The wounded lark

      Они не говорили до тех пор, пока не сели обратно в машину — удрученные и задумчивые. В воцарившемся молчании Уилл почти слышал мысли мужчин и ничего не мог из себя выдавить, чтобы облегчить тяжесть атмосферы. Его задел за живое отказ. Уилл всегда с трудом адаптировался к негативным последствиям, потому был молчалив. Гредж первый прервал молчание, берясь за руль крепкой хваткой: — Она удивительно хорошо держится. — Да, я облажался, — вспылил Уилл неожиданно, и они вдвоем повернулись к нему, — я не знал, что Лиз больна! — Остынь, приятель, — беспечно бросил Гредж, — это была моя инициатива — бросить все и мчаться к ней. Но смотри! Она дала нам визитки своих коллег.       Уилла затошнило от напускной беззаботности и оптимистичности мужчины. — Я хотел, чтобы именно она взялась за дело Лукаса! — продолжал он упрямо. — Потому что… потому что она лучшая, черт возьми! У нее потрясающий рекомендационный лист. Лукас заслужил хорошего адвоката! — В мире полно хороших адвокатов, — заверил Гредж терпеливо, — и мы их всех отыщем. — Простите, — Уилл прикрыл глаза, устало откинувшись назад, — простите, я… я думал… мы приедем, уговорим ее и с чистым сердцем уедем отсюда. Зная, что за дело возьмется она… — Отставить хандру, парень! — грозно потребовал Йоргенсен, глядя на него через зеркало заднего вида. — Еще не все потеряно, все только началось! Мы поимеем их всех, чего бы нам это ни стоило!       И, как будто этого было недостаточно, он стукнул кулаком по рулю, выбивая из внедорожника сигнал, и проходящая мимо девушка взвизгнула. Лукас не смотрел на Уилла и ничего не говорил. Это смущало. Он снова зря потревожил кровоточащую рану. — Задержимся тут. Подыщем достойную гостиницу. Греджу нужен хороший сон, — сказал Грэм, надавив на глаза. — Нам всем нужен хороший сон, — съязвил он, — и сытный обед!       Они быстро обследовали центр городка и наткнулись на неплохой мотель. В нем была и горячая вода, и дополнительные одеяла — достойное место. Уилл привык, что датские отели и дома даже в городах так сильно отличались от американских. Все в этой стране как будто стремилось сохранить истоки. Аутентичность.       Они снова забронировали два номера, но в этот раз рядом друг с другом. Уилл устал, он был измотан, но посчитал, что не стоит строить из себя жертву на фоне ментора, который от самого берега вел машину; сохранил остатки гордости и отправился на парковку, чтобы обследовать ее. Просто так — для личного спокойствия. И чтобы побыть немного одному.       На протяжение всей жизни Уилла мучили его отказы идти на уступки. Он никогда не соглашался на меньшее, если знал, что может взять большее. Это нередко выходило ему боком: погружаясь в сознание убийцы, чтобы поймать его, он не мог позволить себе остаться на безопасном расстоянии, холодно анализируя улики. Ему нужно было стать им — прочувствовать его ярость, его боль, его извращенное удовольствие до самого конца. Все чувства. Согласиться на меньшее, на поверхностный анализ, означало бы упустить суть, а для Грэма это было равносильно провалу. Он брал все, даже если это «все» грозило поглотить его собственную личность.       Для Джека Кроуфорда и ФБР нужен результат — арест, закрытое дело, успокоенная общественность. Уилл же искал абсолютную истину, даже если она была неудобной, сложной и затягивала расследование. Он не мог отступить. Его нежелание идти на компромисс и закрывать глаза на незначительные детали делало его неуправляемым, непредсказуемым и трудным человеком. О, он гений, его хамство можно перетерпеть!       Взять «большее» всегда означало отдать взамен часть себя. Он отдавал. После каждого дела Уилл оставался опустошенным, выжженным изнутри раскаленной кочергой. В душе не было места для простых радостей, покоя или мира с самим собой. Оставалась лишь зияющая пропасть, которую он снова и снова заполнял чужой тьмой.       В итоге отказ от меньшего превращал его в идеального охотника и в идеальную жертву одновременно — жертву собственного дара.       А близкие отношения? Пф, непозволительная роскошь! Людей, как правило, пугает, когда им заглядывают слишком глубоко в душу холодные анализирующие глаза, словно взгляд сумасшедшего ученого, собирающегося препарировать лягушку.       Убедившись, что все в порядке, он по привычке коснулся пистолета на поясе, вздрогнул от холода и поплелся в номер к Лукасу.       