метель убивает цветы

я не нуждаюсь в ком-то другом,

но никто не говорил нам, что будет легко

делить победы с пустотой, обнимая бокал — эта рана слишком глубока.

мы друг для друга будем лишь дырками в голове

через пару минут или через тысячу лет

один вечер любви в обмен на бесконечный страх — позволь мне остаться песком на твоих костях.

одиннадцать вечера. слишком рано для того, чтобы спать и слишком поздно для того, чтобы рвать куда-то. — ...неважно, короче. я закончил с делами на сегодня. поэтому весь твой. — так ты важный дядя оказывается, глеб. или как тебе удобнее? лыбится саша, не думая уже о том, кто перед ним. да пусть хоть шишка на весь мир. сейчас эта шишка стоит рядом с машиной, с бутылкой виски в одной руке и не пытается что-то даже сделать, пригрозить или пойти в атаку. ждет, наверное, когда саша первый слабость проявит? привык уже везде видеть блядский подвох. везде. даже в простом предложении выпить после удачного выступления. значит, что пока подозревать его не за чем. или у кудрявого слишком хорошая история, которую он подделал. ладно, это узнается только со временем. когда всплывут подводные камни, когда части истории начнут размываться и он сам уже будет не так уверен в ней. это же обычное дело, когда люди наебываются. они не могут держать в голове одно и тоже. история будет меняться, какие-то детали станут другими, а какие-то вовсе пропадут. и друга не будет, а на его место встанет папа, дед, да хоть бабушка. — просто считай, что я очень важный без этих глупых приставок. деньги, деньги, деньги. грязные, грязные, грязные. люди могут управлять только своей жизнью, но очень часто лезут не туда, куда нужно. хотят заполучить то, что запрещено и помечено красным. хотят всего и сразу. если при деньгах — то труда это не составит. если нет — то крутись сам. изворачивайся, лезь в каждый угол, крутись, где можешь. в мире больше нет принципа доброты. обычное спасибо в карман не положишь — платишь натурой. душой. кто на что способен. — пойдем, шишка. бутылку свою не забудь. другие же всегда говорили, что самое важное — придумать одну историю на каждого человека. не стоит выдумывать чего-то нового, чего-то очень необычного и даже дикого. простая история простого человека. записать на листочке и выучить как стишок в начальных классах. нужно думать на несколько шагов вперед, держа в голове закрепленные знания. но каждый же может не ошибаться, а именно проебываться. потому что тяжело. сколько не заливай себя алкоголем, пытаясь забыться в собственной боли, всё равно не поможет. ничего не поможет и саша это прекрасно понимает. а как же музыка? а от неё только тяжелее, ведь творчество режет больно очень. в жизни ничего не изменилось. стало только хуже. поэтому разделяет бутылку только с самим собой. не иначе. и в комнате как-то весь пол в стекляшках был, даже сил элементарных не было, чтобы их убрать. тоска забирает всю энергию. саморазрушение убивает желание. ясюкевич просто не дает себе жить. он так хочет показать себя сильным человеком, который выдержит любой плохой момент из жизни и сможет правильно всё сделать, но в один момент всё равно же вылиться всё может? да ещё и не как обычно в пустоту, самому себе, а кому-то придётся терпеть слёзы, успокаивать пытаться, но когда это случится — неизвестно. саше хотелось бы, чтобы никогда. чтобы никто в жизни не увидел его со слабой стороны. пусть слушают музыку. остальное — неважно. пусть глеб просто..неважно. в рот он ебал своё желание поговорить с кем-то, тупую искренность, держит в голове мысль, что если расскажет слишком много — никто всё равно не узнает. его плавит до такой степени, когда глеб идет впереди него, что он застывает на месте, как идиот, даже когда тот окликивает, ломаясь между чувством, что давно хотел бы это ощутить, и между тем, что нельзя себе позволять этому поддаваться. слишком давит на ещё оставшееся внутри чувство вины, которое тот пытался в себе заглушать всеми способами. был бы сильнее, может быть, ещё бы оттолкнул все от себя, но сдаётся. кто же знал, что он сломается.

