khan

      Пряди черными волнами стекали по взбитым тканям, ударялись о скалы изголовья. Плавились ручьями вдоль чужого тела. Минхо лег грудью на грудь Хана, уткнулся носом в изгиб его шеи, вдыхая запах сухого хлопка.              Лишь искра метнется, тут же вспыхнет.              Минхо приподнялся, двигаясь к изножью. Касаниями оставил дрожь вдоль вздымающейся груди. И ребра будто ввысь — готовы раскрыться, разверзнуться, распахивая вязкое нутро.              Минхо надавил ладонью на грудь, и та опустилась — Хан затаил дыхание, сузил прорезь чернеющих глаз.              — Вновь медлишь? — и голос как жгущийся дуб: теплый, трескучий, по-мягкому ломкий.              — С чего ж мне спешить? — Минхо выпрямился, сел на хановы стегна, давя всем весом. — Я на любость смотрю, — он провел пальцами по его животу, поддевая поволочиты края рубахи. — И любостью думать разумею.              Хан подался вперед, потянулся руками к кипенной шее. Взглядом на взгляд. Пальцы нежно прижались к теням лица, коснулись губ, нижней челюсти, шеи. Ладони витиевато смелись под затылок, пропустив промеж пальцев черные волны.              Губы к губам, прикрытые веки. И странно, и трепетно, и безутешная дрожь.              Тверднынная сила под руками. Под касаниями — сила в том, кого боязно касаться, кого боязно прерывать. И жадная резка грубость.              Выдох ко вдоху, вдох на вдыхание.              Пальцы Минхо срезают край ребер, давят. Сжигают, касаясь живота, и тянутся ниже.              Хан опускается лбом на плечо, редко целует ключицы. Пальцы Минхо окольцовывают, ведутся верх, сменяются ладонью. И Хан припадает к его шее, обдает жаром влажного языка, поцелуями собирает напряжение мышц.              Минхо, склонив голову, редкий раз урывает возможность коснуться губами его макушки, а после Хан вновь сползает ниже, и кусается, и подзвдошно дышит.              Дышит так, словно грубый голос образуется в самой груди, а после стачивается о гортань. Вырывается тихим, клубящимся паром.              Хан не болтлив, не кичив, а слегка хупават.              Он тянется руками, охватывает ими все, до чего Минхо никому не позволил бы прикоснуться прежде. Хан дланями давит на плечи, взбирается ими к челюсти, жадно тянет вперед — делает вид, что вынуждает Минхо себя целовать.              Хан чертит пальцами слова по спине, изображая древний, забытый всеми народами язык — и только Хан его помнит, только ему позволено ведать о нем. О том, как язык вытачивался кончиками пальцев на самых холодных скалах. О том, что пишется он всеми символами, которые только может вообразить себе земное существо. О том, что сходства между символами нет, и прочесть их сможет лишь тот, кто поймет написавшего.              Минхо читает поступь чужих рук по изнанке ребер.              Минхо касается грубо и этим боится вредить. Боится едва ли впервые, но так сильно, что его сердце не находит покоя.              И рвется, и бьется.              И сквозь слои кожи, сквозь ребра и мышца, сплетающие их, Минхо чувствует сердце, когда Хан прижимается своей грудью к его груди. Целует подозрительно нежно, да только так тихо, что Минхо верит ему всей своей жалкой душою.              Хан делает выдох. Его голос неровно изливается из глотки. Минхо отстраняет свою руку прежде, чем тому станет неприятно.              Хан сбрасывает себя с перин, кутаясь в покрывало. Взъерошенный, похожий на черного воробья, и сердце Минхо изнывает от боли, от страха, от нежности, которой принято давать оттенок любви.              — Я прикажу подать горячей воды, — Хан, склонив голову, провел рукой по волосам и улыбнулся по-хищному хитро, да только у Минхо лишь патче защемило и заныло нечто, теплящее в груди.              — Иди сюда, — он протянул к нему руки.              Хан отступил.              — Да что ты как зановитый? Ты — беда моих оставшихся дней, — Минхо, извернувшись, схватил край червленого покрывала и потянул на себя.              Хан нахмурился и сел обратно, и Минхо зарыл его в густые объятья. Хан вдыхал глубоко, жал Минхо ближе к сердцу. Был бы колдовской способ обернуть время вспять, Хан не впустил бы в город посла. Но способа нет, и молитвы богам — чужим и своим — не воротят того, что чувствует сердце. Да и сердце не позволит кому-либо это забрать.              И Хан держит объятия крепче. Держит руки и плечи, и дышит в такт, и целует дрожащие веки. Копошится, елозит, кутает себя и его.              Мрачность утра ступает за ясностью ночи.              — И чего еще душенька хочет? — Хан, посмеиваясь, целует Минхо в переносицу со своей привычной нежностью — по-мужски грубой, нелепой и искренней.              Душенька хочет разум твой и имя повязанное. Хочет сердце твое и душу.              — Отведи меня в город, — Минхо провел тылом ладони по его щеке. Хан перехватил руку Минхо, поднес раскрасневшиеся губы к запястью. — Хочу заглянуть в жизнь твоего народа изнутри, а не снаружи. Не по-посольски чтобы, а по-житейски.              — Негоже княжичам просто так по городу разгуливать.              — Откажешь мне, душа моя? — Минхо сощурился.              — Негоже княжичам отказывать дивным душенькам.              — Жду тебя через час у крыльца в саду. Успей все придумать, — Минхо дикой кошкой соскочил с перин. Поежился. Зимний холод буравил бревенчатые стены, просачивался сквозь стыки и окна, вьюжил вдоль полов и коридоров.              — Мне еще с Гавраном разобраться.              — Успей. Я чувствую, что времени мало. Мне надо подумать, — прошептал Минхо. — Мне надо решить.              — Ты про что? — Хан подорвался с кровати, да только Минхо уже вышел из комнаты.              В своих гостевых покоях он набросил теплые одежды. Собрал волосы в неброский пучок, а оставшиеся пряди припрятал под тканями.              Спустился к кухне.              Из кухонных девок осталась лишь Ослопка, всех остальных разметали по замку, приставив к другим делам. Ослопка намывала чаши и горшки. Прибившаяся к ней Ёра подносила горячей воды, чтоб разбавить ледяную накипь.              — Ёра, — позвал ее Минхо, и обе обернулись. — Приготовь княжичу горячей воды. Он ждет.              Девочка, распахнув глаза, быстро кивнула и исчезла с кухни.              — За чем же вы, господине, пожаловали?              — А за чем я к тебе хожу, Ослопушка, коли не за сказом? — Минхо взял ковш и подчерпнул из котла, стоящего над огнем, воды. Вылил ее в чан, где Ослопка мыла блюда.              — О чем сказ хотите?              — О том, как вы любовь складываете, — Минхо сел за стол, оправив рукава.              — О том, как мы двух людей повязываем?              — И о том, как живется вам в этой связи.              — Живется лучше, чем до нее, господине. Так всегда должно быть. Прежде чем брак сложится, надобно договориться по-хорошему. Пришел, вот, к моему отцу сват и сказал: «У вас товар, у нас купец.» Папенька отошел ко мне, я ему говорю, мол, согласна. Тогда уж папенька вышел ко свату и сказал, что Йетерку принимаем. Теперь приданное мое пакуем, а к следующей неделе уж простятся со мной. И во дворец, к вам, не вернуться мне больше. Мы, девушки, выходя замуж, умираем и рождаемся вновь — вот нам и житие славное.              — То есть смерть для вас есть счастье?              — Для нас свадьба — переход. Обряд. Невеста всю жизнь в доме родителей проводит, а далее в доме жениха жить будет. Но там она уже другой человек. Человек настоящий. И чтобы стать им, невесте нужно переродиться. В отчем доме с нами прощаются, как с покойниками. И омывают нас так же, и души наши оплакивают. Да только после мы становимся женщинами.              — И что ж это, вы теперь в чужой власти?              — Так и есть, господине. И семья у нас новая, и жизнь.              — А что жених?              — В своем доме остается. Есть, правда, разные жизни, но о них мы не спорим, разве что судим.              — Это какие?              — Бывает, жених невесту крадет. Умыкает. Иль по договору, иль по своей прихоти, иль без ведома родни. Это тихоматный брак, с выкрадкой. Я б на такое не далась. А бывает и так, что зятя берут в дом. Невеста жениха сватает, жених готовит приданное и девичник у него складывается. Но такое не любо людям. Горят, что на таких невеста женится. Их называют подживотниками, молодухами, примаками. Но что делать, коль судьба так распоряжается?              — Чудно, — Минхо прикрыл глаза.              — Говорят еще, что к югу от Горна есть места, где жених с невестой живут, пока дитя первое не появится, а уж после этого настоящий брак между ними складывается. Могут разойтись, конечно, да только ж люди все равно шептаться будут. Люди вообще сплетни любят, да не любят то, как они складываются. Если вступишь с кем-то в безбрачную связь, то осмеют тебя. Будь ты девушка, переоденут в мужское. Будь ты парень — в женское. И заставят так ходить, покуда народ не насмеется.              Минхо плотно сжал губы, пытаясь не рассмеяться. Княжича никто открыто осудить не посмеет, но будь Хан никем и будь его имя всем ведомо, то осмеяние вылилось бы в глупость. Что ж, если на Минхо хановы одежды напялить? А что, если Хана облачить в одежды Минхо?              Впрочем, Минхо взглянул бы. Сам бы одел Хана, чтоб тот не заплутал в широких рукавах. Повязал бы пояс вокруг его стана; оправил бы подолы ханбока и пробрался бы под них, подвязывая паджи.              — Говорят, — продолжила Ослопка, — души тех, кто в браке был, на том свете встретятся. Вдовцы и вдовы женятся друг на друге, да только в первый брак с ними вступать никто не станет. Побоится, что душа его на том свете останется совсем одна.              — А как же свадьба делается?              — Колдун нужен. Ведун, шаман иль другой помазанник богов. Он с богами договорится о том, чтобы души ваши вместе сложились. Окручиться вам поможет. Проведет поокруг от дерева, от озера иль от дома, где молодые жизнь начнут, — Ослопка замолчала. — Вы мне лучше вот что скажите, господине, неужто вам люб кто-то из наших?              — А если так, что ж мне делать, а, Ослопка? — Минхо сквозил хитрицой, чуть подшучивал и едко проговаривал слова. Он, поднявшись, вновь налил горячей воды в кадку.              — Печалиться, господине.              Послышались шаги у коридора. Ослопка опустила взгляд, рассматривая свои красные руки. А когда подняла глаза, то увидела пустую кухоньку. Посол ушел.              Ослопка, вздохнув, закатала рукава и вновь опустила руки в воду.              Минхо дошел до крыльца. Сквозняк расплылся, прокрался под одежды невидимой кляксой, растекся от пальцев к груди.              — Замерз? — Хан выплыл из тени, стоило только Минхо подойти к двери.              — Нет, — голос не дрогнул, в нем не было и капли лжи.              — Не решил ли ты меня обадить? — Хан улыбнулся, перекинув через шею Минхо вязанный тканевый обрез. Натянул так высоко, прикрыв рот, что лишь глаза остались видны.              — Хочешь, чтобы я меньше болтал? — Минхо спустил ткань ниже, до подбородка.              — Не хочу, чтобы хворь тебя одолела, — Хан натянул на руки Минхо рукавицы. — У меня на завтра планы, а ты их часть, — оправил ткань на шее. — Да и лица лучше скрыть.              Хан заставил Минхо сменить верхние одежды на кафтан местного кроя. Сапоги позволил оставить свои — на улице снежилось, едва ли кто смог бы заметить.              