khan

      Хан ступал вдоль галереи настолько тихо, насколько это возможно, когда отмеряешь расстояния широкими быстрыми шагами. Окна галереи проносились мимо, едва успевая задеть лунным светом.              Ночь, прячущаяся совсем близко, темна и холодна. Взглянуть бы.              Но останавливаться нельзя. Надо вернуться назад — и как можно скорее.              В последние ночи Хан не покидал своих покоев, но сегодня, едва солнце скрылось за крышами Горна, пришлось покинуть город. Погорело отложенное на зиму сено в одной из деревушек. Крестьяне, взбунтовавшись и отыскав поджигателя среди жителей соседней деревни, похватали вилы, факела и письмена с проклятиями. Прирезали чужую скотину — две коровы и гуся — да с собой утащили. Разгонять народ не пришлось. Хватило одного лишь вида княжича, хмурого и смурного, сжимающего рукоять спрятанного в ножны меча. Хватило и крепких дружинников в подспорье.              Рассудить бы надобно — и Хан рассудит, ано завтра.              Он сделал последний шаг к лестнице, завернул и оказался на первых этажах. Нечто белой поволокой потянулось перед глазами.              Растерев руками лицо, Хан пошел по знакомым коридорам, чтобы вновь подняться к галерее.              Поворот направо, два раза налево и юркнуть в маленький ход.              Хан шагнул и провалился в пустоту. Плашмя упал на что-то сырое, твердое. Голова затрещала. Туман перед глазами сменился мглой. На ощупь Хан коснулся стен — влажные, ледяные камни, вдоль стыков которых проступала вода.              Поруб. Самое сердце дворца, его фундамент, достигающий дна людских земель. А глубже человеку и не проникнуть, разве что он пожелает провалиться в мир иной.              Тьма перед глазами едва ли прояснилась. Хан рассеялся, растекся — так темно, что собственных рук не разглядеть. Холодно. И тепло сливается с чернотой теней. Не разобрать, где кончается тело и начинается мрак.              Он достал из-за пазухи, из подвешенного к поясу мешочка, два сверкача и ударил их друг о друга, вглядываясь в далекое ничто. Хан скользил по слоистой тьме взглядом слепца.              Кто-то дотронулся до его руки. Он резко обернулся — вновь ничто иль отсутствующее нечто. Чиркнул сверкачами. Эхо разнеслось по дрожащей пустоте. Вновь удар. И снова. И опять.              Маленькая искра на мгновение выскочила, словно с наковальни, и растворилась быстрее, чем кончается миг. Но Хан успел разглядеть очертания ступеней. Водя руками вдоль стен, ощупывая камни, он поднялся по лестнице, длинной и извивающейся, будто уж, пронзенный стрелой.              Витиеватость ступеней вывела к тяжелой двери — Хан толкнул ее и оказался на первом этаже. Неясный свет.              Стоит попытаться вновь. Поворот направо, два раза налево.              Хода нет.              Направо и дважды налево. Тупик.              Дважды налево. Направо. Стена. Налево. Вперед. Поворот. В какую сторону? Окно. Назад. Направо. Налево. Поволока. Направо. Прямо.              Лестница вверх. Ведет ниже.              Белая пелена перед глазами сгущалась.              Коридоры пусты. Бесконечны, как само время, и спутаны, как предсказания Гаврана. Тишина. Глухой отстук сапог.              Налево и два раза направо.              Вновь тупик. Хан развернулся назад — стена. Куда ни глянь, везде бревенчатые своды, словно он провалился в колодец.              — Да оставь ты меня в покое! — злость высвободилась грубостью тона. И страх обернулся яростью.              Нечто легко, едва ощутимо коснулось его плеча.              Хан резко обернулся, готовясь достать меч, бесполезный в борьбе против существа, давно покинувшего сущий мир.              — Минхо? — приглядевшись, выдохнул Хан.              — Куда ты ушел?              — Злишься? — Хан усмехнулся. Сердце забило набат.              — Чушь! — Минхо оправил свои рукава. Схватил Хана за предплечье и потянул за собой в проход, появившийся словно из ниоткуда или же всегда здесь существовавший. — Надо убираться отсюда. Я же просил не ходить одному.              — Некоторые дела не терпят отлагательств, — Хан грубо вывернулся из его хватки.              — Можно было разбудить меня.              — Некоторые дела не терпят твоего присутствия, — Хан почувствовал, как блеклая дымка снова начала опускаться на глаза. Он схватил Минхо, идущего перед ним, за прядь распущенных волос и намотал ее на палец. Муть перед глазами прояснилась.              — Тебе нужен был рядом хоть кто-то, — зло выдыхал Минхо, сворачивая в галерею. — Особенно в пределах дворца. Мог позвать Ёру.              — Она спит.              — Ноли Гаврана.              — Чтобы Гавран меня, как щенка подколодного, да до собственных покоев провожал? О, и это было бы великим унижением! — Хан всплеснул руками, и прядь, натянувшись, заставила Минхо вскрикнуть.              — Ты разум потерял? — он резко обернулся, и волосы мягкой шелковой россыпью заструились по плечам. — Еще раз к ним прикоснешься, и я сниму с тебя скальп, покуда спать будешь, — Минхо осклабился и ускорил шаг.              — Тебя касаться — кошку против шерсти гладить. И шипишь так же. И скалишься.              — С тобой разговаривать — собаке грамоту объяснять. Что не скажу, все только лаешь. Что не велю, послушно притворишься, будто исполняешь, да только стоит мне отвернуться, сразу бежишь перечить и воротить, — руки Минхо взмывали в резких жестах, рукава его ночного халата, накинутого поверх нижних одежд, пологом спадали на мрак галереи.              — Это ж ты про то, что я ушел? — Хан рассмеялся. Нагнал Минхо и выровнялся с ним в шаге.              — Я столько дней потратил на то, чтобы перерыть вашу библиотеку. Столько слов, чтоб расспросить о маре. Чтобы помочь тебе с твоим несчастьем, — Минхо, дойдя до лестницы, резко остановился. Впился взглядом в Хана, окутал и обволок. — Я сменил кровать своих гостевых покоев на узкую тахту в твоей комнате, а ты что-то смеешь говорить об унижениях. Я просил тебя лишь об одном: не оставайся один, когда солнце за горизонтом. Мара ждет тебя. Мара сбивает с пути, пока ты бодрствуешь, и отнимает дыхание, пока ты спишь. Может, ты и есть подколодный щенок, воющий на чужую лесть.              — Не смей, — Хан, побелев от злости, сделал шаг, и Минхо пришлось отступить, поднявшись на ступень выше. — Мне приятна твоя забота, но не смей превращать ее в указ, — он говорил, не поднимая голоса, лишь углубляя его, будто подкапываясь к самой низменной сути. Вновь подступился. Минхо уперся спиной в округлую холодную стену. — Я вновь проявлю терпение, но станешь издеваться над ним, и я оскоплю твою гордость.              — Лишь словами хлестать горазд, — усмехнулся Минхо. — Это пустой спор. Я говорю на твоем языке, а ты ему внемлешь, будто чужому.              Он, развернувшись, продолжил подъем. Слышал крепкие, четкие шаги Хана, следовавшего за ним — он всегда ступает твердо, ступает как можно тяжелее, будто боится, что кто-то попытается его сбить, столкнуть. А потом вдруг его шаги становятся неслышными, словно он опасается, что кто-то его найдет.              Минхо отворил дверь в покои Хана. Тонкая дымка от непогашенной масляной лампы, изображающей пасть чудовища, рассеялась в темноте.              Сквозь слюду, разноцветную, выстилающую окно неровной мозаикой, лунный свет пробивался словно через осеннюю листву — разным цветом кротко прокрадывался в комнату, отбрасывал густые тени.              Шелковые подушки, разбросанные по всем углам. Тяжелые сундуки с неровными стопками чужих писем, документов и уговоров. Книги, писанные руками предков, которые будут отданы в руки потомкам. Их грубые потертые корешки, покрытые темной кожей и скрепами, лестницей надстраивались вдоль стен. И каждая книга — седой гранесловник.              Печь, укрытая плотной побелкой вдоль трубы, облицевалась расписной плиткой. Не топлена, но возле нее — полная загнетка. И пепел чуть разметался, втерся в исхоженные половицы.              