мы прибиты гвоздями к миру, что не заслужили

просто сумма ошибок и порванных сухожилий —

всё как-то по-другому, всё как-то странно и грубо

и мою сталь снова пробивают твои губы.

твои...

три часа ночи. просто хуево. без любых аргументов и мыслей. у саши мигнул стоп. красный. ярким цветом в мыслях мелькает. с чего он взял, что викторов возьмётся за собственные страдания? что будет рядом? что это все — не история одной песни, которая закончилась грустными клавишами? он не знает ответов. но знает, что выдыхает шумно и прерывисто, когда дрожащая рука ставит стакан, а после ладонью лицо закрывает. — а знаешь, из-за чего я музыку начал писать? бутылка почти допита. викторов, находясь в достаточно адекватном состоянии, лишь бровь вскидывает вопросительно, не отводя взгляда от ясюкевича. — из-за боли. хотел заглушить всю гниль внутри, ведь думал, что из-за безысходности умру..думал, что там все как в книжках и сериалах. что это так круто — когда толпы кричат. когда люди радуются. что это так ново и, блять, мне станет лучше. ком в горле. неприятно говорить. колко говорить те вещи, которые глеб и сам чудесно понимает. он ведь опытнее во всех планах. — на деле ведь иначе оказалось. тут же просто..еще больнее. с каждой ебаной строчкой. с каждой ебаной кассетой. забавно даже, в какой же я яме оказался. смеётся он, знатно уже опьянев. пальцы запускает в волосы у лица, чтобы убрать их и зачесать назад. были бы они длиннее, то прикрыли бы пустой взгляд нежных глаз. — я устал просыпаться от тревоги. тема музыки почему-то очень острая и неприятная. это было так давно, почему он ещё не отпустил? почему думал тогда, что попадя в эту сферу сможет отпустить? —..тревоги, которая просто в секунду может перерасти в дикий страх. миллионы мыслей в голове, которые не дают спать. и саша не может сфокусироваться на одной, будто еще секунда и он клянётся, что все самое ужасное выльется. может, его место и не здесь совсем? а где-то… в другом месте, где вершится правосудие. полная противоположность его дела. он задумался об этом в тот момент, когда горечь утраты накрывала его с головой и он был готов пойти на любые крайности, чтобы заглушить эту ноющую боль в груди. но спасение вдруг начало проходить совсем не в музыке, а рядом с глебом. во время встреч с ним уже и не чувствуется та боль и пустота, которыми он живет. возможно, вообще живет только из-за этих чувств. боль помогает ему понимать, что он все ещё здесь. все ещё чувствует и может глазами мир разглядывать. а пустота всегда идёт рядом с болью. — я больше не могу так, если честно. уехал бы, да опять..бред. зачем ясюкевич начал разговор о боли? зачем начал разговор о себе? высказаться? что он хочет этим показать? викторов задумывается — просто ли это сюжет для пробела в истории или реальная грязь, что обволакивает себя. был бы трезвым, то догадался сразу. но сейчас таких условий нет. — все в музыке совсем иначе. есть только бездумный реп, который крутиться только на теме своей ахуенности. как глеб и думал — на то, чтобы углубиться во что-то душевное, тонкое и хрупкое, нужно обязательно пройти через собственное разрушение. а потом попытаться собраться, пока кровь от осколков стекает по рукам. — мы с тобой другие вещи делаем. ощущение, что даже пункт отдельный есть, чтобы начать писать — быть с травмой. если да — прекрасно, вперед за строки. если ее нет — всего хорошего. да и в жизни все не лучше. просто так не берут лезвия в руки. просто так не ищут таблетки или бессмысленные дороги. — найти причины, чтобы выйти из этого. нет смысла страдать, если у тебя нет смысла жить. пытается тему отвести, чтобы ясюкевича не поплавило совсем. или чтобы он не ушел в себя полностью, как только он уедет. на это тоже есть история — только совсем совсем лживая. оригинальная намного хуже и лежит она на глубине души вместе с внутренним ребенком. даже там черти водятся. — ни во что больше не верю. ни