khan

      В небольшой потчевальне, припрятанной на задворках княжеского дворца, скрипели по столу чаши, кандюшки да кубышки.              Напольная глиняная жаровня, принесенная кем-то из собравшихся, дотлевала в углу — жара печи не хватало и казалось, будто зима просачивается сквозь бревенчатые стены, побеждая тепло, придуманное человеком. Иль это внутренний холод, поселившийся в тревожных сердцах одолевал друзей и содружинников.              Здесь, на широкой лавке за широким столом собрались все, кто когда-либо был дружен с князем или был всем сердцем верен ему.              Аркуда — простой мужик, бывший у князя в услужение, но не посмевший просить большего. Скора — старый патлатый воевода, приставленный ко княжичу в качестве няньки. И сын Скоры — Йетер, и сыновец его, и много важных мужей да не менее важная Ёра.              Лишь Гавран томился в порубе. Лишь он не ведал о том, что прибыли в Горн новые гости. И что много разного знали они о старых гостях.              Стоило только посольству, прибывшему этой ночью, ступить в Горн по тайному разрешению Скоры, как нужные люди тут же были разбужены.              Проворная Ёра, проняв про суету, тут же бросилась в покои княжича, но Йетер по отцовскому приказу перехватил ее и запер с чутким сбродом: нельзя было позволить, чтобы девочка потревожила княжича и спугнула неведомого гостя. Да и слова Ёры, которые она здесь услышит и позже перескажет княжичу, будут приняты им на веру. А скажет Ёра правду: о том, что все здесь таящиеся желали княжичу блага и для того скрыли от него присланцев.              Скора встал из-за стола, жестом призывая всех замолчать. Он опустил взгляд на господина Ли, скрывавшего веснушчатую россыпь под полами шляпы. Начал расхаживать вдоль стола, ожидая чего-то.              — Господин, — наклонившись к Ли, Чан понизил голос, — видать, они сверились с бумагами и готовы слушать нас.              — Такого унижения, как сегодня, я еще не испытывал ни разу, — начал Ли. — А меня многие пытались унизить, и всем им я мог с достоинством ответить. Не упущу и сегодняшний день. Желаете ли вы знать, кого приютили у себя? На кого истратили свои почести и тепло?              — За тем мы вас и слушаем, — Скора нахмурился.              — Тогда внимайте. Тот, кто представился мной: взял имя моих предков, но осмелился не менять своего — не человек. Как и все, кого взял он с собой. Кому помог сбежать из нашей страны.              — Коли он не человек, значит, нечисть? — рассмеялся Аркуда. — И все они далеки от людей?              — Так и есть, — Ли кивнул. — Значится, с ним трое путников?              — Четверо, — поправил Йетер.              — Так вот куда делся сын звездочета, — звонко рассмеялся Ли. — Поведать вам о них?              — Все, что знаете, — сощурился Скора. Не верил он этим людям, да только сердце подсказывало, что правда на их стороне.              — Тот, что самый низкий, самый крепкий и булатный — пульгасари, похитивший разум генеральского сына. Самый высокий, с родинкой несчастья под глазом — погибший сын почетного императорского советника, обернувшийся мондальгви. Глумливый, басый и утый — токэбби, посмевший разгуливать по императорскому дворцу, притворяясь звездочетским сыном. А самый юный, с лисим прищуром и острой улыбкой — мальчишка, поглотивший хаечи и исказивший его способность провозглашать истину.              — Они опасны? — Аркуда свел к переносице свои косматые брови.              — Весьма. Но тот, кто возглавил их и притворился послом, опаснее всех. Он обманул императора, обманул меня, забрав чужую личность и представившись учителем высокого рода. Я доверился ему, посветил в свои надежды и чаянья, рассказав о посольстве. Должно быть, поэтому он и решил прийти к вам. Мне стыдно раскрывать свои оплошности, но я хочу помочь вам этой искренностью. Хочу просить у вас помощи для мести. Поверьте мне, изничтожьте это чудовище.              — И кто же на самом деле крамольный посол? — едва слышно спросил Йетер.              — Кумихо. Лис, возжелавший стать человеком. Демон, лжец и плут. Он живет на этом свете не меньше тысячи лет. Каждую сотню сменившихся зим старый лис отращивает себе по хвосту, пожирая жизни людей. Питается он обманом, кознованием, лестью и ложью. Кумихо обернется тем, кого ты желал видеть рядом с собой, или обманет своей любовью. Притворит в жизнь все то скрытое, что ты желал. Совратит, соблазнит, а после — погубит. Поглотит изъявленную душу.              — Я срублю ему голову! — взрычал Аркуда. Он выбрался из-за стола, повалив его на пол, и вынул меч из точеных ножен.              — Остынь, — Скора смерил Аркуду взглядом. — Быть может, ошиблись мы. Нельзя без разбору сносить головы с плеч, а то и наши полетят.              — А где сейчас наша нечисть кроется? — Ли оправил полы шляпы, взглянул исподлобья.              — Господа духи в своих покоях, — Йетер побагровел под тяжестью взглядов.              — А лис? — Скора коротко посмотрел на сына.              — С княжичем, — выдохнул Аркуда, дрожа всей своей дюжей силой и недюжей душой. — Где ж ему быть? — и губы еле разомкнул.              — Значит, выбрал пташку повыше, — печально рассмеялся Ли. — Дай бог, чтоб была ему не по зубам.              Аркуда вобрал в ноздри воздух, согретый всеобщим гневом, и вылетел прочь.              — Стой, бедовая голова! — Скора бросился вслед за Аркудой.              Тут же потянулись остальные, за ними улизнула Ёра.              Йетер вместе с подмогой бросился к покоям жданых и непрошенных гостей. Аркуда, в десяток шагов одолев галерею, взметнулся по лестнице так быстро, как не положено двигаться тяжелым костям.              Дверь в покои княжича распахнулась — Аркуда и Скора ввалились внутрь, снося тяжелую дверь и запинаясь о горшки.              Взбитые перины таили тепло — людское и нечеловеческое.              Травы, разметанные по полу, облетали сухими листьями, наполняли морозный зимний ветер отголосками лета. Развороченные стопки книг смешались с порванными тканями, осколками слюды и проникшим в комнату снегом.              Разбитое окно зияло утягивающей, бесконечно-черной рытвиной — тахта, стоящая подле него, была покрытая темно-вязкой кровью. И кровь же стекала по сколотой слюде.              Покои мрачнели, наполнялись протяжными тенями и навьюженным пухом.              Пусто.              И нет ни души.       ____________________              Хан разомкнул веки, слипшиеся от зимней тьмы, но не увидал ничего. Плотная ткань, обернутая вокруг его головы, поокрут тела и ног, скрывала его от скрипящего ветра. Руки Хана касались мягкой длинной шерсти.              Нечто теплое, мягкое и живое утапливало в себе. Оно шевелилось, куда-то бежало и громко дышало.              Хан опустил голову на спину неведомого существа. Прислушался к биению крови, вдохнул запах сухой яблоневой листвы и понял то, что всегда знал. Он пропустил руки сквозь космы шерсти. Провел ладонями по чудовищной спине, не торопясь и почти касаясь пальцами кожи.              Ветер сорвал ткань с головы Хана, и свет уставшей фарфоровой луны осветил черную лисью шерсть. Хан, осмелившись, взглянул на чудище, мощными лапами взбивающее снежное покрывало.              Белые кисточки на концах острых ушей, влажный черный нос с точкой лунного отблеска. Гигантская пасть, чуть приоткрытая и сверкающая рядом острых клыков.              Черный лис нес Хана на спине. Заметал глубокие следы взмахом хвоста. Взмывал над землей больше, чем на шесть аршинов.              И ростом лис с косую сажень. И сливался он с каждой тенью.              Луна в последний раз блеснула над полем, а после скрылась за чащей ветвей. Лес опустился, накренился, заскрипел так, как положено настоящей ночи.              Хан вжался в лиса. Обнял, как мог, его широкую спину. Почувствовал теплую влагу на кончиках пальцев — кровь.              И захотелось лить слезы — они скатились по щеке, застыли осколком льда.              Хан взобрался ближе к голове, обнял лиса за шею. Приблизился к его точеному уху.              — Милый мой. Мой любый, мой славный. Куда ж ты меня несешь? Куда ты себя гонишь? Я чувствую твою боль. Я о твоей боли знаю. Коли так боишься, давай спрячемся в дебрь. Только прошу, не мучай себя больше. Остановись. Дай взглянуть на рану.              Лис мотнул головой.              Хан сполз на его спину, уткнулся лбом в черную холку. Он дышал, и верил, и ждал.              Вдруг бег прекратился. Лис замер, спрятавшись под осколком склона. Осел под елью, позволяя Хану спуститься.              