khan

      Снег казался черным пеплом, вьюжащим в ночном небе. Ставни, запечатанные на зиму, сгущали комнатный мрак. И только ставенки одного из оконцев в палатах княжича были приотворены. Они пропускали через окно яркий костровой свет — он, проходя сквозь слюду, теплился разноцветными бликами.              Взбитые перины топили в себе Минхо, не привыкшего к такой мягкости. Еще несколько минут, еще пара мгновений, в которые Минхо пытался превратить часы ожидания, и он вернется.              Где-то там, внизу, в больших хоромах, в залах и обеденных — толпы народа, пьяного и льнущего к дворцовому теплу. Княжеские советники, купцы из соседних городов, девицы с соседних земель — ну-ка, княжич, взгляни, чем одарила Мокошь наших красавиц!              Лица бледны, словно света не видывали. Щеки красны, будто маковый цвет. Очи голубые, точно осколок неба, иль зеленые, точно обрывок полей.              Ресницы смоляные, косы тугие, венцы тяжелые, каменьями и жемчугом исшитые.              Душегреи из бархата и плиса. Долгорукавки по восемь локтей — и в танце, распускаясь, кружатся алыми потоками. Перламутр, нанизанный на нити да серебряные связочки — сияет, шелестит.              Точеные каблучки, переговоры вслух. Смех и хохот, и гогот, и глум.              Угодили ли вам, княжиче, наши подарочки и наши речи? Угодили ли вам, солнце ясное, наши девицы? Коли нет, так попрекнем и погоним их. Пейте больше, княжиче. Смейтесь больше, милостивый.              — Пьяного меда несите! — вскомандовал Хан, поднимаясь из-за стола. Он поднял чашу на тонкой позолоченной ножке.              — Ишема, ишема подавайте, — зашептались служки. — Всем по чарке иль по две. Ну же!              — Уж половина зимы миновала, так пускай другая минует так же, — громогласно, на распев проговорил Хан, будто был он певчим, а не княжичем вовсе. И вслушались все в его слова, словно уже медом облитые. — Пусть морозы крепчают, пусть ветра о стены бьются, чтобы лето было жарким и дождливым, чтобы по весне воды Блазни разлились, да не перелились. Пусть вьюги метут, чтобы солнце светило.              — Да будет так, как княжич сказал! — Гавран молвил слово, поднял чашу — и все вслед за ним.              Гавран столкнулся чашами с княжичем — звонко да так, что капли в разные стороны брызнули.              — Как княжич сказал! — все стукнулись чарками.              Тут же громче взывал дуда, разговоры стали громогласней.              — Куда же ты, Гавран? — Хан взглянул на старика, поднявшегося с места.              — Плохо мне что-то стало. Пойду прилягу. А ты… — он нахумрился, — следи-ка тут за всем и пропадать не смей. Мало ли, что они без тебя учинят. Народ у нас бедовый. Бедовей лишь ты будешь.              — Иди уж, не хмурься, — Хан махнул на него рукой и вновь припал губами к чаше.              Стоило только Гаврану скрыться в проходе, а веселью разойтись пуще прежнего, как Хан улизнул прочь.              Минхо, чуть задремав, подорвался с постели. Не было ему места там, внизу, где Хана пытались умаслить, а тот лишь делал вид, что лоснится от чужих прожорливых слов.              Ночь окончательно сгустилась за окном. Костры потухли, и лишь празднество внизу сострясало воздух. Сквозь мрак зашелестели шаги.              Минхо привстал, уперевшись руками в перины. Дверь отворилась — Хан размашисто, но стараясь наступать как можно тише, вошел в свои покои.              Его красный кафтан, еще лучше прежнего, был обшит золотой нитью вдоль плетеных пуговиц. Красный бархат у запаха, черный пояс на стане, багряный шелк по скатам широких плеч.              Темный взгляд под растрепанной челкой — ясный взгляд из-под черных ресниц.              — Разбудил? — Хан скользнул руками по кафтану, пуговицы вылетели из петлиц. Сбросил шелковую взвесь на сундук.              — Заснешь тут, такое скоморошество развели, — Минхо сощурился.              — Все ерничаешь и бурчишь, — Хан, усмехнувшись, сел рядом с ним и коснулся рукой длинной паутины волос.              — Иди сюда, — Минхо притянул его ближе. Заставил, согнувшись, прижаться головой к сердцу.              Теплый такой, красивый.              