в одну причину. саша кончиком пальца водит по стеклу, случайно задевая стакан рукой, когда та снова трясется. тот катается по столешнице и падает на пол, разбиваясь. в квартире неожиданно воцарила тишина, которой не должно было быть. напряжённое молчание накаляло атмосферу, лишь быстрый стук сердца из-за алкоголя отзывался где-то в груди, придавая ещё более неприятные чувства, которые он так ненавидел. сам же начал эту тему и сам наткнулся на то, о чем не хотел болтать больше всего. но если он хочет узнать больше, то придётся идти на жертвы. но та ли это жертва? стоило разве рассказывать настолько личное, чтобы получилось личное в ответ? это же не работает даже, но он сам с чего-то решил, что получится все. а получилось только в очередной раз унизить себя. осколки вдруг вызывают улыбку у саши. наверное, тоже самое постоянно происходит и с его душой. она такая же хрупкая и нетронутая, как и этот ебучий стакан для виски. — посуда на счастье бьется. вырывается у него вместе со смехом, но поплавило его очень сильно. буквально через мгновение он уже всхлипывает, собирая стекло с пола руками. ответ саши томительными отголосками отражался в памяти, не желая выходить из головы. но разбитый бокал будто специально вытаскивает его из этого болота. он совсем поплыл с этой темы. но зачем тогда начал ее? пьяный бред? да, лучше бы это было хорошим знаком, а не просто потерей посуды. с чего вообще люди решили, что посуда бьется на счастье? это просто разбитая вещь, которую в большинстве случаев даже склеить нельзя. вот дурак. а предупреждал ведь, что и пить не умеет, и как много выпьет все его чувства верх берут. он становится гипер чувствительным и не думает о том, что сейчас стоило бы сдержать слёзы или свою нежность. просто алкоголь отключает все разумное и мыслящее. но все таки каким же жалким он себя чувствует. сидит, пытается в руки себя взять. глаза поднимать не хочет, чтобы не увидеть это огорчение в чужом взгляде и осуждение. такой взрослый серьёзный парень, а ноет как девчонка. это позор. никому не давал видеть это, а сейчас все произошло случайно и слишком быстро. смерть внутри. убийство старого себя. возможно, это было осознанно. а может быть, на то вынудили обстоятельства. не все хотят рано взрослеть. не все хотят рано понимать серьёзные вещи из-за горького опыта. почему-то глебу странно осознавать то, что от потери себя в омуте у него не было таких чувств, как у саши — поставить цель, решить проблему музыкой, не разочаровать. в момент, когда скручивал петлю руками дрожащими, не было ничего, кроме как неосознанности своих действий. может быть жалеет, что сделал это и сейчас находится не в том месте, где хотелось бы. но вдруг все было бы по-другому и жизнь закончилась вовсе? удары могли быть спасением. конец мог бы стать началом. но нет смысла размышлять на ту тему, у которой уже есть итог. это тоже самое, что пить со стакана без дна. бесполезно, но, признаться честно, самообманчиво. в своих мыслях каждый сам себе художник — сам думает сюжеты, сам рисует их и тем самым воплощает. а в реальности ничего такого нет. живешь так, как говорят. проходишь через то, что тебе подкидывают. умираешь так, будто никто и не вспоминал. все как по шаблону — серо. а кто-то может быть и художник в реальности. но чем такое кончается? —…считай я поклялся, что кого-то другого спасу, если не себя. возможно, я был бы сейчас счастлив, если бы не моя тупость и страх. хочу избавиться от этих чувств мерзких. все должно быть по-другому. это не моя история. голос ясюкевича стал тише и сам он будто в размерах уменьшился. тот самый мальчик, который в душе сидит? мечтает писать нежные песни о истории любви, где все хорошо? это тот самый мальчик, которому постоянно снятся кошмары и сон его беспокойный? да, это он. глупый, юный мальчик. — порежешься, саш. викторов сам с места спускается, подбирая осколки на его стороне. благо, не рассыпался на