Запах

***

Все, что в прошлое одето Не умею и не буду Если вспомнишь рядом где-то Забери меня, забери меня отсюда Би-2

      Иззи старается держаться ровно и убедить себя в том, что всё нормально. Да, именно нормально, потому что «хорошо» ушло в тот момент, когда объявился Джек, заваривший кашу, приведшую к тому, что Стид позорно сбежал, Эд на этой почве поехал кукухой и устроил в команде «чистку». В ходе неё за борт вышвырнули Люциуса. Иззи не успел прыгнуть за ним, потому что Эд обещал для надежности выстрелить несколько раз и в воду, и в самого Иззи. Тому пришлось проглотить гордость и согласиться, а ещё — принять основной удар на себя. Эд срывался и срывается так, будто вся команда, а особенно Иззи, виноваты в том, что Джек продался испанцам, а Стид оказался последним трусом. Обиднее было из-за первого: Иззи в какой-то мере доверял ему и не думал, что возвращение старого товарища обернётся кошмаром. А чего-то вроде побега от Стида можно было ожидать: он всегда увиливал от ответственности.       Находиться на борту «Мести» сейчас невыносимо тошно, но иного выхода нет. Иззи не может сбежать: он нигде за пределами этого корабля не нужен. Да и нет смысла пытаться вырваться из удушающего плена: Люциуса — главного стимула что-то менять — нет в живых. Зато от него осталась метка, отказывающаяся сходить с шеи. Вокруг укуса есть следы от зубов Эда. Тому плевать на наличие метки от другого альфы, он просто берёт то, что хочет и, кажется, довольствуется, что дорогого человека потерял кто-то ещё и тоже страдает. Правда, Иззи пытается не страдать, а мысленно погружаться во время, когда было «хорошо». Разум, измученный постоянным стрессом, идеализирует период этого «хорошо».       Во время разговора с Эдом Иззи представляет, что за дверью стоит Люциус, в которого можно будет уткнуться во время объятий. Их чертовски не хватает, что совершенно не хочется признавать: гордость не даёт. А ещё нежелание признаваться в том, что объятия нужны от слабого мальчишки, которого в живых нет. Однако в глубине души Иззи отчаянно лелеет надежду на то, что Люциус непонятным чудом смог выжить.       — Иззи, ты меня слушаешь? — С притворным беспокойством спрашивает Эд, нервно сжимая кулаки и облизывая губы.       — Слушаю, — коротко отчеканивает Иззи.       Он не представляет, как должен убедить команду выбросить сокровища ради новых. Кто его станет слушать? Никто. Все упрутся, придётся сообщать это Эду, а потом получать за это и слушать, что совсем-совсем скоро он найдёт замену и избавиться от «балласта». Сейчас Эда вновь повторяет, отправляет работать, но перед этим лапает, прижимает к себе, шепчет на ухо, что работать нужно лучше, облизывает кривой укус на шее, показушно клацает зубами у кожи и потом резко отталкивает от себя в каком-то брезгливом жесте. Иззи толком не реагирует: он слишком привык, но больно по-прежнему.       Иззи уходит, трёт шею и чувствует, как пульсирует метка Люциуса. Кто бы мог подумать, что он окажется истинным? Да никто. Но плохо больше не из-за физической привязанности, а моральной, понимания того, как может быть и уже никогда не будет. Тупая тоска по теплу и нормальному обращению сжирает изнутри.       Наверное, было бы намного-намного проще, окажись Люциус последней сволочью или отказажись он от секса. Тогда бы грубые прикосновения Эда не ощущались бы пыткой и чем-то отвратительным. Он видит эти перемены, чувствует, что думают не о нём и ещё больше бесится. А, возможно, его кроет из-за того, что Иззи не поддержал нормально, когда это было по-настоящему необходимо. Почему не сделал этого? Потому что злился и обижался по-детски. Иззи смотрел на то, как Эд проявлял слабость, чего когда-то лишил Иззи. Тот всегда молча глотал обиды, учился реветь так, чтобы никто не слышал и никогда не выставлял себя слабым и жалким. А Эд поступал иначе, не стыдился этого и, казалось, упивался тем, что его жалели. Иззи глядел на такое, давился чёрной — как чернила осьминога — завистью, а однажды не выдержал и наговорил откровенных гадостей, о которых стоило молчать.       