Запах

***

Какая это роскошь — в любую минуту иметь возможность обнять любимого человека... Сесилия Ахерн "P.S. Я люблю тебя"

      Увидев Люциуса живого, Иззи сперва не верит своим глазам. Ему кажется, будто он умер от кровопотери в тот день, когда Джим отрезали ногу. Или смерть наступила тогда, когда Эд вручил пистолет, и пуля от него вошла не в «потолок», а в черепушку, лишив всех страданий. Возможно, Иззи, действительно, мёртв, раз перед ним стоит тот, о ком он в каком-то роде даже мечтал последние длительные месяцы.       Люциус не похож на себя прежнего: он состарился на несколько лет вперёд – но запах остался прежним. Его всё ещё безумно хочется вдыхать и чувствовать. Правда, что-то в аромате поблекло, стало более острым. Наверняка это связано с тем, что пережил Люциус после того, как его выбросили за борт. Или же Иззи настолько привык к смраду Эда, что теперь, после смерти, везде чувствует удушающую остроту.       Дышать тяжело. Иззи плохо и физически, и морально. С одной стороны, это плохо: стоять ровно, даже опираясь на недокостыль, тяжело, перед глазами всё плывёт, а жар от не до конца прошедшей течки вызывает невыносимую головную боль. С другой стороны, это хорошо: Иззи хотя бы убеждается в том, что он жив. Мёртвые в конце концов боли не чувствуют. Если, конечно, не попали в ад.       Но Люциуса в аду не было бы.       Иззи живой. Ему удалось вырваться из объятий смерти, когда его нога гнила после выстрела в неё, когда Эд дал шанс покончить со страданиями при помощи пули, когда настала пора самой болезненной и невыносимой течки. Она в силу возраста и расшатанного омежьего здоровья не могла длиться долго и сопровождалась не диким возбуждением, а сплошной болью, что приковывала к постели. Иззи «повезло»: течка, жар от гниющей ноги и кровопотеря в одно время. То, что удалось хоть как-то встать на ногу – чудо. Иззи, будто псина, которую никому не удастся убить, пока она сама того не захочет.       Взгляд у Люциуса уставший, измученный и тоскливый. Он вызывает желание подойти и крепко-крепко обнять, прижать к себе и больше не отпускать. Именно так и поступает Иззи. Он, позорно поддавшись инстинктам и чувствам, быстро-быстро ковыляет к Люциусу, а потом крепко обнимает его и молчит. Нет сил что-то говорить. Сердце быстро-быстро колотится, в висках пульсирует, низ живота тянет, рана на ноге ноет. Всё мешается, подталкивает к слезам, но Иззи держится гордо и просто жмётся к тёплому телу.       Запах хлеба наполняет лёгкие, проникает в разум и отогревает что-то внутри. К глазам подступают колючие слёзы, которые Иззи упорно глотает. Он чувствует, как его обнимают, гладят по спине и чуть укачивают. Ласково. Нежно. Трепетно. С Иззи снова обращаются, как с человеком, а не как с куском мяса.       – Я думал – ты помер... – Выдавливает из себя Иззи, ощущая, как дёргается грудь Люциуса, чьё дыхание такое рваное.       Хочется кричать от счастья, громко смеяться и выть в голос одновременно. Сейчас и хорошо, и стыдно. Иззи чувствует себя последней сволочью и изменником. По сути ничего подобного нет: у него и Люциуса свободные отношения. В которых никто никому ничего не должен, и наличие метки мало что меняет. Просто что-то внутри давит на совесть, душит, повиснув на шее тяжким грузом, перетекающим во стыд.       – Не дождёшься, – отвечает Люциус, не отпуская.       Он держит так, будто тоже скучал, будто тоже боится, что всё происходящее – неправда, будто он не хочет расставаться.       Неожиданно он крепче сжимает Иззи, чуть приподнимает его и смазано целует куда-то в щёку и снова прижимает к себе. У Иззи колотится сердце, ему больно от резких движений, от этих объятий, но он так не желает отталкивать Люциуса. Пусть тот делает больно, пусть хоть ещё сто раз вот так приподнимет, но только не бросает. Что угодно, но только не это. Иззи сейчас кажется, что он не выдержит ни минуты разлуки.       Кто-то зовёт, пытается привлечь внимание, но Иззи слишком сосредоточен на Люциусе. Можно хотя бы раз позволить себе не думать ни о ком, кроме самого дорогого человека, которого так приятно и тепло любить.       Слёзы застывают на глаз, их приходится постоянно глотать, потому что плакать при всех по-прежнему не позволительно. Тот раз, что был перед потерей ноги, отдаётся чем-то унизительным и отвратительным. Всё же, несмотря на недородительские отношения, Иззи не может никому позволять видеть себя слабым и жалким без послевкусия самоненависти. Она не возникает исключительно рядом с Люциусом.       – Поговорим потом, – шепчет тот, будто читая мысли Иззи.       Тот кивает, но не отпускает. Самодельный костыль лежит неподалёку, на полу. Возможно, он сломался, когда Иззи бросил его. Но это сейчас не волнует. Все мысли забыты ненормальным по силе желанием не отпускать Люциуса.       Последний всё же слегка отстраняется, гладит Иззи по волосам, а потом просит кого-то из команды подать костыль. Тогда же и вспоминается резкая, острая боль в ноге. Рана на ней не успела затянуться. Тут необходимо чуть ли не молиться, чтобы ничего не загноилось. Необходимо меньше двигаться, больше лежать и использовать хоть какие-то лекарства. Желательно начать прямо сейчас. Но Иззи слишком боится отходить от Люциуса. Тот так проникает в мысли, что не удаётся до конца вникнуть в происходящее.       Потому Иззи не обращает внимания на растерянного Стида, на слова о еде и прочую мелочь. Удаётся относительно прийти в себя только из-за просьб Люциуса хоть немного поесть. Сам Иззи не прикасался к той пойманной чайке и лишь волком смотрел на то, как её сырую жадно пожирают другие.       В состоянии Иззи необходимо есть много, чтобы организм имел ресурсы на восстановление, но тошнота, поселившаяся в горле не позволяла даже представить себе поглощение пищи. Но Иззи всё равно ест, потому что миску с китайской лапшой отдаёт Люциус и никуда не уходит. Он нервно курит и своим присутствием успокаивает.

