно улыбался. Солнце насквозь пронзало белую ткань его рубахи, озаряло нечетким ореолом. Очерчивало силуэт.              — Если представишься, я подам тебе руку, — юноша усмехнулся. — Поверь, я знаю, что ты не абы кто. Отличить шелк от хлопка и серебро от железа мне не составит труда. Но пока ты здесь без моего разрешения и без обозначенного статуса, я вижу перед собой лишь нарушителя, которого стоит покарать.              — Кого ты там карать собрался? — Минхо не мог не рассмеяться.              Речи, полные тщеславия и уничижения. Минхо знал много подобных людей — ничего хорошего они не принесли.       Он попытался подняться, ладонь нелепо скользнула по влажной траве. Будь проклята эта земля. Какое унижение.              Юноша протянул руку. Придал своему взгляду доброты, улыбнулся. Минхо потянулся к его руке, и юноша тут же отвел ее в сторону, не давая Минхо ухватиться.              — Имя, — попросил он.              — Господин Ли, — Минхо зло взглянул на него. — Ли Минхо.              — Ах, вот оно что. Знать вас — честь, господин посол, — юноша, едва ощутив, что Минхо схватился-таки за его руку, потянул на себя и помог встать. — Не дело, — цокнул языком, распаляя смешинки в своих глазах.              Он подошел к Минхо со спины — Минхо знает, нельзя выпускать врага из виду, но он почему-то замер. Застыл. Понял, кого встретил.       Быть этого не может. Небеса шутят над ним и успели проклясть Минхо раньше, чем он сам действительно проклял эту землю.              — Вы испачкались, господин посол, — юноша натянул рукав рубахи на кисть и стряхнул с ханбока Минхо грязь.              Минхо вздрогнул. Оторопело обернулся, встречаясь со взглядом чужестранных глаз. У них в Корё такие называют непророщенным бобом, но никак не миндалем, который местные, должно быть, не видели ни разу в жизни.              — Благодарю за помощь, ваше высочество, — усмехнулся Минхо.              — Не стоит так ко мне обращаться, — сухие розовые губы растянулись в широкой улыбке. Минхо взглянул на нее, прошелся языком по уголку своего рта, внимательно вглядываясь в глаза княжича и пытаясь выискать там хоть что-то, кроме опасного озорства. — Ты уже знаешь мое имя, Минхо.              — И ты позволишь мне использовать его?       — Ну, попробуй, смелее.              Один. Он собрал вокруг себя людей, но в момент неясности снова оказался один. Хан. Вот как его зовут. Минхо повторял это про себя, как повторял числа вслух.              — Я еще никому не приказывал отрезать язык, — княжич похлопал его по плечу. — Так, для красного словца. Не бойся, ты же посол. Тебя пока что никто не тронет.              — Благодарю за заботу, Хан.              — Рад тебя встретить, Минхо, — княжич протянул ему руку. И что Минхо должен с ней сделать? Поцеловать? — Не стой идолом, — Хан сам схватил руку Минхо за предплечье и спустился вниз, по запястью, к ладони, чтобы крепко сжать ее. — У нас принято делать так, чтобы показать, что в моих руках нет оружия и я не опасен. Особый вид приветствия, — Хан пару раз качнул их переплетенными руками, а потом резко подался вперед и зло шепнул: — Знай свое место, когда бродишь по чужим землям.              Он оттолкнул Минхо и вновь широко улыбнулся.              — Благодарю за предупреждение, Хан.              Минхо, заложив руки за спину, проследил за удаляющейся спиной княжича. И ведь не боится, что кто-нибудь обнажит меч и всадит его ровехонько промеж лопаток.              Никто пока что не тронет — так сказал княжич. Пока что. Хотелось рассмеяться. Небеса, должно быть, возненавидели Минхо в тот день, когда его сущность обрела душу. Угрозы княжича ничего не значат для Минхо, но они могут испортить все.       Минхо хотел покоя.       Полы белой рубахи последний раз мелькнули за яблоневым стволом и растворились в тени ветвей.