мелкие-мелкие частицы, как человеческая душа. такие осколки еще можно собрать. такое можно склеить. некоторые люди сами бьют себя и свое будущее, а потом пытаются все собрать. но руки уже в крови и они режут их еще сильнее, надеясь хотя бы на что-то хорошее. но это — только начало их конца. чужой голос подрагивал, а глаза, что ранее бегали по углам, будто стараясь найти точку опоры и еще стекла, теперь обращены в тупую пустоту. иногда и на его профиль, иногда на скрытое за волосами лицо. и что делать? викторов то с людьми не так часто говорил, как с ним, а тут саша. саша, который требует внимания, как брошенный котенок на холодной улице в феврале. поддержать? но ведь слова раньше никогда не находились. умел бы он слышать людей и идти на переговоры для общего решения..было бы лучше. проще. легче. оставить? звучит просто не очень хорошо. его тоже оставляли, когда он в истериках бился, задавая только два вопроса — « почему я » и « почему не я». оставляя, когда он больше всего себя ненавидел. ненавидел свою ебучую привязанность, из-за которой сам же страдал. ненавидел все свои прошлые и настощие шрамы, из-за которых постоянно много вопросов у него к себе же. в последний раз, честно. ненавидел обжигать своим холодом, а потом удивляться, почему один. может быть из-за алкоголя чувствуется острая тяга остаться и помочь хочь чем-то. но может быть глеб ошибается в целом и у саши нормально все, а это все — картины мутного сознания? ясюкевич собирает осколки в руку, уже не думая о том, порезался он или нет. все сливается в одну серую массу, в которой не видно ни крови, ни эмоций, ни сожалений. все пустое. складывает разбитый стакан в одну кучу, но краем глаза видит, что глеб тоже опускается со стула и помогает, что-то говорит. но он не слышит. все будто в вакууме и голос его где-то не здесь. слёзы сами наворачиваются на синих глазах, которые сейчас ярче неба и океана. красивые, но пустые. не видят выхода. скатываются по веснушчатому лицу, касаясь поцелуев солнца. глеб долго не мешкается. убедившись, что на полу больше нет осколков, он подползает ближе, одной рукой поворачивая лицо парня к себе. держит за подбородок и в глаза тут же смотрит. правда плачет. наверное, задел слишком чувственную часть собственной души. прошлое для многих очень больная тема, а тут ещё и такие подробности. глеб — не исключение в этом плане. но в его руках сейчас хрупкая душа, которая требует внимания. нежности. помощи. — обязательно спасешь. и спасет тебя кто-то другой. ведет большим пальцем по щеке совсем невесомо и убирает мокрые дорожки с лица, надеясь, что того не потянет еще сильнее. а может быть ему не нужна эта поддержка вовсе и викторов погорячился с тем, что первый руки потянул? — не нужно думать о том, как бы могло быть. это тебя же и губит. мысли – твои самые злейшие враги. ты уже много делаешь для того, чтобы заслужить доверие и уважение многих. страшно осознавать, что сейчас причина чужих слез — именно музыка. то, чем они занимаются вместе. и в какой-то степени он сам.. стыдно? впервые? если бы не глеб рядом, то ясюкевич бы точно в очередную агонию впал. вспоминая о том дне, да и том, что ему нужно было расстаться, чтобы не тянуть себя за петлю дальше, так и не раскрыв всю правду, он готов крушить все вокруг. бросаться кружками, тарелками и самому биться, как посуда. из раз в раз он пытается понять, почему он ничего не сделал с этим. ничего не сделал с собой. неужели есть что-то важнее, чем чья-то жизнь? и что такого он сделал, что его убили внутри? сейчас ему стыдно. ужасно стыдно за то, что сопли распускает. хочет лицо отвернуть, чтобы уж точно темные глаза не увидели этой слабости, но чужие руки касаются мокрого лица. прикосновение ощущается остро, будто глеб вытягивает его из ледяной проруби и заставляет вернуться в сознание. « обязательно спасешь. и спасет тебя кто-то другой. » саша, кажется, слишком громко вздохнул после этих слов. слёзы бегут дорожкой, но их смахивают, заставляя остановиться. глеб не смотрит с осуждением. он поддерживает и сожалеет вместе с ним о том, что произошло. он видит обеспокоенный взгляд вместо злого. чувствует тёплую ладонь на своей щеке и касается ее в ответ, накрывая сверху и скрепляя пальцы. он словно потерялся в глуши и воет о спасении. и спасение пришло. — не смотри на меня, это..