Иззи сам себе вырыл могилу.       Но по ощущениям он барахтается в выгребной яме.       Он некоторое время смотрит на море, медленно считает до десяти и обратно, снова и снова глядит метку, а после направляется к команде хромой походкой. Сейчас, в редкую минуту, когда рядом никого-никого нет, можно позволить себе роскошь — быть слабым. Точнее, Иззи просто неуклюже хромает, шипит от боли. Всему виной отрезанные Эдом пальцы. Их отсутствие принесло новые виды пыток и жалкую походку. На людях Иззи старается её скрыть, но получается не всегда. Он чаще сидит, чтобы раны не начали кровить.       Он идёт медленно, тяжело дышит и про себя чуть ли не молится, чтобы места, где когда-то были пальцы, не начали гнить. Тогда, возможно, придётся отрезать всю ногу. Инвалида на борту Эд точно не потерпит. Он либо пристрелит, либо просто вышвырнет за борт, как Люциуса. Думая о нём, Иззи в какой-то мере надеется, что смерть Люциуса была быстрой, что он не страдал, что не успел испугаться и быстро захлебнулся.       Спускаться в трюм тяжело: Иззи шатает от нервов и боли. Он во время нападения на корабль излишне напрягся, от чего раны на ступнях стали кровоточить. А ещё что-то внутри сопротивляется контакту с остальной командой и тянет к Люциусу (плевать, что того наверняка нет в живых). Команда не сделала ничего плохого, она такая же заложница Эда на этом дерьмовом корабле, воздух которого напоминает едкий дым.       Просто Иззи не хочет выглядеть перед этими людьми ещё более жалким. Таковым можно было быть только рядом с Люциусом. Он не жалел, не сочувствовал, но обнимал и позволял быть слабым без тени осуждения. Возможно, Иззи даже любил этого человека, не так преданно и отчаянно как Эда, а скорее трепетно и тепло.       Любить Эда больно и опасно, он напоминает огонь, что одновременно будоражит разум и обжигает кожу. Эд восхищал своим безумием, им же пугал. Он приковывал к себе годами, проведённые с ним бок о бок, и обстоятельствами.       Любить Люциуса просто приятно. Он мягкий, лёгкий и не пугающий. Он не ставил перед собой никаких масштабных целей и не мог убивать, потому что не умел. Одним словом — слабак. Но именно с ним Иззи было по-настоящему хорошо и спокойно. С Люциусом необязательно было трахаться, чтобы получить тепло, чтобы почувствовать себя нужным, чтобы просто полежать рядом и ощутить поддержку. Немую, ненавязчивую, но такую необходимую. Сейчас понятно — то, что происходило «под боком» Люциуса ни с кем не удастся повторить. Тот «слабак» был одним во всём мире, и нигде второго такого не достать.       Иззи спускается, смотрит, как все едят торт с убитым выражением лица и не находит в себе силы сказать, что от доброй половины награбленного придётся избавиться. Всем плохо и без того. Иззи молча садится, поджимает губы и мысленно переносится во времена, когда было хорошо. Там есть Люциус, там есть чёртов Стид Боннет, сумевший проникнуть в разум Эда и подчинить его себе. Наверное, тогда и была идиллия.       