метель убивает цветы

разреши мне побыть твоей тенью

до того как птицы улетят

разреши мне убить понедельник

и всех долбоёбов, что тебя хотят.

моя порезанная королева

я готов пожертвовать собой

нахуя мне жалость этих однодневок,

если только ты можешь понять мою боль?

на кухне приглушённый свет, который слегка лишь подсвечивал их бледные лица и тёмные кудри, которые выводили под блеском свои узоры. большая луна даже временно скрылась за облаками, словно оставляя пару наедине. есть только они, их тёплые руки, тёмная татуировка на одной руке и этот сложный разговор. разговор, который казалось, решит все недопонимания или загонит их в ещё большее смятение. глеб просто устал. просто подкошен человеком, в котором он души не чаял. серафим просто истерзан. просто сидит здесь на полу, весь в ранах: моральных и физических. просто потеряны. просто использованы, как одноразки со сладким привкусом ванили и темного шоколада. просто пусто. все так просто, но оно давит сильнее, не давая выбираться из этого омута. тоскующее чувство будто выкручивало по ниточке из викторова, задевая очередные незажившие раны, кровоточащие где-то далеко-далеко. неужели он всё это заслужил? он знает, что такое влюбленность: это сон без кошмаров, нежные поцелуи, круглые сутки волшебного настроения, позабытые дела, свет впереди тоннеля и зарядка по утрам. он знает, что такое любовь: это сладкая дрожь по всему телу от простого прикосновения, беспрерывные телефонные звонки и смски, состояние уверенности в себе, растрепанные волосы по утрам, голос, от которого по всему телу мурашки. он знает, что такое разлука: это боль, которая постепенно начинает затмевать смысл жизни, кофе вперемешку с коньяком и снотворным, слезы в подушку, вечно опухшие глаза, это желание поселиться на необитаемом острове. любовь к себе и ненависть к воспоминаниям. он знает, что такое одиночество: это разбросанные в беспорядке вещи, безумно — философские записи в дневнике, свеча с полуистлевшим фитилем, надкусанный кусочек шоколада, без перерыва работающий телевизор и чувство холода внутри. он знает, что такое ненависть: это невероятная работоспособность, какие-то слишком умные книжки, аккуратные татуировки и новая прическа, бесконечные прогулки и разговоры с самим собой на сугубо отвлеченные темы и желание отомстить. он знает, что такое воспоминания: это заброшенные в дальний угол фотографии, стертый номер телефона, легкая раздражительность, циничная улыбка при встрече и уже никому не нужный вопрос: «как дела?» новое выступление — новый шанс выплеснуть все эмоции. шанс на спокойную жизнь, на тихие ночи и умиротворение. только вот в этот раз все не так. в этот раз слезы коснулись щек, что не могло ускользнуть от серафима, который и без того за чужое состояние беспокоится. нужно просто пережить это. просто...принять, что чувства есть. признать. признаться. но как тогда объяснить то чувство, когда тебя ломает изнутри после ссоры с человеком. когда ты смотришь на экран телефона и ждёшь сообщения, в надежде, что это не конец, что можно ещё всё изменить. просто привычка? нет, всего этого нельзя допускать. нельзя, чтобы между ними были недоговоренности, как раньше. глеб понимает, что сидорин искренне волнуется. он привык к вопросам поздней ночью о том, все ли хорошо и не нужно ли ему примчаться. нет, фим, не нужно. но сегодня..побудь рядом. — спасибо за то, что приехал. я..не знаю, что со мной сегодня. хочет забыть момент, когда всхлипы заполняли коридор. забыть, как дрожащими руками чужой номер набирал. глеб сидит на подоконнике и тихо отвечает, пока за окном суета ночного города и не думает утихать. взгляд не смел подняться и взглянуть на кудрявую макушку. страшно. собственные глаза, схожие с рассветом в тёплый летний день. его глаза померкли уже давно, но с появлением чужих они снова засверкали. у серафима такие же темные, но викторов всегда видел их в другом оттенке. фиолетовые глаза, которые, может, спасли его жизнь. они напоминали ему многое: вкусные ягоды, которые красили руки, язык и вообще все, что только их касалось. раскаты