Хан, повалившись, вдавил Минхо обратно в перины. Удобней устроился, крепко впившись объятиями. Прохладные руки Минхо касались его сухой горячей кожи, и Хан льнул ближе, шепча что-то гневное о всех людях на свете: о князе, о Гавране, о советчиках и о Минхо.              Минхо улыбался своей острой улыбкой. Будто чертя слова, пальцами проводил по коже спины, пробравшись под верхнюю рубаху и под исподнее.              От Хана пахло теплыми сухими цветами, пахло горящей хвоей и почти заянтарившейся смолой. Минхо застывал, цепенел, обволакиваясь этим теплом.              — Ты совсем не рад меня видеть, — угрюмо-захмелевше вышептал Хан куда-то в складку ханбока Минхо. — Никогда не рад.              — Ой ли, ой ли, душа моя, — тихо рассмеялся Минхо.              — Я, когда тебя вижу, чувствую, будто сердце расходится стуком, как перед боем. Будто кровь омывает меня, полого, изнутри. А ты, — он приподнялся, надавливая Минхо на грудную клетку слева, — ты едва ли бьешься сердцем, — и снова рухнул вниз.              — Я спокоен рядом с тобой, вот и весь ответ, — Минхо прогладил его волосы, поцеловал в макушку. — А то, что ты ума лишаешься, лишь твое дело.              — Твое тоже. Не спорь, — Хан поднялся выше, уткнувшись носом в сгиб чужой шеи. Притих.              Беда все это. Беда и наказанье. Минхо зарылся поцелуем в чужие волосы.              Так хорошо с ним рядом — так, как быть не должно. И уж сколько тянется?              Но придется уйти. Рано или поздно, да только уж близко.              Князь на той неделе прислал Хану гонца. Сказал, что ситуация с боями разрешилась, но вернуться пока не выйдет. Коли один гонец с трудом пробрался к Горну через эти снега, то целый караван, груженный оружием и отобранной у врагов наградой, до Горна не доползет. Надо ждать схода снегов.              Друг князя пал, на княжеский престол взошел его старший сын, да только беда одна. С делами он управится не может, все кличет старого тятькиного друга на подмогу: помогите, мол, дядя, как-то разрешить, а как это. И боится князь, что с Ханом так же будет.              А Хан страшится, что и того хуже.              Коли князь прибудет по весне, то жить им спокойно до поздней Масленицы.              — Не спишь? — Минхо подцепил края верхней рубахи и потянул ее вверх. — Ты весь жаром горишь.              — Не сплю, — тихо пробормотал Хан. Потянулся выше, уставился черными глазами на Минхо. — Ну же, чего томишь? Эх ты, — выдал смешок тихим полушепотом и, высвободив руки, приподнялся. Крепко уткнулся губами в губы Минхо.              Тот стянул с него рубаху, теперь всем телом ощущая, как жар пышет изнутри хановой груди. Плавит ребра и кожу.              Руки зарылись в коротких прядях.              Поцелуй есть обряд, и разницы нет, какому богу ты служишь.              Ближе, теплее. Не открывая глаз. Лбом прильнуть к чужому лбу, уткнуться кончиком носа в мягкую щеку, коснуться ее губами. И ниже, к уголку рта. Промеж чужих губ языком.              — Так тяжело дышишь, — Минхо подмялся под Хана, пробрался руками под белую рубаху с разъехавшимся воротником и опустил ладони на грудь. Сердце бьется. Так громко и четко. Так же тяжело, как выдох покидает тело и вдох проникает в грудь.              — Ты тонешь, — Хан скользнул руками под затылок Минхо и заставил его приподняться. — Тонешь в черной воде, а она тебя глубже тянет, — он провел пальцами вдоль его волос. — Тянет, тянет и тянет, — намотав их на запястье, дернул вниз, и Минхо вскрикнул.              — Я тебе сейчас потяну, — он, ругаясь, выполз из-под обмякающего Хана. — Ручонки свои при себе держи, — Минхо сел перед Ханом, подбирая под себя ноги.              — Ручонки? — Хан начал рассматривать свои ладони. — А они вроде и не сбегают, — его руки отяжелели, упали вниз. Голова коснулась стены. — Сбегает все остальное. Бежит, мчит и тянет, тянет, тянет, — слеза скользнула по лицу. Он поднял взгляд на Минхо. — Она сама, — стер влажную дорожку со щеки. — Сама, я ей не позволял. Честно. Пить хочу. Во рту пересохло.              — Посмотри на меня, — Минхо сжал его плечи, встряхнул. Хан опустил голову. — На меня смотри.              — Не трогай! — Хан отшатнулся, отталкивая Минхо с грубой силой, да только тому ничего не сделалось.              — Я принесу тебе воды, просто взгляни на меня, — Минхо осторожно коснулся его лица, заставил приподнять голову.              — Не вижу. Все плывет. И тянет. И… Видишь ее? Она пришла. Мара пришла за мной, — Хан уставился в центр пустой комнаты.              — Никого нет, душа моя.              — Ты мне не веришь? Ну же! Расплылась пятном и смотрит сотней глаз. Мара здесь. Она убьет меня, — Хан начал задыхаться, — убьет, задушит.              Минхо схватил его за руки, потянул на себя и вжал в объятия, пытаясь успокоить. Хан дрожал, боялся — он был пугливым, но никогда никому не позволял заметить это.              Теплый. Будто раскаленная жаровня. Будто свеча с прогоревшим фитилем.              Минхо, отпуская Хана, бросился к крынке с водой, стоящей подле тахты.              — Пей!              — Не хочу.              — Ты же сказал, что хочешь пить, теперь на вот, — он всучил Хану крынку. — Если не выпьешь все, то я сам залью тебе это в глотку. — Минхо, проверив, что Хан взялся за дело, бросился к двери и выкрикнул во мглу винтовой лестницы: — Ёра! Быстро сюда. Ёра!              Сам ужаснулся своего голоса. Он кричал, говорил грубо, коверкая буквы и звуки. Нутро пробиралось наружу и пыталось отвоевать свое.              Послышался топот девичьих ножек. Ёра боязливо заглянула внутрь.              — Принеси мне воды и жирного молока. И пустой ушат. Да так, чтобы никто не прознал, — пригрозил ей Минхо. — Никто, слышишь?              Ёра кивнула, широко раскрыв сонные глаза, и шмыгнула за дверь.              Хан тяжело дышал, держа в руках почти пустую крынку. Минхо, осмотревшись по углам, подтащил к нему глиняный умывальник.              — Открой рот. Чего замер? Открой рот, тебе говорят.              Хан думал было возмутиться, да едва он приоткрыл губы, Минхо грубо пробрался пальцами в рот и заставил разомкнуть челюсти. Надавил на корень языка. Хана скрутило. Стоило только ему отдышаться, как показалась Ёра.              — А молоко где? — с гневным упреком уставился на нее Минхо, вручая Хану кубышку с водой. — Быстро за ним. А ты пей давай.              — Со свету меня сжить решил?              — Уж кто-то явно, да только не я. Пей-пей, — приговаривал Минхо, неровной поступью метаясь от угла к углу. — Кто-то подсыпал тебе черной белены. Видать, растолок зерна, а ты даже не заметил. Вспоминай, кто подавал тебе еду. С кем ты пил? С кем ты ел?              — Предо мной всю еду, которой я касался, Гавран пробовал, чтобы проверить, нет ли какой отравы.              — Вот и помер старик, — выдохнул Минхо.              — Помоги ему, — Хан сделал еще глоток. — Я сам справлюсь. Со мной будет Ёра. Что ты смотришь на меня как на умалишенного?              — Да кто ж ты есть, раз белены объелся? — Минхо уткнулся поцелуем в его макушку. — Я вернусь быстрее, чем ты успеешь заснуть. А спать тебе захочется очень сильно. Делай, как я, да так, чтобы начисто.              — Уж лучше сам, чем еще раз позволю тебе лезть, — Хан поморщился.              — Не снимай, — Минхо надел ему на шею камень, обернутый желтым пергаментом и подвешенный на конопляной нити. — Оберег от мары. Чего только нет в твоих книгах, да только все равно пришлось своей ворожбой приправить.              Минхо, скрипнув дверью, спустился в галерею. Выловил из-за угла Ёру. Выведал у нее, где комната Гаврана.              Внизу все еще бушевал пир, сотрясая полы пляской и стены — пьяным говором.              Минхо, заплутав и найдясь, вышел к узенькой двери из черного дерева. Дверь не поддалась. Минхо, сжав дверное кольцо сильнее, рванул на себя, выдирая замок.              Старик, покрывшийся испариной, лежал на старой твердой перине. Подле него — с десяток пустых крынок.              — Ты! — старик прохрипел и попытался подняться.              — Я, — осклабился Минхо, прикрывая за собой дверь. — Что ж ты кряхтишь, старик? Видать, годы берут свое.              Минхо оглядел комнату. Полки уставлены резными фигурками, глиняной посудой, сухоцветом и берестовой шелухой. Крепкий стол с разметанной по нему, исписанной бумагой.              — Проваливай!              — Как я могу, когда сам княжич попросил меня присмотреть за тобой? — Минхо, вдохнув поглубже, подошел к одной из полок и взял с нее маленький глиняный горшочек. — Говорят, ты для князя — наставник и друг. Он доверил тебе не только свою жизнь, но и жизнь сына, а ты так подвел его.              Минхо, сняв с горшочка плотное холщовое полотно, заглянул внутрь. Россыпь мелких черных зерен.              — Что это такое? Белена?              — Ее отвар снимает боль, — Гавран попытался приподняться, но тут же разошелся хриплым дыханием.              — Отвар листьев. Да и то, смотря как его сготовить. А это, — Минхо, усмехнувшись, вновь осмотрел содержимое горшочка, — думаю, яд.              — Что ж ты глупость несешь, глум городишь, — Гавран задрожал всем телом от злости. — Растолчи эти зерна с душицей — вот тебе лекарство против боли.              — Чем тебе княжич не угодил? — Минхо поставил горшочек обратно на полку. — Иль сам князь, быть может?              — Князь? — Гавран замер. Побледнел. Сделался красным и тихо рассмеялся. Расхохотался, откинувшись на бревенчатую стену. — Да не поминай плохим словом такого человека. Ум у него крепкий, душа чистая.              — Одно лишь прегрешенье — чужака приволок в родные стены. Вот ты и решил, как только князь Горн оставит, от мунгитского сына избавиться, — Минхо подошел к столу, смахнув с него бумаги и книги.              — Что творишь!              — Черным, темным веет от этого места, — Минхо провел рукой по дереву, ощущая едва заметное, обжигающее тепло на кончиках пальцев. Он осмотрел бумаги, распластавшиеся по полу, и приметил знакомый символ, схожий с тем, который он наносил на пергамент для оберега.              — Я злого ничего не колдую. Уж если тебе так не нравится темное кудество, отважь от него княжича.              — И сколько ж в мунгитском отродье еще худого? — потянул речи Минхо. — К злым книгам его тянет, к праздной жизни влечет. Лицом узок и кос — никто за своего не примет. И вечный шепот о том, что не быть ему настоящим князем. Куда такого на княжеский престол? Пусть лучше княжича изведет мара, появившаяся из-за его бесчестия. Пусть лучше он помрет от попоек на собственном пиру. Кто подумает, что нечисть можно натравить? Кто не решит, что княжич умер от пьяной горячки?              — Раз все понимаешь, то чего же осуждаешь меня, — взгляд Гаврана погустел, сделался более ясным и грубым. — Я за народ волнуюсь. За то, кем запомнят моего князя. И уж точно не тем, кто притащил на свои земли чужака, погубившего их. Не люб ему наш народ, он ко своим тянется. Только ваше посольство явилось на пороге, как он сразу хвостом собачьим перед тобой вильнул. С нами он всю жизнь знался, а для тебя ему одного лишь взгляда хватило. Продажная душонка. Я чувствовал это за ним. Не я, так кто-нибудь другой не позволит ему всех нас погубить.              — Я и не позволю, — Минхо, подойдя к Гаврану, схватил его за шкирку и выволок из комнаты, потащив по коридорам. Гавран забурчал, разъелся голосом, как черной бурей. — Шепчи, шепчи свои проклятия. Шепчи, шепчи свои молитвы. Да только ты сам сказал, что княжич с темной, с нечистой попутался. Она-то его и защитит.              Буйство пира шелестело за стеной.              Минхо тащил Гаврана за одежды, влажные от пота. Гавран задыхался, пытался вырваться, да только не было силы в старческом отравленном теле.              Подле входа в поруб спал захмелевший стражник. Минхо, зажав рот Гаврана рукой, прокрался мимо него. Вниз по лестнице до следующей стражи.              — Йетер?              — Господин посол? — Йетер, дежуривший у темниц, перевел взгляд на протащенного по лестнице вниз головой колдуна.              — Йетер, будь добр, молчи и делай, что говорят. А завтра княжич все прояснит. Йетер, ты меня слушаешь?              — Но это же Гавран.              — А что с того, что Гавран? Ты кого выше ставишь: колдуна или княжеского сына? Не молчи, Йетер.              — Вы не княжеский сын, а от княжича указа не было.              — Будет. Завтра. Не перечь.              — Он ведается с богами, — Йетер бросил взгляд на Гаврана.              — Вот пускай и обговорит с ними все дела, пока тут сидит, — Минхо потащил старика, окончательно потерявшегося и пропавшего в мыслях, мимо Йетера.              — Стойте! — Йетер схватил Минхо за запястье.              — Отпусти, — он нахмурился. — Иначе первое, про что услышит княжич, будет не Гавран, а твое отношение ко мне.              — Простите.              — Дай мне ключ от свободного поруба.              Йетер боязливо протянул Минхо связку и отступил.              Гавран взвыл, когда его худощавое костлявое тело, свалившись во влажную яму, коснулось дна поруба. Минхо закрыл чугунную решетку над ним, запер замок.              — До утра он не доживет, так что не трогай его, — Минхо вернул ключ Йетеру.              Юноша, шмыгнув носом, с любопытством заглянул в бездну поруба, да только ничего разглядеть не смог. Бурый мрак и чернота земли скрыли тело на дне. Йетер вновь обернулся на посла — Минхо уже след простыл.       ____________________              Хан, медленно закрывая глаза и с трудом размыкая веки, лежал на боку, кутаясь в периновое одеяло.              Минхо, войдя в покои, опустился на колени подле него.              — Ты выпил молоко?              — То, что принесла Ёра. Она вернула обратно все горшки, я случайно разбил парочку. Прибралась.              — Слабость скоро пройдет, — Минхо провел рукой по его волосам, убирая пряди со лба и спускаясь ниже, касаясь тыльной стороной ладони его щеки и шеи. — Ты все еще горишь, но к утру жар спадет.              — Что с Гавраном? Он жив? Почему у тебя влажные руки? Холодные. Приятно.              — Пришлось помыть под проточной водой, — Минхо коснулся поцелуем его виска. — Гавран жив, но ненадолго. Думаю, ты не будешь грустить, когда я расскажу, в чем дело.              — Это он пытался меня отравить?              — Откуда знаешь?              — Он меня не любит. Никогда не любил. Это он рассказал мне о том, кто был моим отцом. Так я, быть может, просто считал бы, что родился с кривой рожей. Я делал вид, что не ведаю его ненависти. И Гавран упрекал меня в притворстве.              — А сам лжец страшнее, чем пророки с запада. Это он натравил на тебя мару. Она больше не придет, — Минхо подцепил веревочку с оберегом. — Можешь снять это.              — Не хочу.              — Пергамент все равно скоро облетит.              — Не хочу, — Хан дернулся.              — И что же будем делать, а, душа моя? — Минхо, положив руки на перины, опустил на них голову.              — Ждать, пока Гавран сам помрет, — Хан свернул с темы, плутая меж строк. — А затем похороним с почестями: редкий человек пожертвует жизнью во имя неприязни. С отцом уж я как-нибудь разберусь, — он замолчал. — Я скажу тебе кое-что, и ты будешь волен уйти.              — Но я не захочу.              — Я очень надеюсь на это. Потому что я так тебе благодарен. Но я трус, и я не умею с этим бороться. Я боюсь людей и их мыслей, боюсь жизни и боюсь умереть. Помнишь, тогда, когда упыриха напала на нас, ты толкнул меня в кусты, чтобы уберечь. Я ведь быстро опомнился. Я поднялся, но просто не мог заставить себя подойти ближе. Смотрел на то, как она нападает на тебя, и ждал. И лишь в самый последний момент я словно прояснился. А если бы нет? И я думаю об этом, и мыслить не выходит.              — Тебе нужно мое прощение?              — Я знаю, что свое ты мне дашь. Но я не смогу простить себя.              — Даже если бы узнал, что мне нечего было бояться?              — Даже если бы. Ведь тогда я был уверен, что ты умрешь.              За окнами всплыл рассвет, золотой россыпью заскользил по макушкам заснеженных елей, перетек на бесконечные хрустящие покрывала молочных полей. Заструился по реке, скрытой метелью и нападками бури, по стене, ограждающей Горн. По пустынным улицам, ждущим базарного шума. По крыльцу дворца, вдоль башни — в высокое окно из пестрой слюды.              Луч проник, рассыпался на цветные копии себя, и те коснулись лиц спящих. Хан прижал Минхо ближе к груди, прильнул губами к его затылку, зарываясь в струи прядей.              Тепло. Небрежно брезжит рассвет.              Господин Ли — любимый внебрачный сын императора, господин Ли — почетный носитель высокого титула, господин Ли пробивался сквозь зимнюю стужу. Осталось чуть меньше трех дней.