это глупо. несправедливость следует за людьми, преследует и в итоге заваливает. нагло. тогда, когда никто не ждет. не стоит надеяться на кого-то, а уж тем более на собственное спасание. люди, они точно такие же, со своими проблемами, — ищут только выгоду. закрыть любимое дело, отвернуться, не думать о том, что будет с людьми? легко. какая выгода от того, что один человек будет спасен, пока ты сам на одно засядешь? никакой. а если это что-то совсем личное, что-то необыкновенно тонкое..шансов нет. как бы грустно не звучало. только сейчас викторов пытается что-то сделать, несмотря на все свои личные заебы. он, наверное, хотя бы немного знает, как с таким состоянием справляться. саша — представления не имеет. потому что саша слабый. и сам себя на этой мысли не раз ловил, когда снова считал бутылки у кровати. от воспоминаний избавиться смог. от себя самого, блять, — нет. перед сном он много раз задавал себе вопрос, действительно ли это все, или просто является миражом в его помутненном сознании. очередная фантазия пьяного вечера, ну, как сегодня, например. но сейчас, когда ясюкевич слышит глеба, касался чужой руки и ощущает его значимость — все сомнения теряли свое место, будто их не существовало вовсе, а вместо них возникало чувство сродни дежавю, тяжело объяснимое ощущение полноты жизни, проходившее так же быстро, как только появлялось.  его образ в собственной голове размывался и теперь правда кажется, что глеб — правда лишь эфемерный призрак его некогда цветущих чувств.  викторов действительно заслуживает целого мира, что не заслужил его. безусловно, он, они оба не без греха. но на личном фоне это теряется. становится блеклой картинкой, что уже мало кого зацепит. да и признаться честно, ясюкевич, кажется, сам на фоне всех обстоятельств теряется. что изменилось от того, что он день изо дня существует, ища цветные краски на черно-белой картине? будь ты поэтом или художником, артистом или писателем, тебя всё равно коснется все самое плохое, ужасное, нудное. даже если ты работаешь с чем-то гораздо серьезным и нестандартным, то не считай себя исключением. самое главное — найти себя в целом. а границ уже нет. эта ночь правда переходит край дозволенного. граница, когда викторову остается только вытирать чужие слезы на нежном лице. самому снова почувствовать это волнение и скорбь. то опустошение от потери и желание не мести, а честности. глеб уже сидит ближе, протягивая вторую руку. одну уже сжали в собственной, заставляя сердце забиться быстрее, а тепло разлиться по телу. из-за алкоголя такой чувствительный, как и саша. — глупо, что ты сейчас отмахиваешься. не смей даже думать о таком, пока я тут. тихо произносит глеб, не ожидая от себя самого такой фразы. в одиночестве легче показать хоть что-то. в обществе всегда ожидаешь насмешки и осуждения, боишься показаться совсем идиотом. но ведь викторов не совсем чужой, если так можно сказать? за весь день, который они провели вместе, можно было считать, что они сблизились. начиная с тех сообщений и заканчивая такими трепетными прикосновениями. — твои чувства сейчас мне важны, саш. грудная клетка сжималась от боли и печали, но эти чувства быстро уходили. на смену им обычно приходили опустошенность и терзающая апатия.  