khan

      Конь фырчал, проносясь сквозь ночную прохладу. Плотный туман окутал дымкой русло реки: он стелился вдоль водной глади, задевая своим кучерявым дымком прибрежные лесные тропы.              Минхо крепко впивался в поводья, не следя за конем, который послушно следовал по пятам за гнедым, объезженным княжичем. Где-то впереди скрывался Голка.              Их путь тянулся вдоль берега по узкой тропке. Слева чернел лес, впиваясь в угольное небо частоколом еловых макушек. Справа разливалась река. Заросли камыша и рогоза клонились к земле легкой волной, когда резкий порыв ветра задевал травяные стебли.              Луна — полная и бледная, будто фарфоровое блюдо тотчас после обжига — превращала туман в густую молочную пену.              Голка едва ли четверть часа назад поделился с Ханом и Минхо выведанной у Дивия правдой, пока они выстрагивали колышки, подрубив небольшую осину. Упыриха засела подле кормовой поляны, прячущейся на небольшом полуострове. Место тихое, спокойное. Минхо всегда считал, что такие места не скрывают ничего хорошего, а ночь стирает любое возможное благо своим потаканием нечисти.              Тишина, струившаяся вдоль троп, таила что-то громкое, наполненное хрустом ветвей и редким шелестом птичьих крыльев.              Полотно тяжелого умиротворения резко оборвалось нечеловеческим криком. Где-то впереди, в четверти версты, а то и чуть ближе, надрывно заржал, почти воя, конь. А после раздался низкий мужской крик, который тут же вытянулся тонким скулежом.              Хан пришпорил коня, и Минхо понесся за ним. Отпустил поводья левой рукой, нащупал спасительный кинжал под запахом плаща.              Гнедой перепрыгнул через поваленное бревно. Хан тут же потянул поводья на себя и слетел с коня. Гнедой, увидев что-то и почуяв неладное, встал на дыбы. Скрылся в лесу.              Хан обнажил меч, холодно скользнувший по граням ножен.              Минхо медленно остановился, спешился, привязывая своего рыжего коня к тоненькой березке. Конь пыхтел, уводил голову из-под прикосновений Минхо. Боязливо осматривался и взрывал копытом влажную лесную землю.              — Тише, тише, маленький, — Минхо потрепал коня по гриве, прошелся касанием по кромке его ушей.              — Голка! — голос княжича был так громок, что разносился на сотни аршинов вглубь тишины.              Минхо, оставив коня, поспешил к Хану. Тот стоял на коленях подле упавшего ничком Голки. Воеводишка тихо постанывал, не шевелился, сжимал руками ногу и тихими криками почти душил себя. Голкиного коня нигде не было.              Промеж пальцев Голки сочилась кровь. Он дышал тяжело и неровно.              — Прости, — Хан помог Голке сесть, усадил его так, что спина уперлась в громоздкий валун. Голка запрокинул голову. Сжал ногу пуще прежнего.              Хан прикрыл глаза, его губы сошлись плотной нитью. Он распоясал кафтан, а поясом обвязал голкино бедро чуть выше раны.              — Сжимай и не отпускай.              — Не стану. Жить еще охота.              — Это упыриха тебя так?              — Она, блядовка. Я и глазом моргнуть не успел, — Голка говорил медленно, но четко. Делал паузы между словами. — Коня за бок цапнула, и я тут же мечом замахнулся, а она словно ветер. Быстрее снега вьюжила. И меня вслед за конем цапнула, а там уж и бросила. Погналась за моим белогривушкой, — он стиснул зубы, с жалостливой любовью припомнив коня.              Минхо, взглянув на Голку в последний раз, углубился вдоль леса в заросли, пока голоса Хана и Голки не утихли совсем. У твари хороший слух, да и обоняние отменное — кровь учует за версту. Значит, далеко еще до нее. Или же упыриха по-прежнему терзает коня.              Минхо осмотрелся — каменистый берег, усеянный крупной галькой. Валуны, покрытые речным илом и мхом, чуть окунались в реку. Плотная ветошь камышей торчала зелеными проталинами. Вода тихо колыхалась, оседая волнами на камнях.              Безветренно.              Послышался шорох кустов, и показался Хан, который последовал за Минхо. Он сбросил на землю кафтан, сковывавший движения, и покрепче перехватил меч. Осмотрелся, подобно Минхо, и подошел к нему ближе.              — Оставим его так? — тихо спросил Минхо, переводя взгляд на Хана.              — Голку-то? — он переспросил тяжело, громоздко. — Придется. От него больше не будет проку, — слова Хана, тягучие и прелые, будто осенняя ряска, тянули глубже к холодному дну того, к чему не хотелось прикасаться.              Минхо промолчал.              — Вернемся за ним позже и… — продолжил было Хан, да только Минхо резко толкнул его в сторону. Княжич отшатнулся и провалился в заросли прибрежных трав.              Зеленые листья сошлись перед глазами сетью — неплотной, будто дешевое полотно мешковины. Сквозь зеленую рясу Хан увидел два силуэта.              Первый — широкий и черный, чуть размытый из-за скользящего в тьме плаща — силуэт непрошенного посла. Второй — скрюченный, тонкий, похожий на старую сухую корягу — разинул зубастую упырью пасть.              Черные волосы плотным туманом кутали искаженное женское лицо. Минхо заглянул в глаза нечисти — мутная радужка слилась воедино с серыми белками. Не понять, куда смотрит. Не прочесть звериных мыслей. Иссушенное тело медленно выпрямилось — стало похожим на болотную сосну. Кожа словно заструилась по лицу — блеклый саван, покрытый спайками швов.              Упыриха оскалилась, разинув широкую пасть. Тонкие губы исчезли, острые зубы, напоминавшие медвежьи когти, сверкнули кровавыми полумесяцами. И впрямь два ряда.              Минхо скользнул рукой за пазуху. Достал тоненький кол, больше напоминавший деревянный наконечник стрелы. Этого будет достаточно. Удар кинжалом в сердце — и в ту же рану осиновое проклятье.              Упыриха белой тенью метнулась к Минхо — тот отскочил в сторону, почти оступился на скользких камнях. Вихрем укрылся от ее острых когтей, сжал сильнее кинжал — бросился вперед, остро пресекая второй удар. Где-то рядом с ухом клацнули челюсти — сомкнулись дверным замком.              Минхо увернулся, пригнулся, пронесся мимо. Змеей вильнул в слепую зону — сейчас! Он резко, четко двинулся вперед, запутывая упыриху — бросок вправо, резкий удар слева.              Кинжал скользнул точно промеж ребер, обтянутых тонкой лягушачьей кожей. Упыриха взвыла. Мотнула головой вперед, изогнув свою отвратительно длинную шею, и щелкнула зубами возле шеи Минхо. Он оттолкнул ее — упыриха подалась вперед. Кинжал торчал из ее груди.              Шаг назад. Шаг в сторону. Скользко.              Минхо оступился, и упыриха тяжелым порывом набросилась на него. Когти впились под кожу, вогнались в предплечья, скользнули по спине Минхо. Он пнул ее — упыриха подцепила его кожу на когти, словно на рыболовный крючок. Она не позволила Минхо оттолкнуть себя.              Чей-то абрис скользнул совсем рядом — расплавился в ночном воздухе.              Хан подкрался к упырихе, прижавшей Минхо к земле, и крепко впился в ее голову руками. Рванул на себя. Голова развернулась, будто встала с запада на восток. Звериные глаза теперь взирали на Хана.              Минхо вырвал кинжал из упырьего сердца. Вогнал в ту же рану кол. Замахнувшись мечом, Хан обрубил упырьи кисти.              Упыриха застыла, заскулила.              — Дай сюда, — Хан потянул Минхо за плащ, обрывая его вместе с фибулой.              Он отсек горловину, обшитую шелковой нитью, — обвязал ею бескровные культи. Упыриха пала на землю, грубо повалилась, будто тут же потеряла всякую жизнь. Тело ее не гнулось.              Лишь глаза перекатывались в полупустых, запавших глазницах. Неотрывно следили за Ханом.              — С тебя причитается новый, — Минхо, кряхтя, поднялся с земли. Отряхнул одежды, поднял с валуна влажный, порезанный Ханом плащ.              Хан тяжело дышал, глядел исподлобья. Растрепанные влажные волосы липли ко лбу. Он глубоко вдохнул, кадык скользнул чуть вверх — сглотнул. Хан перевел дух. Оправил растрепанную рубаху и вырвал плащ из рук Минхо. Кое-как укутался в него.              — Если уж ты требуешь новый, то в ответ я заберу старый. Холодно, — Хан подобрал меч с земли и засунул обратно в ножны. Кивнул на упыриху. — Бери под руки, а я возьму ноги.              — Куда мы ее?              — Хоронить будем. До утра надо успеть, покуда пяток еще.              