Клык плачет. Иззи инстинктивно дёргается, подрывается с места, но садится обратно, когда видит, что к Клыку подходит Джим. Что-то внутри Иззи тянется утешать каждого из команды. Вероятно — это инстинкты, разыгравшиеся на фоне того, что отвар, подавляющий сущность, стремительно заканчивался. Купить его можно только на суше, куда Эд не планировал больше сходить. Значит — придётся всем терпеть резкие порывы заботы. Они носят за собой не соблазнительный, а в некотором роде отцовский характер. Обычно так ведут себя папы по отношению к своим детям. Похоже — сущность Иззи именно так и воспринимала команду. И Забавно, и глупо. Не этого Иззи добивался, но его, судя по всему, тоже стали воспринимать как эдакого папу. Наверное, это не так уж и плохо, по крайней мере, присутствует какое-никакое уважение, несмотря на пол. Забавно. Оказывается — нормального отношения можно добиться и без постоянных попыток унизить других, и без запугивания.       Приходится всё же встать и сообщить «гениальное» решение Эда, касающееся сокровищ. Все смотрят на Иззи, как на идиота, будто это было его решение, будто это из-за него Эд слетел с катушек, будто это от него — Иззи — зависит настроение Эда. Он сам сходит с ума, а окружающие, тем более Иззи, не способны на него повлиять.       Люди словно не понимают этого.       Они высказывают что-то Иззи, будто это было его идеей, будто это он нашёптывает Эду все «гениальнейшие» идеи.       Иззи психует, рычит на всех и старается просто утихомирить гневные возгласы. Это он — Иззи — тут обязан злиться, реветь во весь голос и биться в истерике. Это он потерял своё тепло, это он больше всех жрёт дерьмо, это он отдувается за всех, это он всех старается выгородить, а теперь ещё и вынужден слушать очередное дерьмо в свою сторону. Иззи кроет, его трясёт, метка снова ноет и давит на виски. Она напоминает, как хорошо было раньше и вгоняет в отчаяние от невозможности прикоснуться к тому времени.       Всё молчат, Иззи повторяет приказ Эда, стараясь держаться ровно и игнорировать ссадняющую боль в шее и на ногах. Кажется, пальцев на ступнях скоро не останется. Или же Эд успеет придумать новое наказание. Почему-то за него не считается принуждение к сексу. Эд будто думает, что Иззи, меченному другим, нравится процесс. Ни черта не нравится. Это больно и унизительно. Иззи знает — его трахают не из чувств, не из желания забыться, а из стремления заклеймить то, что воспринимается «своим».       Настаёт молчание. Иззи тяжело дышит, но стоит ровно и твёрдо. Он мечтает поскорее лечь, сжать чудом сохранившуюся рубашку Люциуса и бесшумно расплакаться, чтобы никто этого ни в коем случае не видел.       Возникшее молчание давит.       — Нам кажется, что у тебя нездоровые отношения с Чёрной Бородой, — говорит Джим, чьи глаза глядят с таким человеческим сочувствием, а не тупой жалостью, как раньше, когда Эд и Стид только сошлись.       Иззи передёргивает.       Он старается не дышать. Нет у него никаких отношений. Точнее, он предпочитает не думать об этом и верить, будто ничего за закрытыми дверями каюты не происходит. Иззи нравится верить, будто его никто не трахает, несмотря на метку истинного. Она не сходит. Её оставил Люциус. Его рядом нет. И не будет. Он мёртв. Глупые надежды на обратное бесплодны, пусть и красивы. Они окутывают разум и селят в него надежду на то, что Люциус в один прекрасный момент вернётся и заберёт отсюда, из кромешного ада.       — Он отрезал тебе пальцы, — добавляет Француз.       Иззи молчит. Он пытается сбежать в реальность, где всего этого ужаса не было, туда, где есть Люциус и гнездо, где всё было хорошо.       С губ слетает нечто нечленораздельное, когда Клык обнимает сзади и прижимает к себе. Кажется, в этот момент внутри Иззи что с хрустом ломается, и он, не выдерживая, начинает, поскуливая, беспомощно плакать.

***