метель убивает цветы

ночь опустилась над городом, словно черное покрывало, укутывая его во мрак и таинственность. широкая улица, лишенная живой души, словно забытая песня, замерла в неподвижности. фонари уличного освещения, бледные свечи ночи, касались щербатого асфальта своими желтыми лучами, подобно мерцающим звездам в темном небе. только оба в тишине идут, нарушая эту гармонию. пустые ночные улицы казались необычными. саша всегда считал, что это — лучшее время для работы. но сейчас — это лучшее время для того, чтобы внести небольшую ясность в их отношения с викторовым. за последнее время у них слишком много всего произошло. но весь этот бред был в тишине. проявлялся всегда по-разному: в тихих вечерах, когда оба думали о своём, но не друг о друге; в строках новых песен; в отсутствии хоть какой-то контакта; в грубых словах и тупых обидах. —..глеб, ты мне даже шанса не даешь договорить! ясюкевич начинает разговор еще даже не зайдя в квартиру, что безусловно подталкивает глеба к краю. не любит он крики. не любит, когда его же за характер осуждают и пытаются поменять, даже если перед ним — самый важный и дорогой человек. всегда тяжело принять свои ошибки, да? всегда тяжело работь над собой, да? сложно правде в глаза смотреть, сглатывать все это. вот и весь ответ. — да ты говорить нормально не пробовал. викторов не поднимает взгляда – совершенно спокойно кидает рюкзак с плеч, небрежно вешает куртку. ему кажется, что саша мыслит слишком глупо для отношений. но не думает о том, что вся проблема, конечно, в нем. это ведь уже так привычно. глеб не помнит, когда последний раз действительно чувствовал себя живым, даже находясь рядом с сашей. находясь рядом с тем, кто его из бездны тяжелой вытягивал, не боясь самому там оказаться. находясь рядом с тем, кто одной своей любовью давал стимул двигаться дальше. саш, дай мне еще немного времени. я буду в порядке и у нас все будет хорошо. саш, я обещаю, что исправлюсь. но зачем он тогда обещал не давать обещаний? — все время орешь. все время допросы. викторов проходит по коридору на кухню, даже не думает, задел ли он ясюкевича по пути или нет. а может словами задел. роли не играет, когда душу заполняет безразличие. когда прошлое затмевает будущее. слова глеба пронзают воздух, словно острые шипы, уничтожая каждую искру надежды в груди ясюкевича. в бездонной пропасти рождаются его мысли, будто темные розы, распускающиеся, что потом выливаются в истерики. громкие. неприятные. саша предан ему. даже когда в собственном сердце нет места любви, то для викторова он найдет его всегда. но только сейчас оно превратилось в могилу разбитых обещаний, где пепел прошлого затмевает солнечный свет будущего. тяжелый шепот проходит сквозь мрачные коридоры души, окутывая ее паутиной забытых мечтаний. глаза глеба — пропасть, поглощающая души ни в чем не виновных. ясюкевич быстро идет следом за викторовым, пока тот закуривает у окна. уже привычка. без дыма такой разговор не перенесет. сердце бешено бьется, будто уже ошибку совершил. уже лезвием по руке провел, смотря на алую кровь и некрасивый порез. — я ору, потому что ты не слышишь меня. я не знаю, как тебе ещё объяснить.. во мраке ночи звучит то, что обволакивает невидимыми оковами и обильными кошмарами, вздымающимися из глубин мрачных снов. — ты ведёшь себя как псих, ты просто псих! мрачный туман проникает сквозь изорванные страницы собственной души. недоверие и отчаяние уже достигли краев. уже не хочется ничего. больше всего убивает этот сухой взгляд и эхо от собственных слов. это ведь не первый раз. не первый и не последний точно. если сейчас все не закончится. — тебе вечно что-то мерещится, вечно.. — сука, саш, да это ты делаешь из меня психа! викторов ударяет кулаком по подоконнику, чтобы не ударить хотя бы по чужому лицу. не хочет он этих слов вывозить. не хочет, чтобы его нежный саша, который спокойно молчал, а может и терпел все это время, разводил скандалы с пустого места. — ты заебываешь меня, когда я на час позже прихожу. а сам, блять, с аверсом сутками сидишь. да, глеб ревновал, но всегда считал это чувство низменным, постыдным и недостойным не просто развитого и разумного человека, но и человека в общем. он видел их вместе почти постоянно и чувствовал, что внутри неприятно скручивало. что? разговаривать во время проблемных моментов? это как? конечно же лучше молчать, а потом выливать все это в самый напряженный момент. лучше тяжко вздыхать, как только ясюкевич домой возвращается и в комнату уходить. — поебешься с ним еще? уйдешь? — ты себя слышишь? саша теряется после этих слов. слишком больно в этот раз. больно знать, что тебя подозревают. больно знать, что когда-то ласковое « я люблю тебя » превращается в это. — я хватаюсь за наши отношения, а ты заперся в своих молчаливых обидах. да