***

      Лежать в одной постели с Люциусом непривычно, но хорошо.       Невероятно хорошо.       Иззи прижимается, рвано дышит и слушает, как Люциус рассказывает, что с ним происходило последние месяцы. Ничего хорошего, как и ожидалось. Люциус, будучи далёким от драк, так и не сумел нормально постоять из себя и сохранил свою шкуру только благодаря невероятному везению и длинному языку.       Рассказы Люциуса ужасны, их совершенно не хочется слушать, но Иззи не затыкает говорящего. Почему? Потому что знает, насколько порой важно просто выговориться и не услышать в ответ ничего: ни глупых слов сочувствия, ни жалких попыток утешить. Иззи просто слушает, гладит по спине и волосам и мысленно сгорает от ненависти. Ему хочется перерезать глотки всем тем, кто причинил Люциусу боль, но это невозможно. Остаётся только задыхаться в своей беспомощности и тихо ненавидеть себя за неё.       Люциус плачет, бессовестно и открыто, но стыдить его за это совершенно не хочется. Иззи понимает его и принимает эту тягучую боль, как свою. Она и проникает в тело и разум как собственная и легко оседает на сердце.       Голос Люциуса дрожит, срывается, но не затихает. Он говорит и говорит. Рассказ нельзя назвать цельным: повествование постоянно скачет с эпизода на эпизод. Но Иззи удаётся более-менее расставить всё по порядку. Вырисовывающаяся картина совершенно не радует, а только отвращает и пугает. На самом деле, эмоции были бы иными, рассказывай всё это кто-то другой. Вряд ли бы Иззи смог настолько проникнуться не Люциусом. Того хочется оберегать от моральных уродов всеми возможными способами.       Настаёт молчание. Люциус просто шмыгает носом, тыкается Иззи носом в шею и получает молчаливую поддержку. Сейчас не нужно говорить, что те люди были тварями, что Люциус бедный и несчастный, что карма накажет ублюдков. Это всё является пустыми звуками. Сейчас Иззи необходимо просто показать, что, несмотря на всё произошедшее, он будет рядом и не бросит со всей болью.       Люциусу удаётся успокоиться. Он просто шмыгает носом, обнимает и молчит, а Иззи не решается что-то сказать о себе. Ему безумно хочется рассказать всё, что было и почувствовать молчаливую поддержку. Но вдруг что-то встало поперёк горло, от чего говорить не удаётся. Наверное, это стыд за то, что не удалось дать отпор. Хотя... Вряд ли возможно было сопротивляться озверевшему Эду, когда тебе некуда идти.       Молчание длится ещё некоторое время, а потом Иззи начинает говорить, но быстро замолкает, отчеканивает короткое «прости», утыкается в Люциуса и беззвучно плачет. Тот вряд ли понимает, за что перед ним извиняются, но он и не спрашивает, просто принимает это как какую-то данность, с которой необходимо мириться.       Иззи необязательно говорить, что с ним произошло: всё понятно и без слов. А извиняется Иззи больше для себя, потому что чувствует, будто предал Люциуса и его доверие. Конечно, это вовсе не так, но разве можно сказать что-то против эмоциям? Нельзя. Потому Иззи и извинился, замолчав. Он плачет, открыто скулит и бесконечно жмётся. Температура высокая, нога по-прежнему болит, но невыносимее всего от нахлынувших воспоминаний. Они пробегают перед глазами, принуждая всё заново переживать.       В конце концов слёзы заканчиваются. Иззи просто обнимает Люциуса и ощущает, как чувство защищённости проникает в тело. Да, Люциус вряд ли в драке сможет победить того же Эда, но это и не нужно.       Иззи всё равно по-настоящему хорошо и спокойно.       Похоже – так будет и дальше.

***