Они спустились в заснеженный сад. Ветви громыхали, скрежетали, кренились под тяжестью снега, навьюжевшегося за вчерашнюю ночь.              Снег не скрипел, как ему положено при морозах, и лип, как положено в теплые зимы.              — Скоро зима придет, — Хан выдыхал, и слова клубились паром. — Настоящая. Двери нельзя будет раскрыть после вьюг — то примерзнут, то снега навалит столько, что не отворишь. Уличные собаки начнут с холода дохнуть. Народ победнее тоже. Я каждый год жду весны. Жду масляных саней и солнечного теста. Жду проталин и полноводных рек. Гавран говорил, это от того, что мой отец был с юга.              — А что сейчас с Гавраном? — Минхо вышел за калитку. Им осталось обогнуть ограду сада и выйти к улицам.              — Не помер. Жив, поганец. Казнить его я приказа не дам.              — Не боишься, что… — Минхо ступил, и нога провалилась в снег по колено.              — Ступай аккуратней, — Хан помог ему выбраться, подтягивая к себе. — За каждым шагом следи.              Они вышли к протоптанной тропе и свернули к улицам. Занесенные снегом своды крыш казались горстями рисовой муки. Стоило только ветру подняться, и снег скатывался с крыш, увлекая за собой тяжелые обледеневшие слои.              Все громыхало и клокотало.              — Куда меня ведешь?              — К торговой улице, — усмехнулся Хан и тут же дернул Минхо за руку, заставляя повернуть за собой.              Ряды разноцветных деревянных крыш тянулись, казалось, до самой окраины. Раскинувшаяся скатертью-самобранкой торговая улица пестрела, как яркий мазок средь чернильно-белой бумаги.              Купцы-дружинники расхаживали промеж рядов, что-то втолковывая друг-другу. Зазывалы кричали наперебой, размахивали шапками с пушистой оборкой.              Деревянный латок с настоящим речным жемчугом. Белый кварц, резной и слоистый. Малахитовая роспись шкатулок. Амулеты змеистой окраски, извитые узоры на тканях.              Свертки льна и пестряного шелка. Минхо подошел к торговцу, коснулся ткани.              — Покупай-покупай, добрый человек! — тут же засуетился торговец. — Дешевле никто не даст. Тут шелка заморские, с востока привезенные.              — Брешешь, — рассмеялся Минхо.              — Да как бы я мог! Сам лично видел тамошних купцов, у них выторговывал. Они ни в какую отдавать не хотели, да я урвал. А вы теперь купить сможете.              Минхо провел рукой по оборке расшитого полотна. Пестрые кисти, собранные из красных нитей.              — Брешешь, — повторил Минхо, смягчая слова улыбкой. — Не суетись и врать перестань. Покажи мне лучше, что здешнего у тебя есть, а тамошнего мне не надо.              — Есть льняной обрез, — насупившись, продавец развернул перед Минхо моток. Хан с любопытством наблюдал из-за его плеча. — Нити тоже льняные, — продавец провел по краю красного обреза, обшитого золоченой нитью. Красные кисточки блестели вдоль него. — Вышивка точная, мелкой иглой сделанная, — он натянул ткань, чтобы показать Минхо все золотистые узоры.              — Возьму его, — Минхо, не церемонясь, сгреб ткань в рулон и перекинул через плечо Хана. — Заплати, сколько попросит. Ну и вороватые они у вас. Да только наши хуже, — и улизнул в толпу.              Люди расступались. Их красные лица горели осенними яблоками.              То тут, то там разномастники пытались вторговать мех: лисий, заячий, куний. Коровьи шкуры, выделанные с предельной точностью, предлагали пустить на сапоги. И тут же сапожник, пока торговал, вбивал гвозди в подошву очередной пары.              Кузнец ковал лезвия, пока его подручный разъяснял что-то крупному перекупщику. Около него, не подступая близко к печи, сновали собаки и кошки: жались ближе к теплу. Кузнец отгонял их дальше, и подручный, стоило только кузнецу отвернуться, вновь манил ближе к огню. Среди кутерьмы Минхо заметил Чанбина, тут же поправившего низко посаженную шапку.              