но не думай, что я всё простил
просто спасать тебя — мой основной инстинкт
я подставляю спину под тысячу твоих лезвий
лишь бы не казаться таким бесполезным.
последний выдох — последний рывок
перед тем, как захлопнется гроб
без дополнительных экспертиз
просто любить тебя — это мой мазохизм
я бы хотел тебе верить.
едкий табачный дым заполняет пустую комнату. андрей переехал месяц назад, но до сих пор не нашел в себе сил разложить вещи, хоть как-то обустроиться и расположиться удобнее.
словно стал пустышкой.
без чувств, эмоций, желаний.
отношения заставили его выгореть.
отношения без любви — формула гибели.
взмывая к белому потолку, сизые облака растворяются в причудливых диких узорах, начиная свою историю, показывая куча несбывшихся сюжетов.
красиво. или не очень.
он выкуривает седьмую сигарету за сегодня. за этот вечер.
выкуривает прямо так, на кровати, совершенно не думая о пожарной безопасности, не задумываясь ни о чем конкретном, но при этом обо всем одновременно, и всякий раз возвращается к одной единственной мысли, контрапунктом отбивающей ритм в подкорке его сознания, от которой бежит, как трус несчастный, и ищет своего приюта.
никотинового спасения.
он никогда не знал себя по-настоящему.
и сейчас, пока вокруг его глаз тугой змеей вяжется дым, тоже не знает. задает себе множество вопросов и каждый не смеет озвучить.
они должны растворится в сознании.
он сейчас — натянутая струна, во слух обращенная.
у них никогда не было прилюдий, не было вежливого расшаркивания, — ничего, что хоть как-то походило бы на этикет.
если не видит серафим, то разве увидит и андрей, его серая тень напротив, все то уродство, что от света прячется.
во рту уже клубится мерзкая горечь.
она въедается в самое горло, она пропитывает одежду и волосы, она прожигает язык, грудь и легкие – до души, мать ее, прожигает, – и собирается белым огнем в уголках глаз, овеяных смурной пеленою. неприятно. больно.
но внутри где-то от всего накопившегося.
закат отливает алым, и с каждой новой затяжкой федорович чувствует, как и сам, обращаясь в пепел, дотла сгорает в его насыщенном кровавом сиянии.
он никогда не боялся по-настоящему.
но всегда перебирал куча вариантов событий, ища наиболее приятный, даже не зная, что как таковых нет. есть чуть менее болезненные, не смертельные.
каждый раз дергался, слыша звонок поздней ночью. знал ведь, что что-то случилось. знал, что это не просто так.
по другому поводу серафим не вспоминал — вот и вся истина.
андрей, так ебанно на душе.
андрей, мне хуево, правда. я снова один.
андрей, забери меня отсюда. я заебался.
я тоже, серафим.
постоянно хотел заткнуть уши, заткнуть пульсацию сердца, заставить голос обвиняющий молчать.
принести голосу боль, лишь бы молчал.
но обладатель этого голоса оставлял ножевые быстрее, а потом гладил, извиняясь: за себя, за свои эмоции и боль.
прости за громкие слова и за крик.
благодаря тебе я снова сильный.
и андрей прощал.
прощал, пока серафим, насмешливый, жестокий, льет яд прямо на мозг, раскатисто смеясь, когда он заходился в нервной судороге.
дыхание рваное.
вдох.
длинный рваный выдох.
вдох.
медленно сипящий воздух просится наружу.
вдох.
он задыхается от хаоса внутри себя, обращенный во тьму, ведь она не любит слабых.
она их поглощает. а после — убивает.
у двери – рюкзак с вещами чужими, который тот не успел забрать.
лежит, таясь в тени, его греховное искушение, его заслуженная награда, и с укоризной поглядывает на смолящего обладателя.
андрей жмурится, отводит стеклянный взор, не в силах выносить этого молчаливого проклятия, затягивается.
а в животе что-то скребется так тихо-тихо, настойчиво, выворачивая наизнанку все внутренности – сердце выворачивая.
а в другой стороне солнце красит золотом стены, обрамляя глубокую вмятину в гибсокартоне, там, где чуть ниже, на полу в груде штукатурки, как логичный итог, лежит куча осколков.
осколки души и сердца, наверное.
их даже не собрать.
смотрит на это пятно в глубокой задумчивости и приходит в себя лишь тогда, когда истлевшая сигарета болезненно обжигает дрожащие пальцы, а пепел, падая на кровать, оставляет въевшийся след на расправленном пуховом одеяле.
больно.
пальцы, пальцы... он почти держал эти чертовы пальцы, эти израненные, избитые пальцы, холодные и влажные от ужаса, но крепкие от эмоций, от бушующего в крови адреналина.
и кровь, повсюду кровь – на подушечках, меж ногтей, на тыльной стороне ладони, слишком скользкая, слишком липкая, слишком алая, точно насыщенное закатное солнце.
и глаза цвета ужаса, невысказанная мольба, навсегда запечатавшая чужие губы.
им было суждено расстаться.
андрею было суждено отпустить эти руки.