Минхо нехотя присел, подобрал холодные мертвецкие руки — тонкие, как хворостинки. Острые когти слегка коснулись кожи, и Минхо вновь ощутил, как раны начинают полыхать чем-то ядовитым. Пустой упырий взгляд заморосил по ночному небу и по еловым ветвям, сошедшимся над ними.              Хан подхватил упыриху под ноги. Уставился на посольскую спину — уж больно ровную, каменно выточенную.              Надо было помочь послу раньше, да только был бы от Хана толк? Мешался б только. Посол, видать, искусный воин. Он знал, как двигаться. Знал куда и как стоит наступить. И отступить не стыдился, не боялся, но лишь для того, чтобы нанести более четкий удар. Стиль у него странный — путанный, изящный. Будто плотоядная птица когтями да клювом по жертве мажет. Поиграется сначала, запутает, а потом нападет — и в темечко.              Откуда в после это искусство? Зачем оно ему, коли работа у посла простая — речи вести? Княжич сам тоже горазд мечом махать, да только ж у него дело одной грубостью ладится. Силой. Он от удара не уклонится, вряд ли даже заметит его под пеленою ярости и азарта. На ум и не придет укрыться. А получив свое, пойдет напролом.              Негоже так. Да только ж Хан по-другому и не умеет.              В нем боевой искусности столько же, сколько звезд в полуденном небе.              Хан взглянул на Минхо, который медленно шел впереди — по пути, указанному Ханом. Минхо осторожно переступал через кочки и бревна, углубляясь в лес.              Странный человек.              Явно знает много и умеет не меньше. Говорит по-русски, да только так, будто слова рычит мурлыка. То слишком протяжно, то обрывисто и колко. А когда на своем кумекает, то всегда мягко, будто мед по языку плавит.              Одежды у его народа тоже чудные — куда ж столько юбок? Девка, что ли? И власы по самый стан, по чресла. Что ж он растит их, коли закалывает то ли шпилькой, то ли шилом каким? А сейчас и вовсе лентой обвязал — мешают ведь, зачем такие?              Шея крепкая. И длинный шрам от мочки тянется к спине, пропадает за воротом ханбока. Кожа светлая, даже светлее чем на лице, и в ночи, на фоне черной ткани, кажется нечеловечески-бледной. Не то, что у его спутников.              Рукава чудные, как у дочерей купеческих или княжеских, как у барыней — широкие, и отыскаться там можно все, что угодно.              — Неужто так меня не переносишь? — послышался голос Минхо спереди. — Я чувствую твой взгляд, и он скрежещет по моей спине, — и затих. — Чем мы тебе так не милы? Глаза тебе не угодили, ну-ка! — он коротко рассмеялся, пролился колокольчиком. — Ты бы на себя в зерцало взглянул. В воду реки или на отражение в собственном мече. Ты кровью ближе к нам, чем к своему народу, а так гонишь, так чураешься.              — То-то и оно, — усмехнулся Хан. — Пойми и меня, я же вижу, что ты человек неглупый. Я князю не сын. Никто я ему, пускай он всем и утверждает обратное. Я не помню жизни до князя, и мне нет никого роднее, чем он. Впрочем, для людей Горна я всего лишь чужак. Но я прожил с ними столько лет. Я чту наши обычаи, я люблю свой будущий народ и хочу любви от него. Люди постепенно начали забывать, что мне здесь не место. Да только взгляни на себя! На своих друзей-служек. Ты прав, между нами больше общего, чем между мной и моими людьми. И они видят это. Пока вы здесь, меня можно сравнить с вами, с чужаками, — увидеть, как мы похожи. И я сам становлюсь для них чужаком.              — Я говорил с черновыми, — начал Минхо, чуть помедлив. — Расспрашивал о тебе. И нет в них сомнений, нет ненависти или страха. Они так мало знают о тебе, всего глазком видели, да только все равно любят тебя. Уважают. И, видимо, считают, будто боги тебя благословили.              — И все ли в этом мнение едины? Чего молчишь?              — Бабка одна тебя журила, — нехотя произнес Минхо. — Да только не за то, кем ты был когда-то. Так, по старческой мудрой глупости. Нового не любит, потому боится.              — Верно делает, — Хан запрокинул голову. Издал короткий смешок. — Я нового не боюсь, но старое сильней него почитаю.              — Мне к новому трудно привыкнуть, но я всегда к нему стремлюсь. Если на одном месте застыть, если только прежние заветы слушать, то погрязнешь в глупости.              — Считаешь тех, кто стар и прожил много, глупцами?              — Самыми великими. Пускай и не по своей воле.              — Скверну городишь. Молчи.              — А ты не слушай.              — Кто ты такой, чтобы мне указывать?              — Тот, кто старше тебя будет. Неужели хочешь перечить словам старца?              Хан рассмеялся. Покарать бы посла, наказать. Насадить на меч до самой гарды, войти промеж ребер точно в сердце, чтобы свою глупость оставил при себе.              Минхо засмеялся в ответ. Тело бездвижной упырихи, повисшее между ними, начало подрагивать.              Грудь наполнилась чем-то плотным, внутри — густой, тяжелый жар. И будто глина ребер пошла по сколам. На черепки — и дышать труднее. Легкие схлопнулись. Живот болел от смеха.              Сегодня Хану было страшно. За друга и за себя — он нечисть видел, но не такую. И сейчас от того, как просто Минхо затеял веселый говор, как с легким сердцем он дал отпор твари, стало чуточку проще и чуточку страшнее — что он за человек?              На немые вопросы Минхо не отвечал.              Ступал своими ровными, четкими шагами, утопая носком сапога в старых еловых иглах и мягком, сочном мху.              — Мы пришли? — Минхо остановился, небрежно отпуская руки упырихи.              Широкое пустое поле, а где-то вдали, будто черное кружево, виднелось продолжение леса. Да только поле не засеяно и не скошено — дикие травы, дурные цветы.              — Эх, надо было еще кого-нибудь взять, — вздохнул княжич. — Помогай, — и, бросив упыриху, подошел к небольшой крытой землянке, прячущейся за отцветшим кипреем. На узких листьях скопилась роса.              В землянке отыскались бревна — сухие, длинные — то ли сосна, то ли ель. И еще что-то лиственное.              — Странное дерево, — Минхо провел рукой по темно-рыжему, почти кровавому спилу. Точно закатное солнце запечатали внутри ствола.              — Это ольха. Ее пока не трожь. Лучше помоги мне с этим, — Хан пару раз ударил по дубовому бревну.              В землянке отыскались топоры. Береста, осколки кварца, пилы и долото.              — Делай все, как я говорю, иначе не по правилам будет.              Они сложили колодезь для погребального костра посреди поля. Втащили на него упыриху, надстроили бревенчатый шалаш — так, чтобы выше человеческого роста. Обложили хвойными ветвями, хворостом забросали. Княжич чиркнул кварцем, поджег бересту и хворост. Минхо помог ему разнести огонь по костровищу.              Пламя объяло собою все — вспыхнуло так ярко, что ночное небо тут же расплавилось рассветом.              — Не успеем до конца ночи, — тихо пробормотал Минхо. — Гореть еще несколько часов будет.              — Главное, что сегодня начали. А коли так, крада будет хорошей. Сходи принеси ольховый сруб. Тот, что свежее.              — Еще на княжеский престол не сел, а уже указами соришь.              — Так ты принесешь?              Радужка Минхо скользнула вверх, к верхнему веку — закатив глаза, он молча кивнул. От ольхи приятно пахло. Когда Минхо передал княжичу бревнышко, Хан сел на траву подальше от огня — пламя жаром разгоняло все живое — и принялся долотом выстрачивать символы.              — Разве это не право кудесника? Шамана или колдуна? — Минхо опустился на землю рядом с ним.              — Гавран учил меня, как хоронить. Как тешить силы духов. Князь велел ему обучить меня тайнам богов. Гавран не хотел, но что он может против княжеской воли?              — Отчего не хотел?              — Говорил, дурное это дело. Знаний много, силы мало. А когда знаешь, но ничего поделать не можешь, худо на душе становится.              — По Гаврану видно, что ему всегда худо.              Хан вновь рассмеялся.              Минхо следил за его работой. Долото мягко ходило по дереву, стружка и щепки падали в траву, утопая где-то ближе к черной земле.              Огонь скользил теплыми тенями по дереву, по ловким рукам и по оголенным предплечьям. По смятой ткани плаща, еще пару часов назад принадлежавшего Минхо. По напряженной шее и поджатым губам. По лицу, полному черт сосредоточенности. Странная, непривычная красота. Челка спадала на лоб, брови сходились у переносицы.              Ольха покрывалась то ли рунами, то ли ведьмовской вязью. Наконец княжич выпрямился — расправил плечи. Плащ соскользнул с одного из них.              