и всё это сидело где-то меж рёбер, доставляя единую масштабную адскую муку. одиночество. предсердия разрушались с каждой секундой, а желудочки продвигали, казалось, не обычную кровь, а сгустки самого сильного яда во вселенной, разъедающего всё сердце. просто устал. просто пусто. все так легко, но оно давит сильнее, не давая выбираться из этого омута. тоскующее чувство будто выкручивало по ниточке из него, задевая очередные незажившие раны, кровоточащие где-то далеко-далеко. неужели он всё это заслужил? он не знает. знает только, что от прикосновений викторова теплее, чем от обогревателя или одеяла зимой. трепетные лучики заботы накрывают с головой, касаясь темных уголков нетронутой души. ладони держат лицо, гладят скулы и вытирают слёзы. такое чувство внутри, будто все так и должно быть. будто в животе наконец оживают бабочки. бьются о стены, желая вылететь. но пока только искры в глазах выдают его чувства. невозможно скрывать уже, что глеб ему ужасно симпатичен. он думал об этом просто как о шутке, когда на концертах обнимал так крепко, но сейчас уже все не кажется таким забавным. а от чего забавно? от того, что это неправильно? что так быть не должно? его чувства ведь точно не поймут. любовь. чувствует ли он ее сейчас? да, причём каждой клеточкой тела. но чувствует ли викторов ее в ответ? как узнать это? вопросы и слова ни к чему, как считает саша. все показывают только действия. действия, которыми руководят чувства. живые, яркие, сильные. это словно спасательный круг, который не дает сейчас пойти на дно. чужое тело давало надежды на то, что ситуация забудется, хотя сам он прекрасно понимал, что такому исходу не быть, как только взгляды снова пересекаются. мучительные рассуждения. неприятные варианты. ясюкевич откладывает это все на дальнюю полку своего сознания, пока может касаться, может понимать, что это не просто фантазия злого кошмара. сожаления будут потом, когда последний солнечный луч будет убит мраком. но сейчас ведь только рассвет. сейчас эти лучи оживают. сейчас ему кажется, что он действительно влюблен. по самые уши. наверное, они уже покраснели от того, что глеб так близко и так нежен. ясюкевич сдвигает брови, рассматривая его лицо, пока тот говорит. поцеловать. поцеловать поцеловать поцеловать прямо сейчас. впиться в губы и притянуть к себе ближе, настолько чтобы расстояния между вовсе не было. он закусывает губы, вздыхая с перебоями. сердце стучит предательски быстро и через каждые несколько ударов останавливается на мгновение, чтобы забиться с новой силой. ещё немного и даже тот услышит, как оно бьется. — пока ты тут. ясюкевич падает головой на плечо друга, закрывая стыдливое лицо. носом упирается в ключицы, а сам готов руками все его тело обвить и упасть без сил. он и сам не понимает уже, мести хочет или справедливости. одна сторона говорит о самой жестокой мести, чтобы жить в страхе. чтобы никто больше не смог причинить боль. другая же, что это неправильно. что злость и обида не должны накрывать с головой. что должна быть только справедливость, а не боль. саша, возможно, осознает, что все проиходящее не вспомнит на утро. да даже если что-то мелькнет, то ничего означать, наверное, не будет? что такого в этом? в том, что уже перечувствовался. слишком. глеб думает, что изначально бы сашу просто так не оставил. он как брошенный котенок на улице холодной или как тонущий, который как раз таки о помощи просит. вот же черт. заставляет ломать все свои принципы, идти на крайности — говорить больше обычного, открываться и позволить высказаться в ответ. такого нельзя допускать. и его всякий раз об этом предупреждали. да и какие еще предупреждения, если глеб сам прекрасно осознает, чем грозит такое сближение? своей же слабостью. а нельзя. невыгодно для себя. но сейчас это другое. что-то совсем личное и тревожное. по виду ясюкевича он совсем не слушает собственные слова. саша как кот потерянный, уличный, который только ласки и ждет. ему много не нужно. прижимается так близко и искренне, заставляя зрачки чужие расшириться, а руки по разным сторонам отвести. к такому глеб не готов вообще. кажется, будто это нереально и происходит не с ним. но саше лучше от этого? тогда может стоит перетерпеть? сначала терпит, потом еще немного..