khan

      Тусклое солнце пробилось сквозь свору туч. Собаки ревели лаем из княжеской псарни. Черновые и псари безуспешно пытались утихомирить патлатых — их пасти вновь раззевались. Острые зубы смыкались поперек цепей и веревок, но перебороть их не могли.              Мелкий дождь окропил сухую землю. Вытоптанная площадка посреди княжеского двора наполнилась шорохом капель и чужой поступи.              Хан сделал шаг назад — Минхо достал меч и замахнулся. Хан, пригнувшись, укрылся от удара.              — Трус! — рассмеялся Минхо. Улыбка скользила по его лицу поволокой расслабленности.              Хан грубо выплюнул что-то, слова проклятий растаяли в тишине. Весь дворец замер. Любой, кто мог, устремил взгляд на княжича — толпа собралась вдоль бревенчатых построек двора. Девушки с опаской повысовывались из окон на верхних этажах, кузнец отложил свою работу, гости-чужеземцы столпились на небольшом балконе. И Гавран подле них.              Но никто не смел пошевелиться. Никто не смел молвить слова.              Лишь псы продолжали злое обрывистое гудение.              Минхо прытким осколком тьмы скользнул в сторону, и грубый рубящий удар прошел мимо него. Хан, не останавливаясь, впился покрепче в рукоять меча — обеими ладонями сжал так плотно, что слился с клинком в единое целое. Вновь удар — и промах.              Минхо, не кажущийся юрким, мелкой пташкой скользил вдоль врага. Хан — с виду гибкий и беглый — неповоротливо, грубо, с непомерной силой рассекал воздух мечом.              — Следи за рукой, — раздался возле левого уха голос, такой тихий, что послышался одному лишь Хану.              Он замахнулся, но Минхо вновь сумел увернуться.              — Черт! — Хан прекратил свои замахи. Оглядел собравшийся народ. — Чего встали? Чего зенки вылупили? А ну брысь отсюда, дел у них нет.              Его грудь тяжело вздымалась. Взгляд полнился плотным огнем. Он обвел им своих людей, навесил на них злобу, словно камень на утопленника. Испугавшись, люд засуетился, засобирался, прячась обратно во дворец да по двору, лишь бы княжич не видел их боле.              — Все ушли, Гавран, — Хан посмотрел на кудесника. — И ты тоже ступай.              — Да если ж с тобой случится беда, что я князю-то скажу?              — Не случится. У нас лишь дружеский бой.              — Да разве друзья так стремятся друг друга порубить? — Гавран нахмурился.              — Не позорь меня своим напрасным волнением. Ступай прочь, — махнул на него рукой Хан. Глаза его прикрылись. Гавран, ворча, скрылся за стенами.              Небо громыхнуло, расползлось злой тенью.              — Что, боишься, будто мою победу над тобой застанут? — Минхо уклончиво улыбнулся.              — Еще чего! — Хан вновь занес меч.              Четче, резче, быстрее, грубее. Бей справа — уйдет влево. Бей влево — уйдет туда же. Замах. Снова. Мимо.              Гроза затрепыхалась. Блеснула осколком молнии. Собаки разошлись лаем пуще прежнего.              Минхо ловко уходил от ударов. Хан вновь промахивался, раз за разом прикладывая силу не туда. Пуская все старания в пустоту.              Он пристраивал меч, менял траекторию и выпады так, чтобы попасть в Минхо. Думал о Голке. Думал о том, что уж полмесяца минуло, а его все не видать.              Хан пускал и людей, и собак по его следу. И тех, кто мнил себя человеком, но на деле был псом. Все вернулись ни с чем. Пропал Голка, будто и не бывало на свете такого. Остался лишь только голос его матери, только надрывное «Голушка». Куда ж ты, княжич, подевал моего сынка?              Видать, пожрали Голушку волки. Уволокли за собой речные духи, припрятали лесные божки.              — Ты мертв, — чужая речь вонзилась дыханием в шею.              Под кадыком лезвие меча тупой стороной уперлось в кожу. Сдавило ее. Крепко. У Минхо — и ловкость, и сила. И собранность ума.              — О чем ты думаешь, когда видишь врага? — Минхо опустил свой меч, но Хан по-прежнему чувствовал его стальной холод. Он приложил руку к своей шее. Неприятно растер теплой ладонью.              — О том, как победить, — тихо выдохнул Хан.              — А разве не о том, что ты уже проиграл, — Минхо рассмеялся.              И Хан, выронив свой меч, резко обернулся. Впился руками в шею Минхо. Сдавил так сильно, что лицо того покраснело. Из горла вырвался хрип, улыбка осталась при нем. И меч, крепко сжатый в руке, — тот, которым Минхо мог бы разрубить Хана на две равные части, так и остался неподвижным.              Хан отпустил. Отступил.              Минхо оправил одежды. Надменно взглянул на него. Сделался столь же хмурым, как небо, и улыбка его расплылась сверкнувшей молнией.              — Чего молчишь? — Хан поднял меч с земли, убрал в ножны.              — А ты хочешь что-то услышать?              — Не злишься?              — Я давно не вижу в этом смысла.              — Обижаешься?              — Пожалуй. Обиды во мне много. Да только не на тебя.              — И что же ты тогда смотришь, будто крачун на ужа?              — Жалею.              — Ишь чего удумал, — хохотнул Хан.              Гроза вновь громыхнула сухой тучей.              — Не держи на себя обиды, — Минхо, подойдя ближе, протянул свой меч Хану. — Перехвати чуть ниже, — он поправил его пальцы на рукояти, — не хватай как двуручный.              — Да только ж я двуручный люблю, — Хан бросил взгляд на Минхо, не отводящего глаз от его руки, сжимающей рукоять. Ресницы чертили сень по лицу.              — А он тебя не особо жалует. Смени свой меч, — Минхо поднял голову, заглянул в глаза. Хан впрямь не увидел в них злости, да только и обиды тоже, и ненависти, и гнева. Лишь тишина, глухая и бездонная, молчащая чаща — что-то грязно-рыжее, огненное клубилось на дне зрачков.              — С чего это?              — Послушай совета старшего, — Минхо пристроился сбоку, вновь поправил руку Хана на мече. — Я же сказал, не опускай ниже.              — Обучишь меня?              — Обучу, — прожурчал Минхо. — Но только если мне будет от этого прок.              — Чего ты хочешь?              — Покоя.              Морось сменилась первыми крупными каплями.              — Пойдем, — Хан впихнул Минхо меч, грубо прижав рукоять к чужой груди. — Нечего мокнуть.              Минхо нагнал его широким шагом, поднялся вслед за Ханом по скрипящим половицам.              Ливень укутал собой день, обернув его сумерками.              Они поднялись к галерее, молнии блистали сквозь ее окна. Хан, ненадолго оставив Минхо в уютной полумгле, воротился с одноручным мечом. Минхо поморщился. Рукоять, богато оделенная самоцветом у самой ее верхушки, была единственной ценностью меча. Работа грубая, безыскусная.              — Учи, — приказал Хан.              Минхо глубоко вдохнул. Запах влажного леса, сырой земли и обрывков облаков. Так пахнет здешняя глубокая осень. Макушки дубов, виднеющиеся из окон, покрылись сусальным золотом. Клены превратились в цедру апельсина, и кусты черноплодной рябины казались багряным шелком.              Мрачный ливень приглушил цвета, и речь Хана, кажется, тоже сделал тише. Жестче, уверенней, холодней.              — Ты меня слышишь? — Хан оказался совсем близко.              — Я же сказал, как держать надобно, — Минхо перехватил его руку. Бесцеремонно разжал пальцы, вновь заставляя Хана правильно сжать рукоять. — А теперь повторяй.              Он подошел ближе к окнам, чтобы остаточный свет позволял разглядеть его движения. Минхо принял исходную позицию. Меч привычно тяжелил руку. Точный взмах, будто кистью по бумаге. Хан повторил за ним. И еще. И вновь. Одно и то же движение, все точнее с каждым разом.              Хан не следил за своими руками, следил за Минхо. Тот показывал удар за ударом, терпеливо выжидая, пока Хан не повторит за ним так точно, как только мог.              Минхо двигался вперед — Хан отступал. Делал шаг назад — Хан тек за ним следом. Неверным отражением передвигался, учился ставить ноги, повторяя чужую поступь. Сила обретала легкость. Движения чудились танцем, в котором кружились крестьянские дочери.              Хан думал о Минхо — о том, кто стоит перед ним с мечом. Думал о нем, как об учителе, и как о том, кому не стоит доверять.              