Костер трещал, Хан шептал что-то неразборчивое. Будто слова были древнее тех, что мог бы знать Минхо. А после Хан подошел к костру так близко, что жар, наверное, сделался невыносимым. Он бросил ольху в пламя.              Пламя зашуршало, сожрало руны и странный кровоточащий сруб.              Княжич вновь сел рядом с Минхо. Запахло чем-то горьковатым, пряным, но тут же утихло. Снова лишь лесная хвоя.              Минхо показалось, что в треске древесины едва различался шепоток. Не женский, не мужской, безъязычный. Огонь казался дурманом. Минхо вслушался в этот шепот. И тот поведал ему обо всем.              Предрассветный час затих. Дыхание княжича выровнялось. Он задумался о чем-то. Его черные глаза отражали всполохи.              — Это была ведьма?              — Что? — Хан будто встрепенулся. Выпрямился, уставился на Минхо. Тот смотрел вкрадчиво, отражая своим взглядом тепло костра, тревогу и нечто невнятное.              — Упырихой была бабка Ёры, не так ли?              — Как ты…              — Упырем каждый обиженный покойник не становится, нет. Тут надо что-то еще. Быть колдуньей, например. Быть тем, чей труп изувечили звери или тем, кто был обижен еще до смерти. Из-за Ёры ты был зол на ведьму.              — А ты не был бы?              Минхо промолчал. Огонь на мгновение чуть утих, а потом вновь вспыхнул с новой силой.              — Ты хотел ее убить, — он продолжил, — но тебе не позволили. Ведьма сама сжила себя со свету. Ты не смог отомстить. Злился?              — О, еще как, — расхохотался Хан, запрокинув голову.              — Почему вы не похоронили ведьму? Знали ведь, что, если не воздать ей должные почести, ничего хорошего не выйдет.              — А ты как думаешь? — Хан хитро сощурился. Стал пристально вглядываться в Минхо. Хана разоблачили, он забавлялся этим. — Дать подсказку?              — Не стоит. Я думаю, все считали, что ведьма нашла покой. Все, кроме тебя. Ее лицо было изуродовано. Кому ж догадаться, как именно выглядела ведьма? Ты подменил тело, а саму ведьму тайно выволок на пару с другом. С Голкой. Ты не хотел, чтобы кто-то шел с вами не потому, что боялся, будто они на рожон полезут и все испортят. Ты боялся, что правда станет известна. Твой обман вскроется. Люди узнают в упырихе ведьму. Но они же ее похоронили, как так? И все пути приведут к тебе.              — Как ты догадался? — Хан был похож на довольного кота.              — Ты вел себя странно. Было много шероховатостей. Твой шепот, например. Ты был так зол. Ты не отдавал дань уважения. Руны, высеченные тобой, были недобрыми. Ты проклял ее дух? Гавран сделал из тебя настоящего колдуна.              — Возможно. И все же этого недостаточно.              — Для меня вполне хватило. Цепкий ум не потеряешь.              — Да ты падок на хвастовство.              — А ты на лесть. Тебе понравилось, что я узнал о твоем подвиге?              — Чуточку. Чувств едва ли хватит на наперсток.              — Оно-то и видно, — Минхо упивался злым блеском чужих глаз. — Так что ты сделал с ведьмой?              — Мы с Голкой взяли самую крепкую рыболовную сеть и спустились ниже по реке. Верст на двадцать от Горна да так, чтоб деревушек никаких рядом не было. Обвязали сеть вокруг ее тела, зацепили за корягу и бросили в реку там, где течение было быстро из-за подземного ключа. Вода ледяная. И коли огонь нужен для того, чтобы украсть часть живого в мир мертвых, я подумал, что холод будет лучшим наказаньем. А если бы она обратилась во что-то, то теченье унесло бы ее дальше от Горна, в чужие земли. А там уже и не наше дело. Пусть ее душа мучается. Но, видимо, ведьма сумела порвать сетку раньше, чем ее унесло оттуда.              — И погибли твои люди.              — Мне жаль. Искренне и безразмерно, но сейчас я ничего не могу с этим поделать.              — Слишком мало раскаянья и слишком мало покорности для того, кто почитает старые заветы.              — Почитать и соблюдать — разные вещи.              — Ты лицемер, — Минхо цокнул языком. — Сколько в тебе лжи, а, хитрый лис?              — Кто бы говорил, — Хан метнул в него взгляд искрящихся угольков.              