и потом по-новой. просто не хочется прерывать момент. да и врать самому себе тоже не очень. он делает это не ради выгоды, а ради нежного и хрупкого человека рядом. ради его души, такой перебитой. — пока я тут. пусть сидит. ничего плохого не будет. одну руку на его макушку кладет, а другую все так же в стороне держит. не знает, куда деть. не обниматься же с ним сейчас так открыто и резко? — ты доведешь себя. подумай о том, как будет лучше для тебя самого. все таки последний стакан был лишним — на этой мысли ясюкевич хочет отключиться в чужих руках. если бы не алкоголь, то он наверняка бы сейчас так не вжимался в друга рядом. не хотел его тепла так сильно. голову переворачивает и теперь носом тычется в саму шею, первым обвивая руками тело хрупкое. сейчас все кажется как раз наоборот. что тело его сильнее, чем викторова. у самого есть ощущение, что отпустив его - он разобьётся на тысячи и миллионы частей. что собраться больше не сможет. чужие руки макушку поглаживают, темные волосы перебирая. приятно. приятно, что он не бросил. руки не убрал и сделал хоть что-то, чтобы успокоить. но глеб просто проявляет доброжелательность и сочувствие, не стоит путать это с более глубокими чувствами. они есть только у саши, который глупо влюбился в парня со студии. того самого парня, который заставляет его смеяться и резко реагировать на всю язвительность. тот парень, который заставляет его быть лучше. переснимает его привычки и манеры, что ещё глупее. викторов совсем теряется, когда саша липнет ещё сильнее. обвил крепко-крепко, как игрушку по ночам. почему он не может оттолкнуть? почему он мешает этому? взгляд растерянно бегает, пока он о своем думает. может быть, стоило не возвращаться и оставить все на том этапе, когда быстро ушел со студии в тот вечер? не писать на утро, не ломать голову..зачем это все? глеб ведь знал, что все так и кончится. но все равно продолжил работу и согласился даже приехать с сашей. это что-то совсем немыслимое и глупое. он не должен был вестись на свои эмоции — это ведь давно обманчиво. но мозг почему-то выбило совсем. после алкоголя так? нет, последний раз волнение накатывало только в начале. давно привык. эти мысли поглотят его с головы до ног, заставляя кричать и просить о помощи. он конкретно влип. и влип с чертом — ясюкевичем. глупый, глупый. саша же просто хотел быть счастливым, потому и хватался за любую возможность стать живым снова. и сейчас его возможность — это глеб. он становится его спасением. становится тем самым человеком, который может вовремя приехать, вовремя поднять настроение и быть рядом. даже без слов он лечит. просто собой. может, он наконец нашёл своего человека? впервые влюбился, впервые с кем-то так близок. это же все не просто так? не может быть, что судьба свела их сейчас просто так для того, чтобы развести через неделю или следующим утром. пожалуйста, будь рядом. хотя бы сейчас, хотя бы в этот момент останься. любовь — серьезный и одурманивающий наркотик, это и эйфория, и убийство. это зависимость и болезнь. любовь — горящие глаза с блеском. любовь — про спокойствие и уверенность, руки викторова неосознанно из разных сторон тянутся к саше, прижимая его к себе ближе. сидят глупо и уже напрямую обнимаются. иногда нужно чувствовать что-то новое. это не зависимость, поэтому разовая слабость может быть допущена. слабость от чужих рук и надежды на него. а ведь подводить людей плохо. просто омерзительно. чувство вины и долга потом невыносимо до такой степени, что хочется лично дуло к виску приставить, дабы руки других не пачкать кровью. — отдохни от музыки немного. нашу общую я сам доведу. еще и волнуется, как пятиклассник перед любой личностью. нельзя к этому привязываться. просто нельзя и все — обходить стороной, ненавидеть. себя презирать, в какой-то степени. саша привык врать, либо же отшучиваться по поводу своего