андрей моргает медленно и на обратной стороне век видит одни и те же картины.
то, как несся по пустой дороге.
то, как хотел спасти, забрать, укрыть от всего плохого.
то, как пытался вернуть серафима в реальный мир, без его любимых иллюзий.
парень убил в нем все живое нежным поцелуем.
в ушах снова шумит.
два крика смешиваются в один, отчаянный, разрывающий связки и горло, пока не наступит тишина, оглушающая сильнее любого утробного грохота.
затем страх, одиночество, нерешительность.
андрей впервые не знает, что делать.
он глупо смотрит, разжимает руку снова и снова, бросает в пучину себя и все моменты совместные, ощущая что-то такое..странное, пугающее, эгоистичное, что заставляет кровь ударить в висок, а сердце забиться сильнее, но всякий раз обнаруживает, что бездна удаляется от него и забирает с собой последние остатки надежды.
жизнь для них двоих больше не будет прежней.
а он замирает, беспомощный, жалкий, брошенный, остается стоять в одном положении, не способный взобраться или слететь камнем вниз, чтобы отыскать на дне или смерть свою, или свое искупление.
и только глядит, как маленькая бледная фигурка медленно растворяется в белом дрожащем мареве.
андрея тошнит и обдает холодом, но от курения ли, от силуэта серафима – не понимает, ему срочно нужна еще одна сигарета.
он протягивает руку к тумбочке, тянется к пачке, но она легкая, как пушинка, пустая внутри, что становится горько и щемит в груди как-то ново, но так по-знакомому.
раздосадованный, он выбрасывает ее на другую сторону кровати, как выбрасывает все использованные вещи.
он всегда выбрасывает использованные вещи.
серафим точно так же выкидывал его под утро, когда помощь больше не нужна была.
это ведь жизнь.
ничего более.
и так бывает.
пожалуй, даже слишком часто, чем ему того хотелось бы.
но андрей убеждает себя, подбадривает, скармливая очередную ложь на позолоченном блюдечке, потому что жить без серафима проще, потому что эта ложь работает уже многие годы, потому что это привычно, потому что ему нужно спасать самого себя, потому что...
— ..блять.
что-то влажное вдруг касается его скулы, что-то тонкое и невесомое щекочет щеку.
ра. чувствует всю тоску.
спрашивает, почему арсения больше нет в квартире.
андрей поворачивает голову, вглядываясь в рыжую мордочку с торчащей в разнобой шерстью, пушистой и растрепанной.
видит что-то родное.
необъяснимо необходимое.
и что-то в андрее ломается, рушится окончательно, когда он кладет ладонь ему на голову, когда проходится пальцами вдоль спины, выгибающейся, вибрирующей от наивного, доверительного, но такого искреннего мурлыканья.
горечь опаляет глаза, и белый огонь срывается вниз истлевшими звездами.
израненный жизнью, но все равно смелый на грани отчаяния, андрей позволяет себя к краю обрыва толкать, душа хохот внутренней сирены.
он знает — если сорвется один, второй следом полетит, и пучина океана хаоса поглотит их целиком.
они оба знают — выживает только тоска.
мир создал их не просто контрастными — лед и кипящая лава, звезды в небе и кости в земле, иглы стальные и алмазы в горах — концепции настолько разнящиеся, что лишь ошибка вселенной позволила им рядом оказаться, делая до болезненного плохо.
судьба развела их, прекращая такой цикл.
прекращая страдания.
они никогда не были по-настоящему одни.
сейчас же, не отпуская дрожащий палец от дверного звонка, андрей ощущал с каждой секундой все сильнее нарастающее чувство распирающего страха.
тошнотой оно подступало все ближе, пробираясь сырым комом по пищеводу прямо вверх и достигая своего апогея одновременно со щелчком двери.
серафим никогда не смотрит, кто за порогом.
серафим ждёт одного единственного гостя.
знает ведь, что больше никому и не сдался.
—
андрей?
ты..
глазами хлопает быстро-быстро, надеясь, что это не просто иллюзия ночного кошмара.
но нет, образ живой.
осязаемый.
и он же сейчас прижимается к собственной груди, считая удары сердца.
им никогда не нужно было слов.
серафим слышит его дыхание.
слышал постоянно.
оно то свистом пули проносится над ухом, то звуком ломающейся грудины в момент, когда тяжелым ботинком наступает на тело.
слышит тихим пением за секунду до того, как проволокой обмотает собственную шею.
слышит журчанием реки, что разделяет мир живых и мертвых.
слышал, когда умер первый раз.
нежность. её все время стыдятся.
её прячут далеко в боковой карман. и вынимают в одиночестве по вечерам.
сам он давно уже молчит, позволяя смерти говорить своим ртом, глядеть своими глазами.
серафим был тут один, и отражение в зеркале может лишь дернуться виновато, и вновь оставить его одного.
но андрей..заставляет оживать снова.
снова извиняться.
и снова делать больно.
это и есть настоящая тьма.
не смерть, не война, не насилие над детьми.
у настоящей тьмы лицо любви.