молний ночью, когда фиолетовый контрастировал с тёмным небом и сиял ярче всего. цветы в саду в деревне, которые так приятно пахнут. запустив чуть дрожащую ладонь в его волосы, глеб снова молчит и пытается решиться на больший разговор. но они кажется и без слов понимают чувства друг друга, как только все переживания были высказаны. это ведь личное. трепещущие в груди сердца забились с новой силой, когда словно почувствовали родственную душу. эти хоть и мимолетные, но нежные прикосновения. а сейчас они трепетно хранят тепло в ладонях. и это кажется правильным. это кажется необходимым. но ведь они никогда не были по-настоящему близки? редкие встречи, скупые перебрасывания фразами — идеальная картина вежливой холодности. и оно же слепо пропускало хищные изучающие взгляды, прощупывающие колкие фразы, полунамеки, что переплетались многослойно между ними. оба — гении недомолвок и полумер, наслаждающиеся добровольной изоляцией одиночества и тянущиеся друг к другу с одинаковым социальным голодом. однако все таки стоит внести некую ясность в их… отношения. — иди ко мне. глеб, раскрыв руки для объятий, едва заметно улыбается уголками губ. хочется зайти за край в этот раз. быть немного ближе. и серафим первый пересекает эту черту. ー глеб, я действительно волнуюсь за тебя в последнее время. не подумай об этом ничего такого.. тихо говорит сидорин, прижимая и прижимаясь телом к другу. почти другу. — просто люблю тебя. «люблю». такая изъезженная фраза, смысл которой годами стирается все сильнее и сильнее, но это по-прежнему самое нежное слово на планете. через него можно передать свои чувства, которые хранишь в скромном уголочке сердца. с этими же словами серафим отпускает всю боль, обиды и прошлое. есть ведь только он и глеб, даже если будет им отвергнут. пора перевернуть страничку и посмотреть вперёд, где есть пустые страницы и их нужно заполнить. тонкие пальцы викторова аккуратно коснулись спины, следом шеи и опять волос, забираясь в них и расчёсывая мягкие пряди. он так любит его волосы, которые на солнце буквально светились и переливались. он так любит его глаза и улыбку. его руки на своём теле и волосах он тоже очень любил, потому что эти прикосновения были нежнее чьих-либо. он безумно очарован. и хватит бегать от этих мыслей. особенно, если сейчас серафим признался. тепло. и не только от этих объятий. на душе, наконец, тепло. наверное, такого тепла глеб долго не чувствовал. забыл, какое оно. но действительно грело так сильно, что уходить не хотелось. хотелось всегда быть рядом с этим солнцем, что светит ему и по сей день. но страх того, что жизнь и отношения снова пойдëт тем же чередом, что и раньше – очень знакомое чувство, очень хороший его друг. хотя, если бояться всего этого, то дальше не пройти. если не справляться с этим, не плевать на боль, не разрешать себе чувствовать что-то, то ты скорее умрёшь, чем выдержишь. только вот, похоже, сейчас он просто хочет быть в чужих объятиях. этого хватит. как бы сильно не хотелось, глеб думал, что они абсолютно разные. разные настолько, что здесь даже метод противоположности притягиваются не работает. не работает только потому, что они не хотели бы, но если захочет один, второй будет против и так по кругу. эта бесконечность, которая не даëт нормально действовать, не даёт даже думать вовремя. но он все таки ошибся. у них получилось. получилось? реальность не доходила, точнее, не все ее осознание. будет ли он счастлив с серафимом? сможет отдать все свои чувства, не скрывая их, прикрывая шуткой. сможет любить без ограничений, сможет напрямую говорить о своей любви, а потом слушать о ней же. теперь они оба не бояться быть так близко к друг другу, что можно будет уловить каждый звук, каждую мурашку по коже и любое движение. глеб проводит носом по чужой шее, а после и по скулам. с каждым таким тёплым словом в его душе разгорается все больший огонь. из маленького пламя сидорин сейчас устроил целый пожар, так ещё и дров подкидывает, когда отстраняется на пару сантиметров и касается губами собственных. осторожно. нежно. полюбить. полюбили. смогли.