Пыльные гобелены, свечи и лампы. Кресло, привезенное каким-то купцом — да и других заморских дивностей столько, сколько самому за жизнь людскую со всех концов света не привести.              Длинная жагра, пересеченная и распушившаяся. Маленькая флейта, похожая на здешнюю дудку. Вазы из нездешнего фарфора, пустые или полные сухостоя. Связки странных, диких трав, подвешенные в углу у самого потолка. Пыльные, оплетенные паутиной.              Листья спадали с них, осыпались на пол или на книги, оседали на дне глиняной посуды. А тут же, подле на скамье — колдуний залом. И Минхо нутром своим знает, что не Гавран его сплел, а сам княжич с духами попутался.              Минхо опустился на свою тахту, стоящую подле окна. Ноги подобрал под себя, правую руку опустил на подоконник, а на нее уложил голову, ставшую булатной от волнений и споров.              Хан, опустившийся на перины, повернулся лицом к Минхо и заглянул ему в глаза.              — Почему печешься обо мне? — Хан вновь говорил тихо, да только в этот раз так, будто не желал задеть словами.              — Ведал бы я, все равно б не сказал. Ты темный человек, и с какой бы стороны на тебя ни упало солнце, ты все его поглотишь. В тебе столько же глума, сколько скарядия. И не нужно тебе мое печалование. Хотя, вернее будет, что нужно, да только ж деи ты это признаешь?              — Сейчас признаю. И, поверь мне, тебе лишь одному. Страху-то во мне было, когда мара меня по дворцу водила… Я уж думал, что в своем собственном доме погибель сыщу. А что уж зазорней, чем это? Лишь помощь чужака. Что обо мне подумает люд, когда узнает, что я на тебя полагаюсь? Да только ты прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Ты мне зла не желаешь, а потому — друг. Разве с друзьями обиды приняты?              — Когда это я успел стать тебе другом?              — Когда начал учить меня своему мечу. И когда с марой помогать решился. И когда обучил, как на твоем языке Гаврану глумы говорить.              — Будто тебе мой язык интересен.              — И не только язык. Как вы там живете — тоже. О чем думаете и почему именно так. Помнится, кто-то мне сказал, что мудрость острее клинка. Я уж не ведаю, кто именно, да только, видать, умный очень, потому что вернее этой истины я ничего еще не встречал. И когда Гавран начал обучать меня тому, как боги этот мир строят, я понял, что все вдруг стало ясным. И почему небо ночью темнее, и зачем луна остается утром и приходит раньше ночи. Куда вода течет и птицы летят. Зачем нам дана судьба и предрешенья. Почему все встречи — неизбежный закон. Хочу знать, во что верят твои люди. Во что веришь ты. Расскажи.              — О чем? — сонно пробормотал Минхо.              — О ваших богах. Или былички какие-нибудь.              — А хочешь не быличку, а настоящую правду. Такую, которой я никому еще не ведал.              — Слагай.              — Когда-то я жил при дворе императора, — Минхо прикрыл глаза. — Я учил его сына каллиграфии и каждый день приходил ровно к полудню. Уходя, я встречал звездочета — он приходил к принцу, чтобы рассказать ему, какую судьбу готовят звезды этим днем. Мне всегда было интересно, неужели слова звездочета настолько правдивы, что они соблюдаются судьбою каждый раз, и потому принц зовет его к себе вновь и вновь. Однажды я, завершив урок, направился прямиком к звездочету и напросился к нему на разговор. Я пытался подступиться то так, то эдак, да только ничего не выходило. Приближалась ночь, и я предложил сменить чай рисовым вином. Тогда-то звездочет и раскрыл мне все. Сказал, что жить ему осталось недолго.              — Не томи, — нетерпеливо пробормотал Хан. Он рассматривал блекло-красные и зеленые искры, которые пускал свет слюды по лицу Минхо. Черты слегка тронуты улыбкой, будто на самом деле он лгал, а не говорил истину, как обещал. Да только Хану уже было все равно.              — У звездочета был деревянный, искусно вырезанный божок, доставшийся ему от отца. А отцу — от деда. Деду — от прадеда. Этот божок был так стар, что ни имени его, ни покровительства никто уже не помнил. Вся память о нем утекла. Каждый вечер звездочет ставил божка на стопку книг и пил чай, беседуя с ним. Однажды император сильно разгневался из-за того, что звездочет неверно предсказал судьбу его дочери и очередная свадьба расстроилась потому, что жених был убит. Как и прошлые двое суженных. Боясь гнева императора, звездочет причитал и плакался божку, а тот вдруг ему ответил.              — И поведал судьбу принцессы?              — Поведал. Сказал, что влюбится она без памяти в именитого молодого господина, да только свадьба вновь не случится. Звездочет побоялся открыть императору правду, да только божок убедил его быть искренним и не бояться. Так звездочет и поступил. Император был благодарен ему за честность. Увы, когда принцесса влюбилась, император все же обещал ей брак с молодым господином, но это уже другая история.              — А что же звездочет?              — Он стал спрашивать божка обо всем на свете. Тот ведал будущее и прошлое, но не все. Лишь то, что принесет несчастье. И потому звездочет предупреждал императора о невзгодах. А божок оказался токкэби, по-вашему — гоблином, чертом и бесом. Да только то был не простой токкэби, а самый настоящий имхоги — дух мрака и пустоты. Он прятался по темным углам, скрывал свое лицо тенями, а тело кутал в плотные ткани. Иногда он обращался юношей и выходил гулять по королевскому саду. А коли его встречали, лгал так, как положено лгать всем имхоги. Когда наступала ночь, имхоги сбегал от звездочета в город посмотреть на людей. Учился их искусствам, воровал вещи и предсказывал злую судьбу ради того, чтобы посмеяться над несчастными.              — И чем все кончилось?              — Однажды имхоги вернулся к звездочету и сказал тому, что император и принц будут обмануты. Жених невесты умрет, а самого звездочета казнят за то, что тот не поведает полной правды. И свершится все это в ближайшую девятницу, — Минхо говорил все медленнее, почти неразличимо. Хан вслушивался в его дыхание. — Звездочет впервые не поверил имхоги — не могло же быть так, что он, служивший императору столько лет и ставший ему другом, вдруг умрет от его рук. Имхоги лишь рассмеялся.              — Думаю, нельзя перечить силам иных. Если они считают, что лжи не говорят, то так оно и есть. Зачем им лгать? В чем прок? Лишь только разозлил этого твоего имхоги. Так чем дело завершилось? Минхо? Ты чего молчишь?              Хан привстал и приблизился — Минхо дышал неглубоко, ровно. Спал.              Свет четко очерчивал его черты, стекал изгибом тени по ровному носу, чуть острому и с черной бусинкой родинки на крыле. Тень струилась к губам, сделавшимся неестественно бледными от лунного света. Вниз по подбородку, к шее, ключицам и ямке между ними, виднеющейся из-за растрепавшихся одежд и распахнувшихся пол халата.              Хан, привстав, подобрал с половиц одно из своих одеял и разок встряхнул его — на пол посыпались крошеные листья перечной мяты. Пыль рассеялась плотными клубами.              Не осмелившись приблизиться слишком близко, Хан накинул на Минхо одеяло издалека. Оно упало, накрыв его с головой. Минхо чихнул.              Довольный собой, Хан лег обратно и уставился на одеяло, скрывавшее Минхо.              Думать о нем было тяжело, видеть его — того труднее.              Хан подполз к краю кровати и потянулся рукой к Минхо — коснулся его волос и резко одернул руку. Пришлось заставить себя закрыть глаза.              Неосязаемая тьма под веками расползалась и струилась черными шелковыми нитями. Сначала мгла была теплой на ощупь, будто волосы Минхо, сплетенные в тугую косу Ёрой — и он вспомнил, как случайно увидел Минхо в облетевшем яблоневом саду. Солнце тогда еще не выплыло из закромов леса, лишь показалось парой лучей — не спали лишь служки. И Хан, выйдя на крыльцо, заметил Минхо, сидящего на стволе яблони, которую недавно повалила ночная буря.              