Хан в одной лишь исподней рубахе, обернутой красным полотном, и в портянках из плотной шерсти. Как заснул вчера, так и уволокли его по зимнему лесу.              Ступая по рыхлому, хрусткому снегу, Хан подошел к распахнутой пасти и коснулся ладонью лисьего носа. Сделалось холодно без чужого тепла.              Лис склонил голову.              — Зачем ты меня унес? — Хан прикрыл глаза. Коснулся лбом поникшей лисьей головы, опустил ладони на морду, положив их побок от ушей, пригладив, приласкав.              Шерсть под ладонями вдруг стала короче. Снежное серебро зашелестело.              Хан открыл глаза и понял, что смотрит на Минхо. Что руки лежат на его щеках, что лоб прильнул ко лбу его.              И лис, обернувшийся нагим человеком, сплавился в единую сталь с ночными тенями. Исчез, будто его не бывало. Остался один лишь Минхо.              — Что ж ты, глупец! — Хан накинул на него плотный красный лен. Он обнял Минхо, пытаясь греть своими объятиями, да только Минхо не дрожал.              — Не злись, — Минхо поцеловал его в лоб и словно улыбнулся. — Не злись, душа моя, а лучше слушай.              — Буду слушать, коли ты хоть слово мне скажешь, — Хан провел рукой по его волосам, скользнул за ухо, и Минхо сощурился, ластясь к его рукам.              — Не посол я никакой, и спутники мои — не слуги, а други мои. Нечисть.              — Ты б мне лучше сказывал, что солнце восходит на востоке и заходит на западе. И без тебя ведаю. Что глядишь так, а, душенька? Кто ж посольством без караванов ходит? Кто ж в послы колдунов берет? И друга я твоего видел — как он Голкин меч пожрал, как он тебе обещался прогнать от меня плохие сны. Понял, что нечисто все это. Я в своих мыслях уверен не был, решил отца ждать, да только раньше его приезда ты душой моей сделался.              — Что ж ты молчал? — Минхо сжал его плечи.              — Побоялся, что расскажу тебе о своем знание, а ты, испугавшись, сбежишь. И не спорь, убег бы.              — Да и не стану. Только без тебя не ушел бы. И вон, смотри, где мы. Настоящий посол пришел в Горн. Я ночью видел лошадей у ворот, надо было бежать. Да только после того, как тебя исцелили от кошмарных снов, сколько ни пытайся, ты все спишь беспробудно. И я не смог тебя оставить, — Минхо понизил голос, положил свои руки на хановы щеки. — Прости меня, — поцеловал его промеж хмурых бровей. — Прости, — коснулся поцелуем обветренных губ.              — К чему мне твои извинения? Быть может, я хотел с тобою уйти? Да только ж ты меня не спросил.              — Сейчас спрошу. А коль откажешься, там уж порешим, как дальше быть. Но не смогу я здесь остаться.              — И я не смогу, душенька, — Хан слабо улыбнулся. — Не смогу смириться с презрением. И не чувствую я себя здесь своим, потому что меня за чужого держат. Пусть мне сотни скажут, как я им люб, но один молвит, что я ему ненавистен, — и вся любовь без толку. Не смогу я бороться с теми, кто со мной не согласен. Не смогу я их злые языки удержать. Я боюсь такой жизни. Боюсь, что никогда не буду принят этими людьми. А я хочу… Я хочу быть с ними единым. Не хочу отличаться и быть иным. Но я знаю, что этого никогда не случится. Чтобы получать их любовь, надо вечно творить благие дела. Да только ж, если я сделаю все хорошее, что мог, разве полюбят они меня?              — Как утешить твое горе? Хочешь, я изничтожу всех, кто молвит что-то против тебя? Мне не трудно.              — Не трогай людей. Блаженные создания, и умы их тоже блаженны.              — Ты не хочешь покидать этих земель, я же вижу.              — Я не хочу покидать тех, кто мне дорог. Как я оставлю Ёру? Что будет с князем, узнай он об этом?              — А что будет с тобой?              Послышались людские голоса. Минхо затих.              — Я уйду. Я уйду и буду жалеть об этом, но останусь при своем.              — Вон они! — послышался чей-то вопль.              Со снежистых склонов повалили люди, заполонив ущелье. Хан увидел Аркуду и Скору, и служников их. Йетер увидал Хана.              — Отдай княжича и убирайся восвояси, — прогромыхал Скора.              — Да что ты с ним лясы точишь! — Аркуда, сжав покрепче меч, бросился вперед.              Минхо сделал быстрый шаг ему навстречу. Красный лен поднялся вихрем, и Хан, бросившийся вслед за Минхо, успел поймать лишь тканевый обрез.              