состояния. говорить, что любые неприятности со временем сами пропадут и все наладится. что белая полоса ещё будет, южный ветер ещё подует. однако сам не верит. не верит в своё «хорошо» в этом «плохо». все плохо. очень плохо. не везёт во всех аспектах жизни, которые напрямую его касаются. часто накрывает зависть, когда видит чужие успехи, счастье и радость за достижения. когда кто-то другой становится лучше, с презрением оглядывая его. «почему не я?» и «почему это всегда я?» сейчас ясюкевич сжимает кулаки, держась за тело своего предмета воздыхания. поджимает губы, чтобы сдержать очередную волну глупости своей и слез таких же жалких, как и он сам. да, он чертовски устал, но какое дело остальным до очередного потенциального больного? никакого. — хорошо. спасибо тебе. улыбается даже, чтобы ничто не выдало его ничтожность и накрывающую с головой тоску. его омут напротив. он заставляет окунаться в него с каждой встречей все сильнее и сильнее. в омут, где есть только темнота и черти, которые готовы полакомиться свежей душой. здесь только неизвестность, которая заставляет пугаться, останавливаться и осторожничать с каждым новым шагом. он не может просто прыгнуть, окунувшись с головой. хотя, до этого момента не много осталось. сойдёт с ума и наступит в темноту, свободно сейчас все вроде хорошо и глеб даже не отталкивает сашу. и тут даже не играет роли алкоголь. скорее желание? желание успокоить и показать, что все нормально. может быть это получилось неосознанно — просто не получается видеть чужие слезы. звучит убедительно. но правда все ещё где-то совсем далеко от него. бродит в тумане со своими иллюзиями, а ты ищешь. людей в жизни викторова действительно много. даже не друзей или знакомых. именно людей. одноразовое знакомство, которое закончится грустной музыкой и кровью на руках. кого еще только не было? были инфантильные бляди, желающие хорошей жизни за чужой счет. были вполне целеустремлённые, которым просто не повезло подсолить важным людям, что были им не по зубам. была и прочая серая масса, которая ничем не отличается. невозможно запомнить всех даже в двух словах. столько всего вокруг, а каких-то теплых чувств никогда никто из них не вызывал. что они могли вызвать, кроме как отвращения или жалости? вот именно, что ничего более. но может быть сам викторов неправильный, раз не мог разглядеть в них ещё что-то? да в прочем, цели в этом не было. все бы кончилось в тот же вечер. часовая привязанность? не интересует. упрекнуть себя в эгоизме? а стоит ли? стоит ли думать о чем-то еще, пока в его руках — проявление собственной искренности? вслед идет только шумный выдох, а после руки снова переходят на лицо саши, оглаживая большим пальцем. сейчас правда жаль. сейчас правда хочется помочь. но если бы он знал как. в психологи не записывался и даже не интересовался. новая цель после альбома? легкая, может даже, болезненная усмешка и снова лицо ясюкевича перед глазами. но следом улыбка с его лица сползает из-за ладоней на щеках и чувств, которые смешались воедино. боль, влюбленность, опьянение и помутнение рассудка. отчего так грустно, если он рядом?  наверное от того, что вместе они наверняка не будут. саша снова не доверяет. снова ищет подвох там, где его нет. хоть и хочет сейчас отпустить свои подозрения, отдавшись в чужие руки. руки, которые ласкают и без слов, которые действуют только из жажды помочь, а не обмануть. — можешь остаться до утра..пожалуйста, глеб. я не хочу один оставаться. хриплый голос выдает его усталость, накопившуюся за последнее время. а ещё ужасные бабочки в животе заставляют его нести бред и заглядывать в целый океан бушующих молний. так бы и уснул в этих объятиях. так бы и остался в этой ночи, которая пронизана болью и чувствами. — останусь, не переживай. глебу кажется, что он все забудет. саше кажется, что это — очередная влюбленность, которая будет сидеть в сердце и отражаться в осколках.