Хандра осталась там, на парковке, но полностью от нее избавиться не вышло. Все из-за взглядя медовых глаз — они всегда такие растерянные. Испуганные. Казалось, он только и ждал, что они останутся одни, чтобы он мог сказать что-то.       Для Уилла изучение дела Лукаса было не просто очередным заданием, возникшим случайно. Лукас — сбой в его системе. Он привык смотреть на людей и видеть трещины в фундаменте их души, скрытые подвалы, где прячутся монстры. Но, глядя на него, он видел нечто иное, почти невыносимое в своей простоте: человека, которого пытались сломать, но не смогли.       Лукас, в свою очередь, чувствовал на себе взгляд Уилла как физическое давление. Он был добрым и открытым, ему нечего было скрывать. Но именно это и пугало его до дрожи.       Лукас не боялся, что Уилл найдет в нем скрытое зло. Он боялся, что Уилл своим психическим скальпелем вскроет и выставит на всеобщее обозрение каждую его крошечную, каждую, даже самую невинную, слабость, каждый мимолетный темный помысел, который, конечно, есть у любого человека.       Он боялся, что Уилл увидит ту долю секунды, когда он испытывает ярость к своим обвинителям; тот момент, когда он в отчаянии желает им зла. Для всего мира это были бы понятные человеческие реакции. Но под микроскопом Уилла Грэма они могли превратиться в «семена зла», в «потенциал», в доказательство того, что монстр все-таки мог там быть. Лукас уже пережил то, как его невиновность была извращена. Он панически боялся повторения этого.       Уилл все это знал. И ему бы хотелось сказать, чтобы Лукас считал его собственным защитником, потому что так оно и было, но не стал, как не стал и со многими другими людьми. Это ничего бы не изменило, пока он его боялся.       Он прикрыл за собой дверь, и Лукас тут же заговорил на родном языке: — Я очень тебе благодарен, Уилл. Не вини себя. Ты не знал, что так будет. — Я ничего не сделал, — ответил он, пожав плечами. — Это не правда, — Лукас покачал головой, — ты сделал слишком много.       Сродне: «Больше, чем для меня сделали остальные; друзья и родственники». — Ты столько сделал для меня… это больше, чем я могу сделать для тебя. — Ты мне ничем не обязан, Лукас, — пробормотал Уилл, чувствуя, что готов замкнуться в себе от собственной беспомощности. Он держал собственные деньги дома, чтобы оплатить незнакомому человеку лучшего адвоката.        — Твоя помощь бесценна. Лиз Андерсен больна. Ты в этом не виноват. Я рад… я рад всему, что ты делаешь для меня. Спасибо, Уилл.       Он спешно схватил его за плечи, прерывисто сжимая их, и Уилл не успел ничего сделать: Лукас тут же отпрянул, когда в стене сбоку послышался стук и голос Греджа: — По-тише, голубки, ваши драмы в соседнем номере слышно!       Они отошли друг от друга. Уилл справился с чувством вины, закрыв его в дальний подвал. Позже будет время для самобичеваний. Должно быть, Ларсен не столько заинтересован в благополучном исходе дела, сколько в том, что рядом с ним просто кто-то есть, и этот кто-то доверяет ему, поддерживает и… да чего там — просто присутствует в его жизни.       Уилл отвлекся на что-то физическое: на большую кровать и смиренно предложил: — Если хочешь, займи ванную первым. — Да…       Он отпустил Лукаса и сел на край пружинистой постели. Уилл спрятал лицо в ладонях и слегка оттянул волосы скрюченными пальцами.       Насколько вероятен тот факт, что его преследователь мог дежурить целыми сутками, чтобы узнать, куда Уилл в итоге полетит? Мог ли он узнать это от кого-то из приближенных Кроуфорда? Может, он еще и потрясающий хакер, взломавший информационную базу отдела ФБР?       Нет. Не сейчас.       Уилл встал, немного походил по комнате. Стены выглядели тонкими и холодными, кривыми, что явно не способствовало бы его пограничным галлюцинациям на периферии сна, но в номере было тепло благодаря маленьким батареям. Кроме того, он еще не разделся. Он слушал плеск воды в приличной ванной и размышлял над тем, что делать дальше.       По крайней мере, когда он успокоился, он просмотрел бы визитки Лиз и выбрал самого лучшего из тех адвокатов, которые ему остались.