Аркуда занес меч, бросившись на Минхо, да только Минхо ловко юркнул в сторону. И вон уж лапы его заскользили по снегу, и пасть его раскрылась так широко, что могла поглотить луну.              Хан шагнул назад. Дрожь пустила волны под кожей.              Он увидел рану, успевшую затянуться. Лишь печеная кровь все еще сбивала шерсть в клочья.              Лис зарычал, лапой отбросил от себя Аркуду.              — Копья! — скомандовал Скора, и его служники вмиг метнули черенки.              Стальные наконечники прорезали воздух.              Лис отбросил их в сторону, лишь одно копье угодило ему в косматый бок. Лис вырвал его лапой, и хлынула кровь, и растопила своим жаром снег.              Аркуда, оправившись, снова бросился к лису — когтистая лапа разодрала его спину.              — Минхо, уйдем! — Хан бросился к нему, утопая по бедра в снегу. — Не трожь их! Уйдем!              Лис, ощетинившись, развернулся спиной к Скоре и сжал зубы, впившись в княжеское исподнее. Хан, извернувшись, по шее заполз на лисью спину.              — Бей его, княжича тащит! — Скора пустил стражников жестом, и те хлынули к лису.              Длинные лапы впились в снежную землю — лис перепрыгнул овраг, а после скренился.              Раненый бок вновь излился кровью.              Послышался грохот в кустах, и в расщелину по снежному уступу скатилась босая Ёра, а вслед за ней — нечто бледно-серое, измученное и напоминающее покрытую куриной кожей корягу.              Ёра бросилась к лису.              Черные пустые глаза уставились на нее. Кожа, пойманная в венозную сеть, в трупную паутину, заскользила вдоль костей.              — Упырь! — крикнул кто-то из служников.              И Хан, обернувшись на их крики, признал в нечисти мертвого Голку.              Укусила его упыриха, обратила в себе подобное. И кошмары все хановы напрасны, ведь самый главный страх — наяву.              Голка бросился на Ёру.              Лис склонил голову, и девочка впилась руками в шерсть на его шее. Хан помог ей забраться.              Копья вновь полетели в лиса. Он метнулся в сторону, избегая упырьих зубов.              — Ёра, где ж ты его нашла? — Хан держал девочку под руку, не давая ей упасть вниз.              Голка взглянул своими индевелыми глазами на Хана. Замер.              Раскрыл зубасто-червивую пасть так широко, что подбородок коснулся грудины да затылок коснулся лопаток. И длинный сухой язык вырвался из его глотки.              Голкины челюсти хрустнули. Глаза закружились в глазницах, голова повернулась по-совьи и уставилась на Скору.              Все затихло.              Голка бросился на воеводу — лисьи лапы взметнули снег, унося Ёру и княжича прочь.              — Вернись! — Хан впился пальцами в лисью шерсть. — Он их всех раздерет, вернись сейчас же!              Лис не слушал, уклоняясь от выкриков Хана. И Хан коснулся его раненого бока, и вновь ощутил липкость крови.              Не мог он заставить его вернуться.              Хан затих. Вслушался.              Лес хрустел, бурчал, трепетал и гнулся. Все гудело, ревело и плакало. Зимние птицы, разбуженные нечистью, взмывали над лесом черной тучей. Загораживали луну.              Глубокая ночь — и дна ее не видно.              Ветер стонал, извиваясь промеж стволов. Его вихри хлестали сугробы. Снег вспархивал, поднимаясь с земли и серебрясь редкими лучами луны.              Все падало в небо, текло обратно в него. И чернота небосклона увлекала за собой, утягивала жалкие скрежещущие шепотки сосен, перехрустывания склонившихся берез, остатки человеческих криков.              И в жилах стыла кровь, и кровь согревала морозы.              Лис вышел из леса.              Прошел вдоль реки до самого поля.              Сухостой вздымался над сугробами, черно-серыми когтистыми лапами тянулся к покоцанному небу.              Лис остановился у берега, и Хан свалился с его спины, падая в снег. Ёра с осторожностью спустилась к нему.              И тут Лис обернулся Минхо, укутался в красный лен.              Минхо протянул Хану руку, но тот не коснулся его ладони.              — Я хочу вернуться назад, — глухо произнес Хан. — Хочу вернуться с тобой.              — Я говорил, что не могу, — Минхо сел на землю рядом с ним. — Пожалуйста, позволь мне снова тебя согреть. Ты замерзнешь. Я не люблю, когда тебе холодно. И ты не любишь мороз, а здесь бесконечные зимы. И даже тогда, когда лето орошает поля теплыми дождями и горячим солнцем, здесь бывает до нестерпимого холодно.              — Ты не вернешься со мной, — проговорил Хан и протянул руки к Минхо. Тот склонился над ним, подтянул Хана, укладывая его голову на свои колени. — А я не вернусь без тебя. Куда ты держишь свой путь?              — Куда глаза глядят, а зрят они много и видят немало.              Минхо наклонился, поцеловал Хана в лоб. Ёра села на снег подле них. Снег был колко-холодным, и Ёре было тепло. Она гордилась собой. Она сбежала и отыскала Голку, она привела Голку на помощь.              — Век мне не выпросить прощения у богов, — тихо произнес Хан. — И даже душе моей не выпросить прощения у отца моего, у князя.              Минхо опустил ладонь на его лоб.              Рассвет расчертил небо золотисто-багряной нитью. У русла замерзшей реки показались четыре тени. Вслед за ними, точно на привязи, — еще две. Тени приблизились, увеличились.              Кони взрыхлили копытами снег, тени спешились.              Шестеро коней, четверо всадников.              — О, и маленькая немко с вами увязалась, — Чанбин подошел к Ёре, поднял ее на руки, кутая в плотный плащ. — Берем немко, а, Минхо?              — Зови ее по имени, — Хан поднялся со снега. В легких першила буря. — Ёра, так ее звать. Имя на то и дано.              Сынмин что-то выискал в поклаже, вытянул ткани из плотных мешков. Чонин и Хенджин тут же подлетели к Хану, начали одевать его, волосы приглаживать. Кутать в ткани, путать в рукавах.              — Прав ты, с именем не шутят, — Чанбин рассмеялся, взобрался на коня, усаживая Ёру в седле напротив себя. — Коли так, тебя-то как звать?              — Хан.              Всадники взобрались на коней, подмяли седые снега. Путь их лежал по руслу знакомой реки.              — И не будет пути назад, — Минхо обнял Хана, склонившись подбородком к его плечу.              — Но там все горит и тлеет. А ты уж назвал меня своею душой.              Они взобрались на оставленных им коней. Пришпорили, нагоняя ушедших дальше.              Русло, петляя, плутая и извиваясь, вело на запад. Рассвет зардевался розовой вишней, лип к горизонту неровно и зыбко.              Длинные тени тянулись вперед, и в спины пылал восток.       ____________________              Весна оттаяла. Воды Блазни разлились, почти затопив мосты.              Летавец выискивал сладкое горе, болотницы ждали летних проказ, леший стерег овраги и горы.              Князь, исхудавший и поседевший, въехал в Горн на уставшем коне.              Все ворота пред ним отворили.              — Где мой сын? Где ваш княжич любимый?              Пропал, как не бывало.              — Где учитель и наставник мой Гавран?              Натворил он дел неладных, опосля помер в порубе.              — Где друзья мои верные, Аркуда и Скора?              Простились с душами, пытаясь княжича отыскать.              — А что же дети их, Ослопка и Йетер?              Окручились да живут ладно.              — Жил бы и княжич так, вот было бы мне утешенье.              И отправился князь к варгану, и спросил у богов ответа. Те сказали ему, что княжич — в тревоге и в счастье, в редком горе и в частой радости, да только не воротится он уже никогда.              И заплакал старый князь, и поседел белее собственных седин. Лег на варганную траву, глаза прикрыл. Подумал о сыне, о своем и чужом, — улыбнулся. Да так и не поднялся больше.              Не вернулся князь, а на следующий день пришли люди с крестами на серебряных цепях.              Землю окрестили, Блазнь освятили.              Да только варган по-прежнему скрыт в лесах, таящих божков и нечисть. И не забыть о них, не откреститься.              И сколько б нового ни пришло, сколько б лет ни минуло, все сказки — на старый лад. А в сказках правду говорят.              В них — княжич, чудной и мудрый, бежал из княжества своего вместе с лисом. Заснул на весеннем поле, попался в солнечные сети и сам стал осколком пшеничного солнца.              Вместе бродят сын полуденный и душа лисья, а хранят их старые боги.