khan

      Ёра, перебирая край сарафана, томилась у посольского кресла. Она вслушивалась в бормотание посла, напоминавшее канорхающий шепот. Уж четвертый день и третью ночь посол таился в небольшой деревянной камаре, усыпанной листами и берестами. Его служки то и дело подшептывали ему что-то, бегали по поручениям, суетились и косо смотрели.              Ёра наблюдала за плавным бегом их одежд. Выпрашивала у низкого и крепкого служки широкий халат, обернутый поясом, — от него приятно пахло теплой сухой травой.              — Ишь, чего удумала! — шикал ей служка, пыхтя. — Пхо из настоящей рами ей подавай.              Посол что-то недовольно зашептал служке, зашикал на него, потянув за ухо, и служка сбросил пхо со своих плеч, накидывая его на Ёру. Сделалось тепло.              Ёра боле не снимала чужих одежд, куталась в них, как в одеяла по зиме. Вдыхала теплый запах. И в камаре, уставленной свечами и масляными лампами, тоже было тепло. А за окном впервые завьюжилась осень.              Княжич так и не воротился.              Посол мрачнел — бредил что-то про мару и про лесные заплутства. Про то, что княжич сам себя на погибель отвел.              По-доброму злобный, худощавый служка, пытавшийся однажды накормить Ёру отвратительной бобовой сладостью, привел в камару Гаврана. Старец взглянул на посла и укрыл свое бледное лицо мрачной тенью.              Ёра была тиха, как никогда, пока посол просил за княжича у Гаврана — тот лишь хмурил густые седые брови. Смыкал плотнее тонкие старческие губы. Пребывал в обиде за непослушание.              — Поделом мальчишке. Пусть помучается. Куда ж он к богам на варган собрался? Не дело, не время сейчас.              — Так сходи за ним. Верни, — посол, сидя в кресле, взирал на Гаврана снизу вверх. Точил острый взгляд о чужие неуступки. — Ты же видишь, что холодает. Что ж князь скажет, коли с княжичем случится что-нибудь?              — Скажет, что княжич глуп, суетлив и своенравен. Ты на солнце взгляни — вспомни, когда зенит его. Нельзя сейчас к богам ведаться. Проклят будешь. Покарают тебя.              — За шкуру за свою боишься?              — За всех за вас. Я как столп: от леса вас оберегаю, от рек, озер и полей. Не станет меня — и тут же чаща Горн пожрет.              — Раз сам не хочешь идти, тогда скажи, где этот ваш варган.              — Не пущу тебя к богам. Даже не смей. Ты веры кривой. Лукавой веры. Только гневить наших богов своими мыслями будешь.              Гавран, насупившись, вышел из камары.              — Ну и дела у нас, Ёрушка, — Минхо потрепал ее по голове.              Девочка взволнованно подорвалась, бросилась прочь из камары, потянув за собой Минхо. Будто вспомнила что-то. Лестница в комнату Хана казалась еще более резкой, кривой и извилистой, чем обычно. В комнате его — пыльная свежесть.              И холод. И осадок последней ночи, которую княжич провел в своих покоях.              Ёра, отыскав среди завалов старый гранесловник, протянула его Минхо. И тот тяжело осел на перины Хана.              Некогда выточенное печаткой заглавие стерлось и сравнялось с шершавой гладкостью. Книга пахла глиной и льняным маслом. Минхо провел рукой по отделочной коже, едва касаясь ее, а после — тяжелее, грубее.              Человеческая. Людская. И много ль еще таких книг у Хана?              Минхо, придерживая корешок, раскрыл книгу. Страницы тяжело отлипли друг от друга, выпустили сухие, посеревшие лепестки мать-и-мачехи. Заглавные буквы, писаные красной краской, были неестественно темны. Минхо переводил взгляд со строки на строку.              Темная книга. Не та, которой стоило быть написанной.              Между словами, начертанными не то исправленной ведьмой, не то проклятым волхвом, читался знакомый почерк, оставивший кривые пометки. Хан. Значит, читал-таки.              «и добавити масляного смага.»              Взгляд соскочил с точки, метнулся к Ёре.              — Поможешь мне? — Минхо дождался сокровенного кивка. — Тогда принеси мне кое-что, да так, чтобы Гавран не узнал и не проведал. И следи, чтобы мои тоже ничего не прознали. Будь тиха, как ты обычно бываешь, иль даже тише.              