У Минхо внутри все похолодело. Он не изменился в лице, не изменил своим чертам, и все же испугался, даже будучи уверенным, что Хан не ведал правды своих слов.              Откинувшись на траву и укрывшись плащом Минхо, Хан прикрыл глаза. Минхо уставился в светлеющее небо. Тьма разбавлялась моросью утренних туч.              Костер прогорел к тому времени, когда ночных птиц сменили дневные. Они заливали трели, пока Хан и Минхо собирали прогоревшие останки в огромную глиняную чашу.              Хан отыскал крышку и воск. Расплавил его берестой и оклеил крышку с чашей, запечатав прах ведьмы внутри.              У края леса, на другом конце поля, которое им пришлось пересечь, стояла избушка на курьей ноге, повернутая дверью к лесу.              Хан забрался в нее, поднявшись по хлипенькой лесенке, и оставил чашу внутри.              — Теперь ей положен покой, — тихо проговорил он.              — Ты проклял ее, — напомнил Минхо.              — Увы и ах, — рассмеялся Хан.              Возвращаясь назад, под пожухлым папоротником они отыскали тело юноши, почти мальчишки.              — Видимо, Мережа, — Минхо присел, чтобы осмотреть тело. Горло было разодрано, гортань вдавлена в глотку. — Наверное, и пастух где-нибудь здесь.              — Пойдем, — Хан потянул Минхо вверх, схватившись за ворот его ханбока. — Надо вернуться, отправить людей на поиски тел до того, как вновь наступит ночь и они тоже станут частью нечистой.              Шли в тишине. А вернувшись к берегу — под шелест проснувшейся реки.              Хан отыскал в кустах свой кафтан. Поднял, отряхнул. Скривившись, вновь укутался в плащ Минхо.              Вернулись к валуну, где оставили Голку, да только Голки там не было.              — Наверное, сам вернулся, — задумчиво пробормотал Хан.              — Не думаю. Рана у него была простая, да только с такой все равно без коня и без чужой помощи не добрался бы. А единственный конь — мой — как видишь, на месте.              — Пропал, — выдохнул Хан. И что-то тяжелое придавило сердце Минхо.              — Может, его нашел кто-то. Отнес в Горн.              — Или к хозяину леса. Духов и нечисти, заискивающей перед ним, здесь полно. Не надо было его оставлять, — Хан сжал кулаки до побелевших костяшек.              — Сначала проверим Горн, — Минхо отвязал рыжего коня от дерева, почесал за ухом, провел по гриве, приласкал. Конь ткнулся в его грудь мордой.              — Может, ты прав.              Минхо взобрался на коня, Хан сел позади него. Конь недовольно зафырчал.              — Да что ты сокрушаешься, а, — ласково потрепал его Минхо. — Княжич твой не тяжелый, едва ль не пушинка. Посмотри, какая лучина, а ты возмущаться сразу.              — Смешно тебе? — Хан перехватил сзади раненое плечо Минхо и сжал. Больно. Минхо приглушил тихий вскрик. — Перед конем надо мной измываться, ишь чего удумал.              — Я сейчас столкну тебя вниз, а без меня конь тебе милости казать не будет. Молчи, покуда я терпелив, — и Минхо, пришпорив коня, пустил его бег вновь вдоль реки.              Хан хватался за свободные края его ханбока. Хватался руками за спину, когда конь перепрыгивал через поваленные стволы или слишком быстро менял темп. Видел, как кровь, почти незаметная на черной разодранной ткани, заставляла шелк липнуть к спине.              Шесть длинных, узких полос, разодравших белую кожу — все, что осталось от упырихи и ее когтей.              Когда утро склонилось к полудню, тайная калитка княжеского сада приотворилась, чтобы впустить их внутрь. Спешившись с коня, они провели его за собой.              Солнце начинало палить — последнее его тепло перед грядущей зимой. Оставшиеся яблоки стучали о землю. Конь принялся подбирать их с травы, хрустя и глотая целиком. Кафтан княжича лежал на его спине, будто маленькая нелепая попона.              Хан потянулся к ветви, сорвал с нее два яблока и обтер их о плащ. Одно оставил себе, второе протянул Минхо.              — Будешь?              — Покупаешь мое молчание? — Минхо покрутил яблоко в руках. Румяно-алое с одной стороны, сочно-солнечное с другой.              — Достойная цена?              — Вполне, — усмехнувшись, Минхо заглянул Хану в глаза и надкусил яблоко.              Сладко.