Тучная женщина с красными ланитами, завернутая в несколько слоев одежды, раздувших ее до состояния небольшого котелка, красиво и звучно кричала что-то про «с пылу с жару». Размахивала повешенным на ее шее подносом, который прикрывало плотное полотенце.              — Хочешь? — Хан, выбравшийся из толпы, полез за пазуху, чтобы достать кошель и бросить кривую монетку в пухлую женскую руку.              — Не хочу. Мне надо побольше рассмотреть.              — Я бы и так тебе все рассказал, а ты вытащил меня на мороз.              — Много ли весят твои слова?              — Ты что ж это, не доверяешь мне?              — Верю. Но лишь касательно себя, а не своего дела. Я тебя знаю, и лишь потому хочу увидеть все сам. Пойдем туда, — Минхо скользнул через толпу к небольшой лавчонке.              Две девушки, стоящие подле нее, пристыженно опустили глаза, что-то шепнули друг другу и тут же скрылись.              Минхо окинул взглядом россыпь необработанных каменьев. Сбитый тесаком хрусталь, мутный лунный камень, осколки яшмы и сердолика. Мелкая бирюза, теплый оникс, розовый кварц. Груды бус. Завитки ювелирного золота, молочного серебра, рыжеющей меди.              Минхо поднял с прилавка гладкий янтарь, таящий в себе злато-зеленого майского жука. Грубые крылья застыли, не успев вспенить солнечную смолу.              Минхо ощутил слабое тепло, снующее внутри. Оно едва заметно клокотало, прятало остатки прошлой жизни.              Минхо чувствовал трепет жука, застывающего в смоле. Ощущал терпкий запах сосны, истекающей липкой кровью. Слышал треск нераскрывшихся крыльев, треск израненного ствола.              — Возьму его, — Минхо спрятал янтарь в карман. — Он заплатит, — кивнул на Хана, и тот покорно потянулся к кошелю.              Где-то совсем близко послышались выкрики горожан.              Разноцветные маски проплыли по улицам и переполошили центр торговой площади. Народ потянулся за ними, обступая со всех сторон и образуя неровный круг.              Минхо, увлекая за собой Хана, пробрался сквозь толпу, да только замер посреди нее, не сумев подобраться ближе. Взыгральщики в разноцветных нарядах плясали, поправляя маски.              Послышалась музыка. Завыла дуда, ударили накры, и ряженые люди созвали народ прислушаться к ним.              Такт музыки сменился, и сценка разыгралась в тот же миг.              Минхо вновь попробовал пробраться ближе, сжимая руку Хана у локтя. Просунул голову промеж чьих-то широких плеч и рассмотрел людей, творящих взыгральческую сценку.              — …и тогда князь поднял свой меч, и тогда молвил слово свое: «Я клянусь защищать и беречь все мое, что было твое!» — взыгральщики, изображая сцены, взмахивали тупыми мечами и падали навзничь. — И срубил он мунгиту с плеч аж по шею часть головы. «Я клянусь защищать и беречь реки, горы и глас молвы. Защищать я клянусь до седин каждый крохотный наш аршин, только буду я не один. Только будет со мной твой сын.»              Толпа зашепталась, нахлынув ближе и поглотив Минхо — он по-прежнему слышал взыгральщиков.              — И забрал князь чужое дитя, и взрастил, обучил, простил. Он мунгита убил, шутя. После смерти его победил. Стал послушен мунгитский сын, стал покорен как верный пес. Князь — вершитель чужих судьбин. Он велик до седых волос…              — Покорен? Ой ли, ой ли, — послышался скрежещущий шепоток в толпе.              Минхо поднял взгляд и посмотрел Хану в глаза. Тот потемнел, застыл, покрылся инеем, черствея.              — Что ты несешь, старая дура! — захрипел старик. — А вдруг тебя кто услышит?              — Да пущай слышит, оже я праву говорю.              — Верно бабка стелит, — грузно выдохнул мужской голос. — Вы что ж это, не слышали, что княжич с послом попутался? Все дворовые говорят, мол, спелись они не хуже зарянок по весне. Посол-то видали какой? Глазехами узок, раскос. Прям как княжич наш. И вертит он княжеским сынком так, как его вздумается. Посол велит, а княжич делает.              — Брешешь, — с подозрением потянулись голоса.              — Не врет, — послышался девичий голос. — Не врет он, люди добрые. Уж брат мой у княжича служит. И брат, как домой придет, многое сказывает. Давеча посол притащил Гаврана в подвал да велел, чтоб не выпускали его. Брат мой спрашивал, как это так, княжич же указу не давал. А посол говорит, мол, завтра даст. Брат мой глупый. Наивная душа. Послу поверил.              — Неужто Гаврана в поруб бросили? Неужто колдуна нашего?              — А я о чем говорю!              — Да послушайте вы. Быть того не может: князь не доверил бы Горн тому, кому не следуют. Значится, Гавран по заслугам получил.              — Да только Гавран с князем всю жизнь прожил. Уж не пошел же он поперек его слова!              — А разве княжич мог пойти?              — Мог. Еще как мог. Люди добрые, он же не наш. Чужой. Приволок его князь против силы. И против силы уму обучил.              — Верно слагаешь. Чужой. Мало ли, какого зла он нам учинить хочет.              — Это ж при княжиче упыриха стадо пожрала!              — Верно-верно. И при княжиче одна деревня другую сжечь вознамерилась.              — Но ведь княжич и упыриху усмирил, и деревни примирил.              — Да кто ж его знает? Быть может, сам все и подстроил этот твой княжич.       Минхо пробрался ближе к Хану.              — Пойдем, — шепнул.              — Нет. Хочу еще послушать, что мой народ обо мне думает.              — Глупый народ.              — А, быть может, здравый.              Дуда вновь залилась. Трелью проскочила дудочка. Народ вновь нахлынул ближе к центру посмотреть на разыгравшуюся сценку, и Минхо вытянул Хана дальше от толпы.              — Пойдем обратно, — Минхо дернул его за рукав.              — Зачем увел меня?              — От греха. Не слушай их речей. Они не знают ничего. Не понимают.              — Да что толку от того, что мне ясно их незнание? Мыслей не исправить. И никого не переубедишь. Они слушать будут столько, сколько в них терпения хватит, а мой народ терпеть умеет. Да только после слов и речей люди лишь головами кивнут, мол, согласны. А все равно при своем уме останутся. Лишь бы не трогали их больше. Кто станет слушать чужака? Для кого его слова имеют ценность? — Хан, вырвавшись, направился обратно, распихивая плечами прохожих.              — Не все видят в тебе чужого.              — Но и не все — своего. Меня никогда не примут. И нигде мне нет места.              Минхо растерянно шел вслед за ним.              Расписным рукавом улица уплывала прочь, и зима пряталась в запа́х кафтана, вьюжилась у высоких стен дворца.              Хан поднялся в свои покои, пропуская внутрь стужу и вслед за нею Минхо.              Стало зыбко от растопленной плечи, от обиды и злости.              — Не лей попусту кручины, — Минхо, сбросив зимние одежды, начал раздевать задумавшегося Хана, сидящего на тахте. Снял шапку, стряхивая с нее подтаявший снег. Стянул сапоги и теплый кафтан.              — Холодно.              — Ты уж прости. Вымокло все под вьюгой, — Минхо, извиняясь, провел рукой по его щеке, и Хан потянулся к слабому теплу.              — Что ты купил у лавочника?              — Янтарь, — Минхо сел рядом с Ханом, подобрав под себя ноги. Голову опустил на его плечо, вложил в крепкую ладонь янтарного жука.              — Не долетел до лета. Застыл, — Хан чуть приподнял осколок смолы, пропуская через него порозовевший вечерний свет. — И не шелохнуться ему. Не сдвинуться. Так запечатало, что не продохнуть, и все смотрят, и все не видят. Красиво, да толку мало. И толку было бы не больше, оживи он вдруг. По себе знаю, что богам нет дела до заплутавших душ.              — Это ложь, — Минхо взял ладонь Хана в свои руки и заставил сжать жука в кулаке. — Чувствуешь? Будто сквозь твердое и незримое просачивается нечто? Это солнце, застывшее в янтаре. Это малая часть лесной души, заточенная внутри. Частичка какого-то божества. Она хочет вернуться обратно и хочет ожить. Нужна лишь крохотная помощь.              Минхо сложил ладони поверх руки Хана. Крепко сжал, а после отпустил и коснулся поцелуями изгибов между костяшками.              — Отпусти его, — Минхо улыбнулся, и Хан разжал ладонь.              Янтарь в его руке обернулся весенним липовым медом. Стек по пальцам, упал крупными каплями на колени.              Жук, оставшийся на его ладони, расправил крылья, вразвалочку добрался до запястья. Зеленые крылья, разомкнувшись, ударили воздух. Жук взмыл.              С треском пронесся поокруг комнаты, пролетел над печным огнем и вылетел сквозь полную жара трубу.              Хан рассеянно взглянул на Минхо, потягивающегося и будто пробужденного ото сна. Его вялая улыбка обнажила белые зубы, острые клыки.              Черные глаза блеснули золотым отливом. Мутный взгляд поглотил солнечные лучи.              Хан взглянул на свою ладонь, но мед, растаявший на ней, уже давно впитался в кожу.              Как он красив, его Минхо. От слов и улыбок до касаний и голоса.              От знаний до помыслов.              Хан потянулся к Минхо, поцеловал, дотрагиваясь так осторожно, как прежде еще не касался. Так хрупко, так прекрасно его чудовище, спрятанное в человеке.       ____________________              Господин Ли надвинул шляпу ниже, скрывая глаза угрюмой ночной тенью. Ему нравились эти края и не нравились здешние люди. Не из-за того, кем они были, а из-за того, где господин Ли их повстречал.              За стенами императорского дворца никто не станет называть бастарда Его Высочеством, лишь отец, любя и лелея неясно за что, приказывал величать его так. Но какой же скандал поднимется в мире, если кто-то узнает об этом беспределе? Императору вряд ли что станется, да только и он не вечен, как бы ни уверяли в обратном придворные лекари и хвостоплясы.              А уж после смерти императора господину Ли вечно быть сыном придворной служанки.              Не быть господину Ли знатным красавцем — весна просыпала на него пригоршень рыжих веснушек. Не быть господину Ли великим воином — природа одарила его проворной силой, но никак не отменным здоровьем.              Эта поездка — шанс получить статус. Не золоченным именем, а своим умом и деяниями.              Караван тянулся длинною в десяток повозок: надобно показать свои товары да привезти домой здешних благ. А там уж и сложится все.              Зима ударила внезапно, застав караван посреди пути. Слабый просчет, но путь все же пройден. И нужные стены возвышаются над седой рекой.              Господин Ли приказал лучшему из чади — молодому, услужливому Бану — постучаться в городские ворота.              Отголосок диалога заставил господина Ли слезть с коня и самому разобраться с нечестивым служакой, охраняющим ворота:              — Господин Ли? — усмехнулся служак. — Тот, что посол? Кого же вы провести хотите, разбойничьи морды? Чтоб знали вы: посол Ли — друг светлого княжича — уж с самой осени гостит в Горне, и не спутать мне его ни с кем. Убирайтесь-ка вы подобру-поздорову.              Господин Ли топнул с досады ногой, и десяток слуг тут же выплыло из повозок.              — Отворяйте ворота! — громом обрушил свой голос Ли. — Коли вы ждали посла, так встречайте его сейчас. Ибо тот, кто водит дружбу с вашим княжичем, — лисий плут. И погубит он вашего княжича, как губит все, чего касаются его плутовские мысли.