***

      Лукас спал. Дыхание его было тихим, будто он все свое существование стремился сжать до минимума. Как будто прислушивался даже во сне к малейшим шорохам, затаив существование в мрачном мгновении ожидания следующего удара обвинителей: что следующее? Его дом подожгут вместе с ним? Внутрь проберутся и задушат его во сне?       Грэм осторожно прилег с краю, оставляя между ними расстояние. Он был измотан и считал, что уснет довольно быстро, но когда на другой стороне постели лежал мужчина, волнующий его, он не мог думать ни о чем другом, кроме своих неудач, изучений и анализов. Лукас заелозил, поворачиваясь к нему лицом, и Уилл понял, что он не спит. Он вздохнул и повернулся к тому тоже. На улице посветлело: стояла середина пасмурного дня, а окна были плотно зашторены и выходили на северную сторону, но даже при этом Уилл мог разглядеть лицо напротив, находящееся на довольно большом расстоянии от него. Они недолго молчали, рассматривая друг друга, как когда-то дома у Ларсена, после чего он тихо сказал: — Когда я был маленький, мы с отцом путешествовали. Мы сменили много номеров, — Уилл позволил себе прикрыть глаза, слушая, как говорит Лукас: когда он забывал слова, он либо произносил их на датском, либо приятно «мурчал» в задумчивости, делая паузы в предложении, — мы нередко брали один номер с большой кроватью. Отец рассказывал мне об оленях, охоте, а я засыпал. — И ты расскажешь мне об оленях? — спросил Уилл, приоткрывая один глаз.       Безликий номер отеля неуловимо пах пылью и дешевым освежителем воздуха. Сквозь щель в плотных шторах сиротливо пробивалась желтая полоса. Одна кровать, широкая и неуместная в их вынужденном союзе, занимала почти все пространство комнаты. Пускай.       В голосе Лукаса, когда он заговорил, появилась почти забытая нотка тепла. Он хотел заполнить тишину чем-то настоящим, чем-то из той жизни, которую у него отняли. Отвлечься от их стрессового положения и отвлечь Уилла — многое он встретил вместе с ним. — Отец впервые взял меня на охоту, когда мне было двенадцать, — начал он, глядя на свои руки. — Не стрелять, просто смотреть. Сидеть и ждать. Главное, чему он меня учил, — это тишина. Не просто молчание, а умение стать частью леса. Ты сидишь в засидке часами, det er knoglekølende, и в какой-то момент перестаешь быть человеком. Ты становишься деревом, камнем, листом… и только тогда… только тогда лес позволяет тебе себя увидеть.       Лукас не понимал взгляд, но чувствовал, что каждое его слово тщательно взвешивается и анализируется. — Ты ждешь, — продолжал Лукас, увлекаясь воспоминанием. — И вот он выходит из-за деревьев. Олень. Он не видит тебя, не чувствует. В этот момент нет ничего, кроме тебя, его и этого звенящего воздуха между вами. И ты не стреляешь, пока не будешь уверен. Не потому что боишься промахнуться. Это… уважение. Ты забираешь жизнь, и ты должен сделать это чисто. Без страха, без злобы. Просто… завершение.       Он замолчал, и в наступившей тишине его рассказ повис в воздухе, простой и чистый, как морозное утро в лесу. Уилл окунулся в его воспоминание, как будто забираясь в голову, и по венам медленно потек прохладный воздух. Он никогда не охотился. Рыбалка была неотъемлемой частью его жизни ранее.       Уилл медленно вздохнул. Тусклый свет падал на его лицо, делая глаза темными провалами. — Тишина, чтобы услышать, — произнес он так тихо, будто говорил сам с собой. — Стать частью окружения, чтобы хищник тебя не заметил. Ждать идеального момента.       Лукас слегка нахмурился. Уилл искажал смысл, выворачивал наизнанку. Будто взял светлое воспоминание и рассмотрел его под черным светом, выявляя невидимые пятна на неудачной пленке.       Уилл долго подбирал слова, прежде чем снова заговорить: — А что, если олень знает, что ты там? — продолжил. — Что, если он не выходит случайно, а играет с тобой? Показывается на мгновение и снова исчезает. Он изучает тебя так же, как и ты его. Он знает твой запах, твое терпение. И эта охота — уже не твоя. Это его приглашение. Он отдает свою жизнь и знает это. И ты не знаешь, кто из вас на самом деле охотник и есть ли в этом смысл при такой логике.       Дыхание Лукаса сбилось, и он наморщил нос, как бы поправляя очки, которых там не было. Чуть отвел взгляд. Уилл понял, что его не понимают. — Я… я не об этом говорил, — тихо произнес он. — Ты говорил о правилах, — спокойно ответил Уилл, останавливаясь на минуту. — О чистоте момента. Но самые опасные хищники правил не признают. Они их создают. Они наслаждаются не завершением, а процессом. Тем, как страх меняет воздух между вами. Люди — хищники.       