Ёра выслушала и, коротко кивнув, скользнула во тьму башенной лестницы. Минхо приложил ладонь к сердцу. Стучит, и бьется, и разрывает. Не к добру это. Не к месту и не ко времени. Не к тому человеку.              Минхо замер, цепенея. Взгляд застыл. Вечерние тени поползли по стенам.              Время не касается его напрямую — течет поверх, пробиваясь волнами сквозь намокшие и липнущие к телу шелка. И нет в этом ничего благого и благородного.              Лишь когда мрак комнаты смешался с мраком улиц Горна, Ёра вернулась в покои княжича. Не тревожа Минхо, молча сложила все требуемое к его ногам и вновь исчезла.              Луна заструилась по изгибу горизонта. Мрачных звезд не видать под сплетениями густых облаков.              Минхо, пройдя по яблоневому саду, вышел к тропе за тайной оградой.              Развернул принесенный Ёрой сверток — достал сухую еловую корягу, напоминавшую булаву. В опаницу вылил из кувшина растопленный жир, смешал с сухой полынью, растолок с медовой пижмой. Пропитал душистым жиром плотный лен, обмотал им еловую булаву.              — Веси, смагный хоругвь — речи баешь, смагный хоругвь. Инде ли, егда ли душа его хочет ждати, зане душа моя хочет ждати.              И вновь зашептал, ударяя сверкачами. Лен вспыхнул. Минхо крепко сжал факел в руке, наблюдая за огнем.              — Веси смагный хоругвь…              Пламя засуетилось. В лесу безветренно, но словно какое-то дуновение задело огонь. И пламя потянулось, накренилось кпереди, указывая вперед — в глубь леса и по тропе.              Минхо вобрал воздух в легкие. Здешние кудества не столь сложны действом, сколь сложны духом. Не обманешь магию, не пойдешь против собственных слов.              Минхо, следуя по знаку огня, сделал первый шаг, натянув рукава турумаги по середину ладоней. Холодно, но едва ли в этом крае уже настала зима.              Укрывшиеся серебристым инеем ветви и листья звонко хрустели. Иней сыпался рисовой мукой, порошил. Чем дольше Минхо шел, тем плотнее смыкались стволы. Ели тянулись друг у другу, касались вейями и кололись иглами.              Где-то там, над вершиной леса, взвыл ветер и чуть склонил их макушки.              Широкий дуб, затрещав, надломил одну из своих сухих ветвей. Она с грохотом повались на земь. Влажная почва приняла ее в свою утробу, окутав одеялом жухлой листвы.              Луна скользнула по дуге, скрылась за плотным облаком.              Над лесом взошла тьма.              Проросла к самому небу, заструившись от черной земли по черным стволам. Тени вытянулись, расширились, слились в единый мрак. Не стало ни одного отблеска, ни единого просвета.              Огонь не угасал, лен не истлевал. Пламя тянулось все дальше, не давая жара и дыма, почти лишая света.              Вдруг мрак рассеялся, сделавшись более светлым и крупянистым.              Минхо, взойдя на небольшой холм, оказался посреди поляны с высокой травой. Надломленные гроздья цветов склонись к земле. Трава окрасилась цветом коры, корней и копоти. А посреди нее, ровен по кругу поляны — семь идолов, серых и скренившихся. В каждом — по две сажени высоты.              Длинные резные одежды богов устремились к земле. Их пустые глаза взирали в глубь леса.              Минхо дошел до центра поляны. Костровище — черное и закоптелое.              Огонь на древке факела вздрогнул.              Минхо затаил дыхание.              Пламя поползло ввысь, сделалось тонким и колким от жара.              — Хан! — позвал Минхо.              Тишина.              Где-то вдали хрустнуло дерево. Повалилось. Ночные птицы взмыли, слились своими смоляными крыльями с абрисом неба.              — Хан! — Минхо огляделся.              Легкий ветер прошелся где-то совсем рядом с ним, всколыхнув сухую поросль травы.              — Хан! — что-то мелькнуло промеж деревьев, мглой прилипло к земле. — Хан!              Ветер разразился с новой силой, склонив травы к земле. Он, словно чертя круговую спираль, изгибом потек от края варгана, надвигаясь на Минхо. Травы зашелестели совсем близко.              Минхо отшатнулся, повалившись на землю. Овсяница склонилась над ним пустым колосом. Зверобой, надломившись, сомкнулся над ним.              