если бы ты обсуждал со мной проблемы чуть чаще, то все было бы нормально! я не могу лезть в твою голову! есть ощущение, будто больше никто не держит в этих отношениях, но тогда не стоит забывать, что главный враг — ты сам. саша просто не знает, что делать без глеба. безысходность. но тем не менее, вывозить это просто невыносимо. ясюкевич прятался за тысячами масок, что были воссозданы для одного только викторова, однако пытаясь разглядеть сквозь разбитого в дребезги зеркала « я » — увидел маленького, брошенного, никому не нужного ребёнка, который нуждался в любви лишь ранее, ведь сейчас ему уже ничем не поможешь. просто подойти и обнять, прижать к себе до шумных вздохов, время от времени проводя ласковыми движениями по шелковистым волосам, говоря успокающие и греющие душу слова. но кажется, что он остался в прошлом, где про него благополучно забыли, ставя на второе, а то и последнее место, показывая свое равнодушие и ненависть. — ты даешь мне поводы каждый раз. викторов считает, что его можно понять. и саша ведь всегда понимал, всегда принимал, так что сейчас? что-то из серии — давай устроим скандал? глеба раздражало, что со временем у него становится всё меньше козырей против саши. был бы он слабым — сдался бы уже, да закончил разговор. а он не слабый. поэтому до конца дотянет. уйдет ли ясюкевич или нет после него — уже, честно, неважно. больше нет чувств от сна в одной постели. нет того желания быть рядом. просто быть вместе — удобно, не более. по крайней мере, так считает глеб. — если б ты вел себя нормально… — я даю поводы? у тебя просто больное воображение, ты же постоянно под чем-то, ты параноишь постоянно! ты думаешь, что меня не заебали твои вечные выходки? заебали, глеб, заебали! саша на пару шагов ближе подходит, ядом собственные слова пропитывает, пусть и считает, что викторов побольнее ударил. это одна большая игра — у кого клинок острее, тот и остался победителем. кто первый пронзит чужое сердце, тот и прав. когда-то любовь связывала красными нитями их тела. бездонные темные глаза викторова пленяли любого, оставались на долгие времена в подсознании неким отпечатком. пухлые губы запоминались нежными, терпкими поцелуями. прикосновения ясюкевича походили на ожоги, которые разогревали сознание они ведь были так погружены друг в друга, а что теперь? теперь они так же погружены в скандалы. в подозрения. в других. в ненависть. — серьёзно, саш? это все, что ты можешь сказать? викторов хочет засмеяться от того, насколько это глупое высказывание. насколько он часто его слышал. даже будучи свободным. просто он сложный. и с этим нужно было мириться с самого начала. все это – до дрожи в теле дерьмово и страшно осознавать, понимать и принимать. будто сейчас перед тобой стоит выбор, что решит твою судьбу и дальнейшую жизнь. забиться в угол — явно не лучшая идея. — ты вообще адекватный, скажи? ясюкевич ком тяжелый в горле сглатывает, пытаясь выдохнуть спокойно. это слишком страшное чувство. будто что-то давит на шею. веревка, что натирает от малейшего движения до самой крови, поэтому лучше не двигаться. лучше не решать ничего. но как это — не двигаться? сделать последний вдох, но будто легких нет. сказать, что за криком лишь скрывается искреннее желание быть рядом, а не упрекать. — нет, блядь, я не адекватный! но смотрит на глеба так, будто видит в последний раз. слышит его голос, будто шум прибоя. слушает его с замиранием сердца. чувствует его каждым миллиметром тела. любишь так, словно он — предел всех его мечтаний. так оно и есть, наверное. ведь глеб первый человек, кто оказался настолько близок к разодранной душе. он оказался прямо в ней. — тебя же нормальные люди не окружают, у меня тоже крыша рядом с тобой поехала! когда-то на этой кухне были сохранены их самые сокровенные разговоры. сейчас тут сохранены их самые яркие обиды. когда-то первое « давай вместе запишем что-нибудь? » когда-то первое « мне нравится с тобой работать » когда-то « я люблю тебя » и осторожные касания. эта нежность была так привычна и казалось, что ничего для полного счастья не нужно. нужно было просто сохранять эту невесомую грань. викторов подходит к ясюкевичу совсем близко — невозможно сделать шаг ни вперед, ни назад. смотрит прямо в глаза. заставляет дышать чаще и глубже. — тебя все заебало? так уходи. уходи туда, где тебе лучше. где ты, сука, счастлив будешь. каждое слово ножевые осталяет. каждый взгляд холодом отдает. — я под тебя прогибаться не буду. а где же те звездочки в глазах? где же та искра, которая была все это время? исчезла точно так же, как и викторов с квартиры, оставив только неприятный осадок и противный запах от сигареты на кухне. вернётся? вернётся. все повторится? повторится. разойдутся ли они? нет. потому что сгорят, потому что сломаются, потому что не любят. зависят.