Лукас замолчал. Он хотел отвлечься, поговорить о чем-то человеческом, но Уилл не мог говорить о человеческом. Он мог говорить только о механике души, о шестеренках, которые приводят в движение либо добродетель, либо монстра. И сейчас он смотрел на Лукаса так, словно пытался разглядеть эти шестеренки внутри него. А Лукас смотрел так, будто пытался разглядеть в нем человека.       Разговор, который должен был стать мостом между ними, превратился в очередное доказательство пропасти.       Они так и остались в недолгой тишине, каждый на своем краю общей кровати, которая теперь казалась крошечным островом в холодном океане непонимания. И Лукас впервые в жизни пожалел о тишине. Уилл это почувствовал. Струящаяся в атмосфере неловкость.       Секунду он молчал. Он должен был поддержать Лукаса, но понял это слишком поздно. Как можно исправить ситуацию? — Мы не умрем. Не в этот день, — заверил Уилл, уверенно смотря куда-то в область подбородка, лишь бы избежать глаз, — и не в завтрашнем дне. И еще не в двадцатом и через сто последующих за ним. — Спасибо, Уилл. — Я вытащу тебя из этого кошмара, — пообещал он тихо, — нужно только еще немного подождать. И ты должен мне верить и следовать моим указаниям. Тогда я смогу бороться. — Я готов ждать, — заявил Лукас, немного помолчав, — я буду послушным. И помогу тебе. — Ты уверен, что хотел сказать именно это?       Лукас ничего не ответил ему. Загадочно улыбнулся и снова отвернулся от него, и Уилл уставился в спину напротив.       Внезапно он и сам отвернулся, раздосадованный собственными сомнениями. Он уснул с трудом.       Им хватило нескольких часов, чтобы вздремнуть и отдохнуть и очень скоро Йоргенсен постучал по двери, оповещая товарищей о том, что пора продолжать путь, и стук кулака заставил их подорваться.       Теперь домой ехалось неохотно от мыслей о болезни Лиз и ожиданий того, чем встретит их Исхой. Перед тем, как отправиться в путь, они посетили местную забегаловку, где никто не смотрел на них украдкой. Они быстро перекусили, все еще размышляя над словами женщины, и ушли, когда начало темнеть.       Предстоял очередной долгий путь домой. Погода стремительно портилась: небо мрачнело, заливаясь темнотой туч, поднялся ветер и срывался мелкий дождь, сквозь который еще было возможно ехать дальше благодаря габаритам их машины. Но в конце концов даже так прокладывать дорогу домой вскоре стало нереально: дождь превратился в ливень, сквозь который слышались раскаты грома. Посреди пустой дороги внедорожник вдруг остановился. — Навигатор отказывается работать, — отозвался Йоргенсен, — и поблизости не видно ни единого мотеля. Против такой воды даже викинг не попрет, сомневаюсь, что паромы ходят. — Можем заночевать в машине, — предложил Уилл, надеясь, что ливень не затянется и им не придется остаться на острове, — прикроем глаза буквально на пару часов…       Он замолчал, подумав над выносливостью и терпением Греджа, и несмело продолжил: — Или, возможно, чуть больше. — Здесь мы уязвимы? — спросил Лукас. — Твой преследователь… — Съедем с дороги и скроемся под теми деревьями. Нас не должно быть видно оттуда.       Йоргенсен без труда завернул руль, приговаривая лихое «держитесь!», и машину тряхнуло так, что не пристегнутый Уилл лишился опоры, на короткую долю секунды подпрыгнув, и столкнулся с Лукасом. Они ударились лбами, Уилл притеснил его в самый угол. Тряска быстро прекратилась и он неловко извинился, получив в ответ несмелую улыбку. Он отодвинулся в другой конец и вжался в сиденье. Касания его обжигали.       Йоргенсен остановил внедорожник под деревом в ухабе и убрал руки с руля. Он вздохнул, щелкнули их с Лукасом ремни безопасности. Уилл приучил себя засыпать в разных обстоятельствах, однако неудобство машины не оставляло ему шансов. Вдруг Гредж нажал на кнопку и все их сидения откинулись назад. Уилл надеялся, что ментор что-нибудь скажет, но тот, пробурчав несколько не особо глубокомысленных фраз, на которые нечего было ответить, закрыл глаза. Единственным звуком осталась оглушительная барабанная дробь дождя по крыше — убаюкивающая и тревожная одновременно.       