Минхо показывал связку — Хан вторил ему. И восторгался плавностью рук, четкостью ударов. Князь про Хана говорил: «Сила есть. Да и ума палата.» Хан этого не ощущал. Зависть клубилась, коптила черные потолки и своды.              Он слышал речи своих людей о после — он им нравился. Был люб и служкам, и тем, кто имел право давать Хану советы. Минхо приняли. И вернется он туда, откуда пришел. Туда, где у него есть свое место. Почему боги не даровали Хану того же?              — Бей, — отчеканил Минхо, выставив перед собой меч затупленным краем.              Связка, отработанная в воздухе, обрушилась на лезвие. Право — лево — голова. Право — лево — голова. Без замаха всем телом, без лишних мыслей.              Минхо, будто окутанный мороком, наблюдал за княжичем. Нет, есть в нем что-то дикое. Что-то далекое от этих безбрежных лесов, укромных и скрывающих в своей тени.              Быстро учится, пускай и самому простому, — Минхо не впервой обучать кого-то, он разницу знает. Хан не боится, не следит за своими движениями взглядом. Старается ощущать их. Смотрит прямо в глаза Минхо и ловит его жесты окольным зрением.              Сейчас еще возгордиться собой, не дело.              Минхо, резко отпрянув в сторону, ударил Хана плоским краем лезвия по самому колену. Тот, пошатнувшись, осел на пол.              Тишина протянулась тетивой.              Послышались чьи-то шаги, маленькие и едва различимые за шумом ливня. Ёра выплыла из-за поворота. Вся насквозь промокшая, она напоминала утопицу, выбравшуюся из заброшенного колодца. Ее ясные глаза были широко распахнуты. Она тащила что-то тяжелое, обернутое в грубую мешковину. Запнувшись, Ёра вновь поднялась на ноги и подбежала к Хану, упав рядом с ним на колени.              Хан развернул сверток, протянутый Ёрой.              Двуручный меч с потертой гардой. Минхо видел такой у Голки. Неужели отыскался?              Ёра достала из кармана и протянула Хану обрывок бумаги, тот бегло прочел про себя, мрачнея.              — Нашли? — Минхо смотрел на Хана сверху вниз.              — Только меч. Возле болот. Гавран написал, что его тело уволокла болотница.              — Ты так не считаешь? — Минхо склонил голову на бок, с интересом глядя на Хана.              — Схожу проверить сам. Спущу собак. В болотах мы пока не искали, и коли Голка не отыщется, я отпущу его. И помолюсь богам за душу.              Хан, очерствев чертами, насупился. Повернувшись к Минхо спиной, направился к своим покоям. Ёра, озадаченно взглянув на Минхо, коротко кивнула и побежала вслед за ним.              Минхо проводил их взглядом, дождавшись, пока фигуры исчезнут за поворотом башенной лестницы.              Как только люд узнал о том, что княжич разобрался с упырихой, добрые речи о Хане не стихали. То тут, то там Минхо слышал шепотки о мужестве княжича. Кажется, Хан и хотел того, чтобы народ любил его преданной любовью, чтобы почитал и своим острым взором вычленял хановы достоинства.              Да только сам Хан был не весел. Разузнал Минхо, что Хан сторонился Голки, пускай тот и был его другом. Говаривали, мол, Хан ведал, что вскоре Голка умрет — боги нашептали, полудницы наплели. Не хотел Хан по другу кручиной обливаться. Вот только сам его на погибель отправил, сам погубил. И горе княжича обернулось гневом.              Каждое утро он велел послать Йетера за Минхо, каждое утро просил посла о дружеском бое, да только бился так, словно не посол перед ним, а еще какая нечисть. Бил, да только без толку. Минхо видел, как княжич скитался в своих мыслях, да только выхода из этой чащи не находилось.              И стоило только Минхо повалить Хана, заставить его упасть на землю, как Хан, зло бросавший на него взгляды, молча поднимался и уходил, так и не оставив Минхо ни одного слова.              Минхо жалел Хана. Да только жалости Хану не надобно. И потому утешить его нечем.              Спорить с Ханом не хотелось. Чувствовалось в нем что-то трепетное, что-то родное, проклюнувшееся на свет после мрачной ночи в лесу. Да и напускная княжеская неприязнь растворялась после боя.              Минхо и рад, что княжич выпускал свою злобу грубой силой, а не оплошными решениями. Кто ж за градом да за ближними деревнями следить будет, если не Хан? Неужто Гавран, этот старый трухлявый ворчун?              — Добрый день, господине! — Ослопка широко улыбнулась, увидев Минхо в проеме кухни.              Остальные девицы начали шепот, а потом вновь утихли. Принялись за работу. Нет больше ничего удивительного в после, который заглядывает так же часто, как луна сменяет солнце.              Ослопка, обтерев руки полотенцем, расчистила место на лавке, убрав с нее пустые горшки, крынки и кубышки. Усадила Минхо. Подала в небольшой глиняной чаше теплое молоко с медом и сушеной липой.              — С чем вы пожаловали, господине? — Ослопка принялась ловко счищать чешую да подрезать рыбью голову.              — С просьбою опять. Расскажи-ка мне, Ослопка, кто ж такая болотница?              — Вы про Голку узнали, да?              — Быстро ж слухи у вас разлетаются.              — Быстрее только новые складываются, — рассмеялась Ослопка. — Про болотницу-то много и не скажешь. Зимой она погибает, стоит только болоту замерзнуть, а весной снова возрождается. Багульник сажает, выпью воет, чужих не любит. Станет болотнице скучно, к себе заманит. То огоньки какие зажжет, то по-человечески закричит. Вот только нет в болотнице людского. Сгусток грязи она, не больше. Формы нет, лепня одна. Но коли захочет путника заманить, так сразу вытянется и старухой обернется. Беззубой и безокой. А вместо глаз у нее клюква аль брусника. Стоит только ступить на ее земли, болотница тебя за ноги схватит и в трясину потянет. Нет от нее спасения.              — Видел ли кто болотницу?              — Да каждый год, господине. У нас их много. Болота большие — те, что выше по Блазни. Болотницы много людей сгубили, да только нет на них управы.              — Думаешь, они Голку забрали?              — Думаю, думаю, — закивала Ослопка, обмывая нож в чане. Принялась нарезать яблоки — тонко-тонко, будто под стать лезвию. — А что княжич? Горюет?              — Печалится, — кивнул Минхо. Чаша с медовым молоком опустела, и кто-то из маленьких девиц тут же подал ему новую.              — Говорят, княжич с Голкой не так долго знался. Голка-то не наш, из соседних земель. Княжич его выручил в беде какой-то — эдак года полтора назад. А Голка и сказал, что теперь служить ему будет, покуда жизнь не потеряет. Вот и посеял душу, все равно что рожь по весне. Сам пропал, так еще и матушку свою оставил. Здесь, в незнакомом ей городе. И жену молодую.              — Жаль, — задумчиво протянул Минхо.              — Все жалеют. У жены дитя к лету будет. Тяжело придется. Голка богатства нажить не успел, а своему взяться неоткуда. Говорят, вдовушка-то с ума сошла, да только я не верю.              — Что же ты, знакома с ней?              — Помилуй, господине. Мне до нее как синице до орла. Да только ж я слушаю, что люди говорят, и своим умом правду знают. А шепчутся, мол, сама с собой вдовушка разговаривает. По ночам не спит, масляные лампы жжет. И, говорят, ходит за ней по пятам тень. Давеча звезды падали. Думаю, увидала вдовушка падающую звезду — беду на себя навлекла. И явился к ней змей-летавец.              — А это кто такой?              — Искуситель. Самая злая нечисть, господине. Он сквозь печную трубу просачивается огненным змеем. Крыла свои обрывает и становится похожим на человека, по которому девичья душа скучает. Притворяется им, ласковые слова шепчет, разговоры ведет, постель делит. Вдовушки радуются, да только ничего хорошего от летавца нет. Вдовушка чахнет, на глазах иссыхает. Худеет. Болезнью морится, а потом умирает.              — Знаешь, где Голка жил?              — Хотите сходить ко вдовушке?              — Помочь. Надо бы одолень-травы ей принести и репейный оберег.              — Да как же вы к ней пойдете, господине?              — А это уж не твое дело, Ослопка, — Минхо нахмурился. — Так знаешь, куда мне идти?              — Терем высокий у самых ворот Горна. И конек на крыше поперек переломлен.              Ослопка тяжело вздохнула. Обиделась. Глупая.              — Ослопка, тебя там твой кличет! — показалась в проеме одна из ее подруг. Ослопка тут же с места подорвалась. И Минхо увидел, как в коридоре с ветвью красной, будто солнце к закату, рябиновой ветвью Ослопку поджидал Йетер.              Минхо тихонько рассмеялся. Йетер — нелепый, худой, будто сухой хворост — легко переломился бы простыми ослопкиными объятиями. Да только краснел пуще рябины, глядя в ее черные глаза.              Минхо, отставив чашу, поднялся с лавки и оправил одежды. Огляделся. Странно. Старухи, которая обычно намывала яблоки или посуду, сидя в сторонке ото всех, не было. То-то никто не упрекал сегодня Ослопку за излишнюю болтливость.              — А где ваша старая подруга? — посмеиваясь, спросил Минхо у одной из девчушек.              — Бабка Присна? Так померла она. Уж скоро четвертое солнце минет. Духи наказали за злой говор о княжиче о нашем. Она твердила, будто княжич-то и призвал упыриху, чтобы убить ее и кичиться потом. Да только ложь все это, а боги лжи не любят.              Минхо нахмурился. Быть может, боги и правы, да только они ни при чем. И мысли затравились — неприятная дума о том, что княжич не любит нелестных речей о себе больше, чем боги не любят лжи.       ____________________              — Ты уверен? — Чанбин с недоверием принял плащ из рук Минхо. — Оно тебе надо?              — Когда еще такое увидишь, — Минхо укутался в черный, такой же, как у Чанбина, плащ. Скрыл голову. Сменил свои сапоги на старые и потертые. Одежды — на местные. Повязал небольшой кулек на пояс. Внутри него спрятал бумагу и острый уголек.              — Ты его зарисуешь, и мы сразу уйдем, — Чанбин дождался согласного кивка.              Они пробрались сквозь окно у нижнего крыльца, прокрались мимо гряды. Вышли в ночной город.              Плотно сомкнутые ставни умерщвляли дома. Пустые улицы липли грязью к сапогам. Чанбин замер около кузни.              — Не смей! — Минхо дернул его за руку. — По крайней мере, не сейчас.              Чанбин, хмыкнув, повел плечом.              Они добрались до окраин, не привлекая внимания никого, кроме кошек и собак.              Коты, выползая из-под заборов, из щелей и кустов, вились вокруг ног Минхо. Шипели, стоило только Чанбину подойти к ним ближе. Собаки отчаянно выли, лаяли, клацали зубами, но не могли вырваться из дворов на улицы, чтобы разодрать Минхо в клочья.              Чанбин бормотал что-то сочувственное, Минхо подталкивал его идти дальше.              Вскоре у края неба замаячил сломанный конек. Покатая крыша блеснула отсветом луны.              — Это здесь, — прошептал Минхо.              Они перебрались через забор. Заметив огонек, подошли к небольшому окну и взобрались на косой завалинок. Минхо заглянул внутрь.              Сквозь распахнутые ставни он увидел свет масляной лампы. За столом посреди потчевальни сидели двое. Девушка, бледная и худая, тихонько пела. Вязала стежки на порванной рубахе.              — В темном омуте черти водятся. В старой комнате счеты сводятся, — до Минхо донеслось девичье пение. — Ты лети, лети, вишни лепесток. Ты найди, найди пламенный восток.              Рядом с ней вполоборота сидел Голка. Подперев голову рукой, он одарял вдовушку любовным взглядом. Его нагая спина неясно виднелась в грубом свете лампы. Кости четко выступали — Минхо мог разглядеть края лопаток, а под ними — широкие шрамы от опавших крыльев. И не мог рассмотреть острых позвонков — не было у Голки хребта.              Не было Голки.              Минхо достал из кулька бумагу и уголек. Начал рисовать линии силуэта. Никогда он еще не ведал летавцев. Ничего о них не знал. Сейчас дорисует, а утром, когда летавец скроется перед ранним светом, Минхо нагрянет ко вдовушке и расспросит ее о странном Голке.              В окне вновь что-то вспыхнуло.              Чанбин, пошатнувшись, упал. И Минхо припал взглядом к летавцу. Кожа его обернулась жидким пламенем, черты потеряли человечность. Крылья пробились сквозь спину, объяв комнату огнем. Летавец сделал шаг ко вдовушке и впился в ее губы грубым поцелуем. Обомлев, вдовушка упала замертво.              Летавец резко обернулся, встретившись взглядом с Минхо.              — Что смотришь? — осклабился змей, нахлынувший пламенем на окно.              — Любуюсь, — Минхо склонился над листом, прорисовывая безумную ярость чужих глаз. — Я мог ее спасти? — он поднял взгляд, схватился ладонями за треснувшие ставни. Чанбин прятался, скрывшись в зарослях травы.              — Вчера еще мог, — осклабился летавец. — Но сегодня она уже была моей.              — Горькая жизнь, — покачал головой Минхо.              — И сладкая смерть, — проревел огнем летавец. Выпрямившись, он обернулся тонким змеем и вылетел из горящего терема через соседнее окно. Устремился куда-то к лесу.              — Пора убираться отсюда, пока местные не пришли тушить огонь, — Минхо схватил Чанбина за ворот и потянул на себя, чтобы тот поднялся.              — Здешняя нечисть хуже нашей, — Чанбин тяжело вбирал в легкие теплый от пламени воздух.              — И не знает приличий.              Где-то вдалеке послышался истошный женский крик. Заметили.              Минхо и Чанбин, перебравшись через забор, улизнули меж богатых дворов.              Чанбин, как подобает всем, кто знает страх и не знает совести, опрокинул на себя кадушку сна. До рассвета оставалось столько же, сколько живет поденка.              Минхо ворочался в кровати, рассматривая свой набросок. Не хватало красок — теплых, как осенние листья. Подорвавшись, Минхо выглянул в окно. Со здешней стороны видать одни лишь ели.              Он тихо вышел в коридор, просочившись сквозь потоки плотной тьмы. Галерея, освещенная лунным светом, казалась полной кудеств. Будто серебро слилось со светом воедино и расплавилось по деревянным стенам.              Минхо, вышагивая вдоль галереи, заглядывал в окна. Отсюда хорошо виднелось золото ветвей. Он остановился, дойдя до тупика.              И, развернувшись недостаточно, чтобы уйти назад, повернул к винтовой лестнице. Неслышными шагами он поднялся по ней.              Здесь мгла едва ли давала уловить капли света. Лунные нити тянулись из небольших окошек, упирались в стыки бревенчатых стен.              Минхо чувствовал токи искр, невидимо исходивших от выточенных на перилах рун. На мгновение, когда взгляд уперся в знакомую дверь, ему показалось, что коло Нови выступило огненным колесом.              Нет, лишь почудилось.              Из-за двери слышалось рваное дыхание. Шелест. Падение чего-то тяжелого. Княжич, наверное, уже воротился.              — В темном омуте черти водятся, — послышался девичий голос.              Минхо резко дернул ручку на себя, распахивая дверь.              Хан лежал на спине, утопая в мягких шелковых перинах. Его голова металась по подушке, лунный свет покрывал лицо неестественной, заиндевевшей бледностью. От того ресницы казались еще чернее. Глаза метались под закрытыми веками.              Лучи, проникнув сквозь оконную слюду, насквозь пронзали поющую девушку.              Ее тонкие руки давили на грудь Хана. Силы в них было немерено — Хан не мог вздохнуть. Не мог проснуться.              Минхо пригляделся, отдаленно угадывая черты худого лица.              — Пусть окрасится в алый небосклон. Пусть покается каждый, кто грешен, — вдовушка пела и давила на грудь с новой силой. Ее руки скользили все выше. Длинные пальцы начинали касаться шеи.              — Уйди от него, — Минхо осторожно подобрался ко вдовушке со спины.              — Тает воск вдоль свеч, коли правды нет. Ты клянись беречь свой простой обет, — вдовушка смотрела сквозь Минхо своими пустыми глазами.              — Я просил уйти, — вздохнув, Минхо взмахнул рукой, касаясь вдовушки.              Рукав ханбока заскользил вслед за его жестом. Развеял вдовушку, обратил в холодный дым. Туман, склубившись у половиц, утек сквозь щели между ними.              Минхо, покачав головой, подошел к Хану. Коснулся его перин — такие мягкие, что в них можно утонуть. Минхо не любил подобного.              Рука скользнула выше — Минхо коснулся влажного лба. Холодный.              Хан глубоко вдохнул, широко распахнув глаза. Резко встал, и перины под ним прогнулись, стремясь поглотить в своей пучине.              — Что ты здесь делаешь? — он успел перехватить руку Минхо. Сжал запястье так крепко, что кисть начала неметь от боли.              — Отпусти.              — Сначала ответь на вопрос. Кто позволил тебе явиться? Кто тебя впустил? Кто дал тебе ключ?              — Было заперто?              — Было, — Хан отпустил его руку, грубо отбросив прочь.              — Тебе снился кошмар?              — Отвечай, — Хан поднялся с перин, медленно и тягуче, плавно потянулся. Домашний кот, услада хозяевских глаз.              — Ты чем-то разозлил Голкину жену?              — Что ты… — Хан отпрянул. Длинная рубашка из конопляной ткани покосилась у ворота. — Я велю тебя выставить отсюда, если вообще оставлю живым.              — Кого ты обманываешь, а? — Минхо слабо улыбнулся. Сделал шаг ближе и коснулся запястьем чужого лба. По-прежнему холодный.              Хан не отпрянул. Застыл. Теплая ладонь. Индевеющий взгляд.              Минхо, посмотрев на него исподлобья, скользнул рукою вниз. Перехватил руку Хана, потянул на себя, перевернув ладонью кверху.              — Есть ли у вас духи, впускающие в разум кошмары? — он едва ощутимо коснулся запястья большим пальцем. — Духи, душащие спящих? — чуть надавил, ощущая пульс. Быстрый, точно капель по весне.              — Мары. Женские души, привязавшие себя к земле. К Яви, — Хан выдернул руку из чужой хватки. Оправил рукав рубашки. — Неужто ты хочешь сказать, что…              — Что я только что спас тебя от одной из них? Да, хочу. И жду благодарности, а не плахи.              — Это невозможно. Моя дверь опечатана рунами. Ничья душа, коей я не желал бы, не смогла бы войти.              — Дверь не была заперта, — напомнил Минхо.              Хан бросился к двери, думая о том, что это неважно. Дело не в замках: запирай — не запирай, а прок один. Дело в кудесничестве. В дверях, что ставятся в ином мире. Что ставятся по благословению богов.              Коснувшись рун, отпечатанных на двери, Хан ощутил лишь тепло. Спокойствие и тишина. Чары на месте. И они не лгут. Быть может, душа мары была разбита? Быть может, ей кто-то помог?              Остается последний вопрос: как он смог сюда войти?              — Ты отыскал Голку? — спросил Минхо.              — Гавран был прав, — Хан тяжело упал обратно в перины, укутавшие его одеялами. — Голку забрали болотницы. Или кто еще.              — Его вдова — вот кто был твоей марой.              — Она мертва? Откуда ты знаешь? Видел ее? — Хан смеялся.              — Видал лишь раз. Хотел отнести оберег с одолень-травой — одна из ваших служек сказала, что вдовушка хворает. А у меня совесть не утихает по Голке. Днем я ходил ко вдовушке, спрятавшись под вашими одеждами, да только не посмел подойти. Так и ушел ни с чем. А коли вдова обернулась марой, значит, хворь ее одолела. И теперь мне совестно вдвойне.              — Вряд ли один твой оберег упас бы ее, — Хан провел рукой по волосам. Запрокинул голову, ударившись макушкой о стену. — Твоей вины нет. Лишь моя. Если бы я уберег Голку, со вдовушкой не случилось бы беды.              — Мара песни ведет. Про счеты и расчет.              — Мстить мне хочет? Верно, за Голку.              — Я могу тебе помочь.              — А ты у нас всех дел мастер? — змеино прошипел Хан.              — Чего ты гневаешься, а? — Минхо сел рядом с Ханом, довольствуясь его злостью. — Сам сказал, что вины моей нет?              — Ты мне лучше скажи, откуда в тебе столько знаний и искусств?              — От скитальчества. Хочешь жить, умей учиться, — Минхо отклонился назад, упираясь спиной на стену. Вновь схватил руку Хана, вслушался в пульс. Упал. Сделался правильней.              Послышалась поступь Ёры — Минхо уже узнавал ее. Девочка толкнула полуприкрытую дверь. Вошла в темную, еще не озаренную сумерками комнату.              Она подбежала к столу Хана, быстро начертала что-то угольком на дощечке и протянула княжичу.              — Голкин меч пропал, — Хан подорвался с места. Потрепал Ёру по голове. Девочка оставила на его рубахе черные отпечатки угля.              Минхо задумался.              — Прочь, — недовольно буркнул на него Хан, сгоняя со своих перин.              Улыбнулся.              На мгновение Минхо почудилось, что вместе с пылью на пол осел вишневый лепесток.