Минхо увидел небо — прояснившееся и рассеявшее тучи. Вспышка ослепила его — Минхо поднял руку, пытаясь развести травы над собой — бодяк и вьюн тут же скользнули по его рукам, сковывая плотной нитью.              Минхо вскочил, разрывая травяные путы, и на краю поляны увидел Хана.              — Посолушка! — Хан рванул к нему.              — Стой! — Минхо побежал навстречу. Поляна вновь сделалась бугристой из-за ветра, льющегося вдоль трав. Ветер приближался к Хану. Едва коснувшись его, расступился и успокоился.              — Иди сюда, — Хан, настигнув Минхо, заключил его в объятия и хлопнул по спине. — Как ты меня нашел? — он сжал крепкими дланями плечи Минхо.              — По твоей книге вычитал заклинанье, — Минхо осмотрел Хана, взъерошенного и потерянного, сделавшегося совсем таким, каким Гавран его описал — мальчишкой.              — Я сбился со счета, сколько плутал. Куда ни пойду, повсюду варган. И мара перед глазами стелет. Я спал лишь раз, у костровища, да и так едва не погиб. А пока спал, конь, видать, убег от меня.              — Мара тебя жалеть не стала? Не посмотрела на то, что ты пришел к богам? — Минхо стряхнул с его волос сухую листву.              — Я не для того к богам пошел, чтобы мара меня покинула, а для того, чтобы совесть перед ней и перед Голкой открыть.              — И как, помогло?              — Полегчало, — Хан огляделся по сторонам. — Теперь ты здесь, и она меня отпустит. Проводи меня до дома, по кости и сыру-землю благодарен буду, — он улыбнулся. Устало. Серо и блекло.              — Пути назад не помню, — развел руками Минхо.              — Глумиться изволишь? — прищурился Хан.              — Изволю. Пойдем уж, правитель и царствователь Горна.              — И кудесник всех окрестных земель, — добавил Хан, припустив вслед за Минхо.              Луна пролилась светом из-за туч.              Минхо шел, постоянно оборачиваясь на Хана. Чаща сомкнулась позади них.              — Боги нашептали, что если я отыщу Голку и похороню его так, как положено, мара растает, — тихо проговорил Хан.              — И ты пойдешь к болотам?              — Нет смысла. Ряска над Голкой уже давно сомкнулась, а болотницы обглодали его плоть и душу. Я не отыщу его.              — Значит, мара останется с тобой? Я пытался отыскать хоть что-то о том, как избавиться от этой нечисти, но, увы, ничего не нашел.              — Не знаю. Может, она меня простит? Да только ж за что и как?              — Я постараюсь помочь, — Минхо остановился. Развернулся лицом к Хану.              — Ты не сможешь всю мою жизнь гонять от меня мару по ночам. Даже если продержишься до своего отъезда, то опосля… — Хан поджал губы.              — Быть может, ты отыщешь прощение раньше, — Минхо слабо улыбнулся, блеснув острыми краями зубов.              — Минхо, — Хан обомлел. Его взгляд, направленный куда-то в глубь леса, застекленел. — Не говори, не шевелись и не слушай ничьего голоса.              — Твоего тоже? — усмехнулся Минхо, оборачиваясь.              Руки Хана вцепились в его предплечье, чтобы остановить — безуспешно.              Минхо застыл и приковал взгляд к гигантскому нечто, нависшему горой над ними.              Высотой в половину елей, с каменным горбом. С зубами, точно осиновые колья. Мох сползал с его невидимой землянистой кожи, лишайник окутал бревенчатые когтистые руки. Древесный гриб врос в шею, и голова криво сползла к правому плечу. Громоздкое каменистое тело, пахнущее гниющей листвой, зашевелилось, превращаясь из холмистого уступа в обособленный стан.              Ноги, похожие на совиные лапы, ступили на шелестящую землю.              — Что это? — тихо выдохнул Минхо.              — Лесной князь, — Хан сжал его предплечье сильнее. — Не шевелись.              Чудище разинуло пасть и приблизилось к Минхо. Живые глаза показались из зарослей мха. Кривой щелеобразный рот разинулся пастью, и полчище пауков выползло из распоротой еловой груди.              Минхо вздрогнул.              Пасть щелкнула зубами. Голова наклонилась так низко, будто вовсе укатилась с плеч. Из недр пустых глаз выползла керасть. Чудовище выпрямилось, взмахнуло руками и расправило еловые вейи, будто крылья.              Минхо, перехватив запястье Хана и сжав сильнее, резко рванул, убегая. Ноги Хана сами понесли его за Минхо.              — Не стоило двигаться, — Хан задыхался. — Если уж Лесной князь решил поиграть с нами, то никому не отдаст. Не отпустит.              Черт тебя дери, матушка земля. Стоило послушаться Хана.              Чудище раздвинуло макушки деревьев, надламывая их посреди цельного ствола. Его руки потянулись к Минхо, сбросившему с себя турумаги.              — Ну же! — Минхо повалился на землю. Притянул Хана ближе, накрывая его и себя полами одежды. — Прижми ноги к груди. Ни звука.              Хан вжался в землю. Мгла перед глазами чернела угольной крошкой; что-то над ними хрустело, шелестело, ломалось. Поднялся ветер, и Хан наощупь схватился за ткань, укутывая крепче себя и Минхо.              Деревья застонали протяжным гулким скрипом. Липкий хлопок. Перешептывание опавшей листвы. Колкие иголки, впивающиеся в руки.              Хан не мог разглядеть Минхо, лишь ощущал его ответный взгляд. Они смотрели друг другу в глаза, не видя, выжидая и не произнося ни звука.              Треск и грохот послышались совсем близко, прямо над ними. Что-то тяжелое, длинноигольчатое рухнуло на них с невидимого неба, впившись в их тела пронзительной болью.              Минхо и Хан отзывались друг к другу тишиной.              Минхо придвинулся к Хану ближе. Зашептал так тихо, что его голос можно было спутать с шелестом ручья или ветра, да только Хан все равно его распознал.              — Когда он уйдет?              — Не знаю, — хрипло выдохнул Хан. — Может, уже ушел. Да только стоит нам подняться, он сразу нас нагонит. Тобой или мною обернется, человеческим криком заворотит.              Послышался звон колокольчиков — переливчато, звонко, потешно.              — Люди? — Минхо глубоко вдохнул.              — Лесной князь. Выманить нас пытается.              Затихли. Сова ухнула совсем рядом, и что-то коснулось падшей листвы возле них, тяжело опустившись подле турумаги.              — Тоже он?              — Козни воротит, — согласно проговорил Хан и потянулся рукой к Минхо. — Надо ждать, — он сжал его ладонь, почти прося. Понял, что Минхо лишь ждет момента, чтобы вылезти из-под укрытия и сбежать.              — Идти надо, — Минхо говорил, пускай и тихо, но с издевкой и с ухмылкою.              — Ты что ж это, совсем смерти не боишься?              — Чего нет, того не надо чураться. А пока я жив, и смерти не видать.              — Глупец.              — А ты ль умнее? Если он нас не оставит, так и помрем здесь, значится. И не попытаемся себя из беды вывести.              — Помер на собственной земле от ее хранителя — вот что обо мне вспомнят. Если вспомнят вообще.              — А ты на чужую память не уповай. На свою надейся. Кто ты, Хан?              Минхо чуть повысил голос, и ветви вновь подняли бревенчатый лязг, да только не от ветра, а от чудовищный когтей, дерущих и кромсающих их.              — Я есмь я, — Хан сжал его руку крепче.              — Ты есть то, что о тебе помыслят другие. Ты есть то, каким они тебя увидят. Ты — не то, каким они тебя видеть не ждут. Нет в тебе — тебя.              — Закрой свою пасть, — он вздрогнул и вторую ладонь вжал в рот Минхо, заставляя того замолчать. — Тоже мне, выискался выжлец. Судить мои страхи горазд, да только ж был ли ты на моем месте, душенька? — Хан усмехнулся, убирая руку от лица Минхо. И тень над ними стала мрачнее.              — Был, а потому и могу судить. Печаль других, а не себя, душа моя.              — Ах ты ж, — Хан резко вздрогнул, попытавшись вновь дотянуться до Минхо, да только сбросил с себя турумаги, запутавшись в нем рукой.              Лунный свет показался ослепляюще солнечным после плотной тканевой тьмы. Чудище, скалой застывшее над поляной, начало вновь оживать.              — Бежим! — Хан потянул Минхо за собой, срываясь на бег. — Ну же, юбки свои подбери!              Чудовище, обернувшись лесным духом, распалось на черный лиственный пепел и ветром заструилось за ними. То там осядет, то сям заструится. И вьется промеж стволов, и вьется за ними.              Лес наполнился всполохами птиц, сонными взмахами их крыльев.              Повалил снег. Белой меловой пудрой осыпал ветви. Черный ветер, обвивая их следы, следовал за ними и разметал прочь от себя заиндевевшие листья.              