Они с Лукасом молчали. В темноте снова не было видно его лица, но Уилл знал, что он не только не спит, но и смотрит на него без возможности рассмотреть. Уилл сглотнул слюну, едва слышно вздыхая, и поежился от холода. Обогреватель вместе с машиной был выключен, и ему приходилось терпеть, поджимая ноги, чтобы сохранить тепло. Для остальных двух мужчин, привыкших к местному климату, погода не стала угрозой. Уилл, одетый в тонкую куртку, совершенно не рассчитанную на промозглую сырость датского ноября, начал замерзать. Сначала это было почти незаметно. Но вскоре его пробила мелкая, нервная дрожь, которую он не мог контролировать. Он плотнее обхватил себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла.       Рука Лукаса оказалась на его плече так внезапно, что Уилл даже не почувствовал, когда тот прикоснулся к нему. Он не вздрогнул, не испугался — только направил в темноту свой удивленный взгляд и почувствовал, как заерзал Лукас, подбираясь ближе к нему. Не было сомнений — он хотел согреть его, и только. Конечно, согреть! Это очевидно! Это то, что ему нужно, рассудил Грэм, — просто помочь Уиллу. В этом не было никакой таинственной подоплеки. И он тоже подался в его сторону, чудом не задрожав, как разваливающийся мост, как вдруг Гредж с переднего сиденья громко пробурчал: — Хелен, только не здесь!       Мужчины отпрянули друг от друга в разные стороны и замерли. Они прислушались к тихому похрапыванию водителя и осознали, что он спал, после чего Ларсен неловко посмеялся. — Мне… — начал Лукас тихо на английском, по привычке коснулся носа, но очков там не оказалось, — мне дать тебе свою одежду? — Не стоит, — шепотом ответил Уилл, — ты замерзнешь сам. — Совсем нет, — прозвучало не особо обнадеживающее, — а ты дрожишь. В Америке климат другой. — Я в порядке, — заверил он, внезапно растроганный его предложением. Он почти не видел лица мужчины но знал, что тот собирается снова что-то сказать, и потому ожидал. — Тогда, — несмело начал он, — я останусь на этой стороне? — Почему? — спросил Уилл, не успевая скрыть недоумение в голосе. — Ты не любишь, когда трогают. — Чаще обычного. Сейчас хорошо. — Я могу? — Да, так будет гораздо теплее, — еще тише целесообразно рассудил Уилл и почувствовал, что Лукас снова приближается. Чуть выше головы Грэма слышалось его дыхание. Тень его руки повисла в воздухе над боком Грэма. — Могу я… могу я положить руку на тебя?       Он задумался, не будет ли это слишком. Решил, что будет. — Не стоит. — Прости. — Не стоит, — повторил Уилл с другим смыслом.       Свои руки он прижал к груди. Вдруг ему и вовсе стало жарко. Лукас спрашивал несмело, будто все еще боялся, что Уилл внезапно оттолкнет его, и оттого это было приятно. Он произнес: — Лукас.       Приятный звук удивления прозвучал где-то чуть выше его лба. Он поежился от теплого дыхания Ларсена над головой. — Спасибо, — слово прозвучало хрипло, будто он не пользовался им много лет. — И тебе, Уилл.       Тепло было физическим, настоящим, и оно на мгновение заглушило внутренний холод, который был его вечным спутником. В замкнутом пространстве внедорожника, под монотонный шум дождя, что-то изменилось. Роли перевернулись. На этот раз не Уилл видел уязвимость другого, а его собственная уязвимость была увидена и прикрыта — без осуждения, без анализа, без скрытого смысла. Неужели это и есть что-то простое, человеческое, доступное всем?       Впервые за долгое время Уилл не стал пытаться заглянуть в чужую душу. Он просто позволил другому человеку согреть его. И под мерное посапывание Греджа с переднего сиденья он, наконец, перестал дрожать.       Следующие несколько часов Уилл дремал чутко, без тревоги. А затем Йоргенсен шумно проснулся, заводя машину, и они с Лукасом, еще сонные, поднялись с твердых сидений. Гредж посмеялся, пока дворники мыли лобовое стекло: — Не дергайтесь. Все чисто, никто за нами не следит.       Уилл не сразу даже вспомнил о преследователе и вдруг подумал, что если тот действительно не в штатах, то Лукасу угрожает большая опасность. Что он, вернувшись в свой дом один, будет уязвим и беззащитен против серийного убийцы. Гредж мог за себя постоять: он тоже носил с собой пистолет. Но вряд ли Лукас будет ожидать в своем доме непрошенного гостя. Вряд ли он даст отпор.       Где-то там, в тени жизни Уилла, двигался другой охотник. Невидимый, безликий, но до ужаса методичный. Он не преследовал напрямую, но отсекал его от мира: одного за другим. Человеческими останками выкладывал себе путь.       