Ёра приплясовала рядом и беззвучно смеялась, как умеет лишь она. Минхо что-то тихо рассказывал ей, а потом запел на своем языке — Хану показалось, что это колыбельная. Ёра, засуетившись, начала перебирать его волосы и плести косу — разве Минхо позволял кому-то еще касаться себя? Он отгонял даже своих спутников, не подпуская их ближе, чем того требовал разговор.              Солнце, неясное и рассветное, промелькнуло и выплыло, лишь слегка задев лучами землю. Один из проблесков упал на Минхо и затерялся в волосах. Тогда подумалось, что они, должно быть, горячие, как августовский песок на берегу Блазни или как сустуг из черного метала под палящим солнцем.              Хан вспомнил, как резко скрылся во дворце, стоило только Минхо обернуться.       И сон ощутился явью.              Мгла перед глазами потекла холодной рекой, будто подземный ключ, бьющий ледяным ручьем. Хан попытался разомкнуть глаза, но получилось лишь рассеять темноту, которая вдруг обернулась плотной болотной порослью.              Хан вытянул руки, и трава расступилась перед ним. Болото булькнуло, разверзлось маслянистым пузырем и извергло из себя патлатое чудище, покрытое ряской и тиной. Красные глаза взирали на Хана. Чудище высунуло язык — зеленый, острый и тонкий, как лист осоки — и дотянулось языком до собственного глаза, слизнув его и сожрав.              — В тихом омуте черти водятся, — потянулось отовсюду женским голосом.              Чудище приблизилось, и Хан не смог отступить, точно сам страх оказался стальными цепями. Вдруг чудище выпрямилось, замерло и разомкнуло пасть. Зубы — отвратительно желтые — расползлись прудовиками, склизко скатились внутрь бездонной глотки. Чудовище выпрямилось, стало уже и выше, будто сухая сосна.              Зев чудища содрогнулся, и в пасти очутилась голова, выкатившаяся из его чрева. Щеки, покрытые червоточинами, напоминали платок, вязаный крупной шерстяной нитью. Глазницы опустели, нос провалился в недра лица, да только Хан все равно узнал Голку.              Беззубая пасть сомкнулась, раздавив его голову, и меж тонких чудовищных губ расползлись черви.              Хан ощутил, как нечто тугое завязывается в груди. Как заставляет истончиться от боли, расплывающейся и разрастающейся, будто полоз в крысиной норе. Хан обещал Голке, что с ним ничего не случится. Хан поклялся его матери, что вернет Голку живым, и поклялся жене, что отыщет его.              Нечто острое полоснуло когтями по груди, и Хан понял, что собственными руками пытается разорвать кожу и добраться до ребер, чтобы выломать их и вернуть кому-то отобранное сердце.              — Пусть покается каждый, кто грешен, — звучно закровоточило из ран.              Руки потянулись выше и сомкнулись на шее. Слезы покатились вязкой кровью, заставляя веки сомкнуться.              Нечто теплое, совсем не похожее на остывающую кровь, припало к груди.              — Тише, тише, — тепло сомкнулось крепче, плотнее. Руки Хана ослабли и безвольно повисли. Он ощутил, словно падает вниз и опускается в мягкий мох. Скоро болото сомкнется над ним.              Знакомый голос нараспев произнес незнакомые слова, шепотом и тетивой. Хан не знал этих звуков, не знал этих слов. Чьи-то руки коснулись лица — и два пальца едва ощутимо опустились на закрытые веки.              Хан понял, что это колыбельная. Заговор и чуждые чары. Что-то темное, что-то беззлобное.              Открыть глаза не получилось.              Тепло растаяло и заменилось мягкостью, укутавшей Хана со всех сторон. Сил не хватало на то, чтобы заговорить.              Колыбельная не утихала. Пуховая мякоть поглощала в себя.              Когда сон отхлынул и ясность разума вернулась, Хан приподнялся, сминая перины. В комнате было так холодно, будто прошлым вечером никто не затапливал печь. Утро резко бередило воспоминания о ночи.              Минхо на тахте не было, зато Минхо был на перинах Хана. Сидел у изножья, неясно смотрел на него, выпрямив крепкую спину. Его волосы растеклись по плечам, лицо казалось бледным ненастьем. Брови сошлись на переносице.              Хан захотел молвить хоть что-то, но во рту пересохло.              — Прости, — Минхо заговорил первым. — Я уснул, и мара пришла так тихо, что я не успел проснуться вовремя. Она почти погрузила тебя в успение. Почти задушила, — он замолчал. — Что ты видел?              — Кошмар.              — Подробнее.              — Видел, как погиб Голка. Гавран был прав. Во всем виновата болотница. Виноват я.              Хан резко подорвался. Сбросил с себя ночную рубаху, чтобы надеть новую и укутаться в теплый жупан.              — Ты куда? — Минхо растерянно наблюдал за тем, как Хан натягивал сапоги.              — Я поеду на варган. Буду богам молиться, чтоб они передали мои просьбы о прощении Голке и его вдовушке.              — Я с тобой, — Минхо вылетел из комнаты вслед за Ханом, на ходу собирая волосы лентой.              — Ну уж нет! — оборвал его Хан, выбегая в простор галереи. — Мы своих-то к варгану не пускаем, — он замер. — Прости.              — Уж не исчерпался ли теперь твой запас прощений, которые тебе хватит сил произнести за сегодня? — едко сглумился Минхо.              — Ёра! — звучно крикнул Хан. Будто из неоткуда, девочка показалась за первым же поворотом. — Ёра, милая, — Хан широко улыбался и казался безумцем, — день обещает быть благим. Тотчас вели подать мне — коня, а послу — знатный завтрак. Ну же, чего ты встала. Иди отсюда!              — Что с тобой случилось? — Минхо схватил его за плечо и заставил посмотреть на себя.              — Спасибо тебе, — Хан глубоко вдохнул, сделался спокойнее. Вдруг поднял руки и положил их Минхо на щеки, заставив резким движением склонить голову вниз, а после поцеловал в самую верхушку лба, уткнувшись носом в чужие волосы.              — Ты обезумел! — Минхо резко оттолкнул его, прикладывая тыльную сторону кисти к поцелованному лбу.              — Это тебе моя благодать. Будь здоров и не закыхайся, — Хан расхохотался и ловко улизнул от намечавшейся бури.              — Да что б тебе пусто было — прокляну на три колена.              Минхо вобрал в легкие воздух, и полы его халата летяще взмыли вверх от походки, которой он нагнал Хана.              — Проваливай к своим богам, — Минхо толкнул его в спину и прошел мимо, перегоняя на два аршина. Свернул в коридор, ведущий к посольской комнате.              Минхо, не прося служку подогреть воды, умылся и расчесал волосы. Надел свой самый поношенный ханбок, сменил пинё.              В коридоре столкнулся с Хенджином, а там же приплелся Сынмин.              — Куда это ты, а? — лукаво сощурился Сынмин.              — Будто тебе не все известно, — хмуро отвернулся от него Минхо.              — Мне известно, что Хенджин плачет каждую ночь и просится обратно.              — Что за чушь ты несешь! — Хенджин впился ногтями в предплечье Сынмина.              — Прекратили, — тяжело выдохнул Минхо. — Еще вас мне не хватало.              Он замер у окна, выходящего на главный двор. Один из конюхов держал за поводья черного коня.              Хан спустился вниз по крыльцу, совершенно спокойный, собранный и опрятный. Отдал какие-то указания высоким чинам, сел в седло. Тут же показался Гавран, что-то беспокойно кричащий ему и просящий остановиться.              Хан лишь пришпорил коня. Минхо может поклясться, что Хан наверняка рассмеялся, но так, чтобы никто не заметил. Гавран тут же взвыл и зло набросился на конюха, покрывая его проклятиями. Велел подать коня и ему.              — Не догонит, — довольно уркнул Минхо.              — Куда это ты там смотришь, — Хенджин подтек к окну. За воротами дворца исчез княжич. — Оно-то и видно.              — И что будешь делать? — осторожно спросил Сынмин.              — Вели Чанбину тут же явиться ко мне. Я буду в потчевальне.              — Он спит, — хмыкнул Хенджин.              — Тогда будите его громом, холодом иль разжиганием войны.              Минхо бросил последний взгляд на пустую дорогу, пересекающую город и исчезающую в чаще сквозь поля да кустовые буреломы.              Где-то там — за зубцами еловых макушек и за влажным мраком чащоб — томился священный варган.