Вдали показалась река.              — Там нет переправы, — Хан попытался остановить Минхо.              — Да только б твоего лесного духа там не было!              Минхо рванул к обрыву, и Хан, спасаясь от черной дымки, бросился вниз за ним. Они тяжелыми тенями скатились по песчаному своду и тут же провалились в ледяную реку.              Резкий спуск и резкое дно увлеки их к глубине. Только шаг по дну, только два — и воды уже по грудь.              Черный ветер сгустился у края реки, сделался похожим на очертания лесного чудовища и тут же обернулся им. Ветвистые руки, будто ивовые лозы, потянулись к Минхо.              — Ныряй! — Хан толкнул Минхо под воду. Тот лишь успел сделать вдох, а когда выплыл вновь, понял, что не достает ногами до песка.              Намокшие одежды тянули ко дну. Руки путались в рукавах, и Минхо лишь взбивал в воде дорогие ткани своих одежд. Шелк заструился по слабым течениям реки и потянул его вниз.              Тьма над головой сошлась плотным отсветом. Минхо приоткрыл глаза, запрокинув голову. Тело коченело, руки без его ведома пытались выгрести выше, но, кажется, только глубже топили его.              Волосы расплелись, разметавшись меж слоями течений и закрыв лунный свет. Теплые руки подхватили за плечи и потянули выше.              — Куда ты полез, раз плавать не умеешь.              Минхо лишь булькнул в ответ, снова пойдя ко дну.              Хан сбросил с него верхние одежды, с себя — кафтан и сапоги. Они исчезли в бесконечной речной бездне. Тащить Минхо стало легче.              Каждый гребок приходилось подтягивать выскальзывающего Минхо, который пытался самостоятельно всплывать на поверхность. Новый взмах руки над водой — и все тяжелее.              Холод душил, и сковывал, и выворачивал нутро наружу. Вдох давался с трудом — выдох выбивал дух.              Что-то черное блеснуло на дне. Мглой разлилось под Ханом и Минхо. Гребок. И еще один.              Ноги коснулись песка и гальки. Минхо тут же рухнул на отмель, сбросив себя с Хана.              Хан хрипло, грубо дышал. Морозный воздух разрывал легкие. Подводная тень подкралась со дна. Глиняная рука, показавшаяся живым мраком, схватила Хана за глезно и потащила обратно в глубь реки.              — Хан! — Минхо схватил его за руку и рванул на себя.              Острые когти полоснули ногу Хана и отпустили. Он повалился к Минхо, упав грудью на песчаное маловодье. Минхо, севший рядом, лег на спину и рассмеялся.              — Глумно тебе? — Хан толкнул его в плечо, переворачиваясь на бок. — Да от чего же это?              — Сколько ж нечисти в ваших краях. Словно в родные леса вернулся, — Минхо сиял. — Я сначала думал, что нет у нас ничего общего. А теперь смотри-ка. Куда ни сунься, куда ни глянь, повсюду воет, ползет и лает нечто, желающее заманить, запутать, сожрать и убить.              Минхо смотрел на россыпь пыльных звезд, смотрел на непроглядные тучи и скупую полную луну. Темные губы расплылись в улыбке с остро-колкими уголками.              Влажная кожа блестела мертвецким серебром. Черные волосы расплывались по отмели, мешаясь с песком и мелкими камнями, поднятыми со дна. Аспидные пряди змеились по рукам Хана, опутывая его запястья.              Минхо повернул голову и взглянул на привставшего Хана, почти склонившегося над ними.              — Любо тебе, а? — улыбка Минхо чуть померкла, да только скользнула хитринкой во взгляде.              — А тебе будто нет, — усмешка Хана опала искрой в его черных глазах.              И не оторваться от них, не отвести взгляда. Будто нечеловеческое что-то сидит внутри, хитрое и злое, наивное и доброе, уверенное и смелое. Трусливое, подлое. И от того — глубокое: до самого подземного царства, до пропасти в сердце.              — Ты дрожишь, душа моя, — Минхо не смеялся в этот раз. Не задевал, не подначивал. — Весь промок. И босой теперь, и с волос вода, — он медленно поднял руку, будто вскинул крыло, и коснулся дланью чужого лба. — Губы от холода черные, кожа от холода бледная. Замерз, душа моя.              — А ты едва ли продрог, — тихо выдохнул Хан.              