Это не были трофеи серийного убийцы, как считал Джек — Джек не был тупым, но эта его идея бесила Уилла. Он считал, что это сообщения. Послания, написанные на языке абсолютной власти: «Все, чего ты коснешься, я заберу. Все, что тебе дорого, я расчленю».       Для преследователя появление Ларсена в жизни Уилла было равносильным тому, что Лукас сам надел на себя мишень. И Грэм ничего не мог с этим сделать.       Он сознательно посмотрел на профиль Лукаса, освещенный тусклым светом приборной панели, и увидел не учителя и невинную жертву клеветы. Он увидел следующий экспонат в коллекции преследователя. Увидел его голову на своем пороге. — Что-то не так? — тихо спросил Лукас, почувствовав резкое движение.       … С широко раскрытым ртом. Глазницами, в которых застыл ужас. А где-нибудь рядом была бы записка. Взгляд Уилла стал стеклянным. Тепло, которое он почувствовал мгновение назад, теперь казалось ядом. Он должен был это остановить, он должен был разорвать эту связь, пока она не стала смертельным приговором для Лукаса.       Резким, почти грубым движением он сбросил с себя куртку, будто та обжигала его или была снята с трупа. — Уилл? — Лукас чуть нахмурился, выражая сдержанную степень недоумения. — Тебе же холодно. — Нет, — отрезал он и отодвинулся к самой двери машины, создавая между ними максимальную дистанцию. Он снова обхватил себя руками: не с целью согреться, а с целью возвести стены. Как будто это помогло бы ему. Нет, разумеется, Уилл прекрасно осознавал, что это ничего не даст, но так он обманет мозг, даст себе передышку. — Я не понимаю… — начал Лукас, в его голосе прозвучала обида. Гредж молчал, но поднял бровь. — И не надо, — перебил Уилл, не глядя на него. Он смотрел в черное, плачущее окно. — Просто запомни одну вещь. Когда мы вернемся в город… все останется, как было. Мы не друзья. Я просто выполняю свою работу.       Слова ударили Лукаса, как пощечина. Он увидел лишь еще одно доказательство того, что Уилл — человек сломанный, непредсказуемый и, возможно, опасный. О чем таком он мог подумать? Неужели он увидел в нем то зло, которое ему навязали все в округе?       А Уилл сидел, снова замерзая, но на этот раз по собственной воле. Он выбрал холод, потому что тепло слишком опасно. Не для него. Для Лукаса. И пока Гредж молча вел машину, а дождь стучал по крыше, Уилл дрался на своей негласной войне, пытаясь спасти человека рядом с собой единственным известным ему способом — оттолкнув его в темноту. Там безопаснее. Там его не заметят.       Остаток пути домой завершился, когда рассвело и посветлело. Они преодолели оставшееся расстояние на пароме через неспокойную воду накрытую туманом, добравшись до старой пристани, где пахло рыбой, табаком от рыбаков и мотором лодок. Дождь не переставал лить, но это уже не имело значения, когда товарищи прибыли в Исхой.       Внедорожник Греджера тихо въехал на улицу, где располагался предоставленный агентством дом. Тишина в машине была тяжелой и неловкой. Лукас смотрел в окно, стараясь не встречаться взглядом с Уиллом, который сидел рядом, снова превратившись в холодную, непроницаемую статую.       Он ведь не такой эмпат, как Уилл. Он не поймет, почему он стал таким колючим в одно мгновение…       Гредж не заглушил мотор. — Ну, вот.       Лукас с облегчением кивнул. Мысль о том, что кто-то из них сейчас покинет машину и развеет напряженное общество казалась спасением. Но Уилл не собирался выходить. — Нет.       Что?       Гредж и Лукас одновременно повернулись к нему. Первый — с недоумением, второй — с холодным непониманием. — В чем дело?       Да, в чем дело, Уилл? — Он остается здесь, со мной, — Уилл не смотрел на них. Его взгляд был прикован к дому напротив, словно он видел там что-то, невидимое для остальных.       Он не знал, что делает… нет, он знал! Решение возникло так внезапно, что не хватило даже времени взвесить все «за» и «против».       Лукас не выдержал. Он был обижен, и Уилл не мог его в этом винить. — Что это значит? — его голос дрогнул от гнева, но злым не выглядел. Он щурился без очков. — Ты меня оттолкнул. Я не понимаю тебя.       Уилл решительно взглянул на него. — Ты не поедешь домой, Лукас. Потому что твоего дома больше нет. Там не безопасно. — Что? — Лукас замер.       Гредж сомневался, не зная, чью сторону занять. Уилл был отличным агентом, со своими тараканами, однако никто не мог отрицать его профессионализм. Лукас… ну, Лукас был просто угнетенным. — Подожди, парень, — попросил Йоргенсен и повернулся. — Уилл чудак, но не безумец.       «Вот уж спасибо!» — промелькнуло в голове Грэма. Они неловко попрощались с ним, когда вышли из машины, и Лукас остался стоять под дождем. — Возьми свою сумку, — попросил он. Лукас беспрекословно достал из багажника скромный багаж.       Уилл не попросил его следовать за ним: молча пошел к дому, зная, что Лукас пойдет за ним. На прощание он махнул рукой машине Йоргенсена.       Мебель из каталога — никакого личного штриха — встретила их на пороге. Уилл не стал включать основной свет, ограничившись небольшой лампой на кухне. Они успели немного промокнуть. — Садись, — приказал Уилл.       Лукас сел, как послушный пес, и Уилл невольно подумал о своих собаках. Взгляд Ларсена был настороженным, но у него не оставалось выбора. Йоргенсен уехал. — Ты мне доверяешь, но боишься, — проконстатировал он, глядя повыше его головы. — И я собираюсь выложить все карты сейчас, раз нам приходится работать вместе… в Штатах есть человек, которого мы зовем Джон Доу, потому что никто не знает, кто он такой.       Лукас недоверчиво поднял голову. Уилл был благодарен за то, каким расчетливым, сдержанным и внимательным этот человек мог быть: он не истерил, не паниковал, не злился, его не приходилось успокаивать, он не доставлял особых неудобств. С ним можно было поговорить, до его прагматичности можно было достучаться. — Он не трогает меня, но убивает тех, кто ему не нравится и просто оказывается слишком близко ко мне. Он общается, оставляя части их тел жертв и те надписи, что ты видел на стене.       Лукас замер, побледнев. Думал: «Оказывается, мой случай не худший». Гудение холодильника казалось оглушительным. Уилл вздохнул, прислоняясь к столешнице. — Джек Кроуфорд, мой начальник, предположил, что если я исчезну, преследователь либо затихнет, либо последует за мной. Так мы могли бы его выследить. Я — приманка от ФБР.       Он сделал паузу, давая словам впитаться в сознание Лукаса. Он боится, догадался Уилл. И пусть. Он будет осведомлен об опасности. Он будет ближе держаться его, чтобы Уилл мог защитить их двоих. — Я уверен, что он здесь. — Мотель, — осознанно кивнул Лукас. — Ага. Это его рук дело, — слова звучали жутко. Сумасшедший преодолел границу, чтобы его доставать. — Когда я оттолкнул тебя, я не был жесток. Я просто… пытался… — Отстраниться, — подсказал на датском Лукас. Уилл кивнул. Он чувствовал себя неловко от этой отчаянной и неуклюжей попытки защитить его. — Но я понял, что уже поздно, когда мы приехали, — закончил Уилл. — Если он уже знает о тебе, то твой дом — это просто ловушка, в которой он ждет. Единственное безопасное место для тебя сейчас — рядом со мной. Здесь. Он наслаждается ожиданием и никогда не нападает там, где я.       Не потому что это дом от агентства, где все защищалось. Потому что единственная преграда — сам Уилл. — Я подумал… — Уилл понял, что его английский звучит откровенно ужасно, но не мог с собой справиться и перешел на датский, — я подумал, что ты должен пожить со мной, — Лукас пришел в замешательство, не уверенный в том, что расслышал его правильно, и Грэм заторопился продолжить прерванную паузой речь, — это будет удобно. Ты во всяком случае будешь в большей безопасности у меня дома, нежели в своем. Так я защищу тебя и от своего преследователя, и от… твоих, в общем-то.       Ларсен не стал сразу отказываться, как ожидал того Уилл, и он бездумно улыбнулся этому наблюдению. Обычно он знал, что последует за его настойчивым предложением.       Уилл ждал ответа Лукаса, чувствуя, как все больше капель проскальзывает за шиворот. — Это… это как… партнерский брак? — Что? — Двое человек живут вместе, чтобы было удобно? — Наверное. Ну так… по рукам? — Мое общество… — Ларсен затих, подбирая слова, и Грэм терпеливо ждал, — мое общество тебя не стесняет? — Вовсе нет. — У меня все еще есть собака, — попытался Лукас, но Уилл знал, что он сдает позиции. — Дома, в Америке, у меня их семь, — Уилл прыснул. — Позже заедем за твоими вещами. Проходи и располагайся. Слева у меня свободная комната. В холодильнике есть пиво и какая-то еда, в ванной — чистые полотенца. Когда я собирался в Данию, у меня был не большой багаж, поэтому не могу предложить тебе разнообразие сменной одежды, но если попытаться, можем найти… — Уилл, — Грэм замолк, поняв, что слишком много тараторит, а Лукас почти