Потянулся, запутавшись в волосах Минхо, и коснулся холодными губами его лба. Дотронулся до переносицы, коснулся улыбчивых губ.              Минхо привстал, вжался густым поцелуем. Почувствовал руки, легшие на затылок и грубо прижавшие к себе. Черные губы — теплые губы, бледная кожа — мягкость и шелк.              Хан надавил кончиками пальцев, впился — ближе. Чужое сделать своим. Чужое оставить, присвоить — у чужого об этом просить позволения. Дрожь в запястьях, дрожь в коленях. Не то от холода, не то от жара, не то от мыслей.              И сила, и трепет, и гнев, и страх. Тепло на губах. Только бы ближе.              Глупый мальчишка. Ум при нем, да хитрость чужая стезя.              Минхо укутал его лицо ладонями, потянулся поцелуями ко лбу, к носу, щекам, к прикрывшимся векам.              — Долго будешь терпеть? — вновь поцелуй, и руки скользнули к плечам. — Ты уж сам скоро инеем обернешься.              Худо будет. Ничего хорошего не станет.              Хан сгреб Минхо в объятия, нелепо и грубо. Холод липнет к коже, и туда же — тепло Минхо.              — Да прекрати ты уже, — Минхо юркнул носом в шею. — Мы вернемся. Велим тебе воды нагреть. А об этом и слова молвить не смей.              — Будто бы оно мне надобно, — Хан тяжело поднялся. Потянул Минхо на себя, помогая ему встать.              Обнял и тут же отнялся. Без Минхо сделалось холодно. И промозглый ветер вновь взвился; и воды реки, осевшие в тканях, захолодили.              — Не отставай, а то душеньку потом в лесу не сыщут, — Хан наметил тропу к Горну.              — Уж кто бы говорил, кто бы речи складывал. Не тебя ль пятые сутки все дворовые ждали? А ты знай себе по лесу бродил, с богами думы вел. Надумал ли что мудрое, а, душа моя?              — К концу осени зрелки не есть, — нарочито задумавшись, потянул Хан. — Чужим хитрым зенкам не верить. О тебе, — он заулыбался, — о тебе это, лис плутовской.              Хан, выпрямив спину, шел впереди, то бурча, то посмеиваясь. Минхо следовал за ним, вслушиваясь и улыбаясь. Хан дрожал, его босые ноги покрылись влажной пылью. Волосы едва ль не заиндевели. А он знай себе голову держит да языком чешет. Гордости в нем столько же, сколько спеси в петухе.              Минхо таких видал-видывал, целовал-миловал, миновал-измыловал. А сейчас шаг назад ступить побоялся бы. И искусства свои Хану в руки вложил. И чужим языком ради него читал. И свой туругами, который две недели заговаривал, потерял.              Тяжко будет, не скоро дело словится.              Еле переставляя ноги, но головы не склонив, Хан добрел до княжеской садовой калиточки.              Серый сад зашелестел пустыми ветвями. Их черная паутина скрестилась над светлеющим небом.              Стоило только Хану ступить с крыльца во дворец, как Ёра показалась перед ним, радостно взмахивая тонкими ручонками.              — Не стой, — журил ее Хан. — Вели нагреть воды и мне, и послу. А после спать ложись — время нечистое. Ну же!              Ёра, быстро закивав, исчезла в коридорах.              — Загоняешь ее, — Минхо, опасаясь и оглядываясь, подступился к Хану. Обнял. Дождался крепкой ладони на своей спине.              — Коли устанет, сама скажет, — Хан замолчал. — Не уйдешь сегодня?              — Уж как несколько недель никуда не ухожу. Это ты вечно пропасть куда-то стремишься.              — Не буду больше. Только оставайся.              — Небось, мары боишься, — хитро сощурился Минхо.              — Сильнее прежнего боюсь, — Хан отстранился. Заглянул Минхо в глаза. — До одури страшусь этой мары, душенька, — и рассмеялся.              Скрипнули половицы. Раздался глиняный рокот горшков — служивые девки уже собирались у печки, чтобы скатать хлеба.              Посольские служки, собравшись в одной комнате, переговаривались на своем языке. Йетер растерянно ждал указаний, вышагивая вдоль гостевых коридоров. Ослопка месила тесто, со странным изяществом сгибая и выворачивая крепкие запястья. Ёра будила слуг, чтобы те растопили печи да нагрели воды. Гавран, спавший с одним открытым глазом, слеп все сильнее даже во сне.              Все оживало и шло своим чередом.              Да только Хан целовал Минхо и ждал, пока свет проникнет в окна из разноцветной слюды и заскользит бликами по половицам.