не слушает, потерянный в неизвестных ему словах. — Прости, да. У меня нечасто бывают гости, — тише продолжил он, расхаживая по коридору, — ты первый, кому я предложил остаться. — Я признателен тебе, — голос Лукаса, приятно шершавый, прозвучал вкрадчиво и медленно, — прости за меня. — Что это значит? — Уилл свел брови. — Моих проблем слишком много. — Зато мои проблемы грозят жизням множества людей, — обернул он, — и в первую очередь нам с тобой. Нужно быть осторожными и внимательными. Нам будет легче справляться с проблемами вдвоем. У тебя скоро суд, так? Займемся поисков достойных адвокатов. Если повезет, не придется впутывать Греджа. Мы ведь уже неплохо понимаем друг друга, а?       На лице Ларсена отобразилась какая-то непонятная, но очень теплая родная эмоция. Уилл так и замер, уставившись на него, и нервно пожал плечами. Глаза мужчины источали глубокую печаль и благодарность, затмевающую ее. Лукас сжимал и разжимал ладони, не справляясь с внутренним монологом. — Можно обнять тебя? — Что? То есть… то есть да, полагаю, звучит неплохо.       Он развел руки, приглашая Лукаса, и мужчина по-отцовски крепко обхватил его обеими руками, кладя руки ему на спину. Уилл не сразу прикрыл глаза — они находились в удобном положении — после многих часов, проведенных в машине, слегка ныла поясница, и Уилл попытался расслабиться, кладя окаменевший подбородок Лукасу на плечо и чувствуя, что он делает то же самое.       Он уже много лет не соглашался на объятия. Это было странным чувством. Странным, но не неприятным. Непривычным, возможно, слегка дискомфортным, но все еще теплым. Он перетерпел это.       В последний раз Уилл обнимал своего отца. Очень давно.       Они отстранились спустя некоторое время, слегка заторможенные. Это ввело Уилла в медитативное состояние, он почувствовал холод, когда остался один, и опустил глаза, придавая своему лицу безучастный вид. — Я… — он неопределенно хмыкнул, — я дам тебе свою одежду.       Уилл не отличался любовью к извечному порядку, но был себе благодарен за то, что сделал уборку перед отъездом.       Когда Лукас ушел в ванную, Уилл сел на диван в гостиной, открывая по пути бутылку пива, и развалился на удобном месте. Он явно руководствовался не только рациональной частью плана. Этому просто не находилось объяснения. Так просто было нужно.       Он действительно будет жить с мужчиной из другой страны. Но это была достойная перспектива! На стороне Уилла было множество положительных аспектов: их безопасность, преодоление языкового барьера и разницы культур — они здорово друг другу помогут в остепенении. Кроме того, у Лукаса была собака. Уилл так скучал по своим питомцам…       Время клонило к вечеру. Дождь немного стих. У себя дома Уилл отогревался тем, что разжигал камин или ставил обогреватели. В доме от агентства тоже был камин, но он решил что пока время для него не настало. Он постарался не зацикливаться на новом чувстве, которое возникло, когда он увидел Лукаса в своей одежде. Свитер слегка обтягивал его подтянутое стройное тело с широкой грудью и длинными плечами. Когда они ужинали в полутьме кухни, Уилл едва не давился, потому что забывал, что нельзя дышать и глотать одновременно, а взгляд его блуждал по Лукасу напротив.       Не то чтобы его привлекали мужчины. Он не жил в компании с кем-то уже давно. Кроме того, Уилл не упускал возможности оценить красоту чужого тела вне зависимости от пола. Иногда слишком пристально — это делало его еще большим чудаком в своем кругу. А на Лукаса было прямо-таки приятно смотреть. И он знал, что смущает своим долгим взглядом Ларсена, поэтому старался делать это менее очевидно — просто потому что не делать это вовсе не выходило. Его понимание социальных границ было размыто: если у детей оно отсутствовало, у здоровых людей проявлялось в сдержанных аккуратных взглядах, то Уилл внимательно изучал его, задумавшись о своем. Он хотел, чтобы Лукас в чужом доме после всего, что с ним произошло чувствовал себя в кои-то веки комфортно и спокойно. А если изучить его, понять язык тела, это будет доступнее. Уилл сможет сделать так, чтобы он мог спать, не прислушиваясь во сне к окружающим шумам. И Уилл был в силах предоставить ему этот уют, потому что это не так сложно. Черт возьми, это действительно не сложно!       Два дня до вынужденного сожительства в компании друг друга его ничуть не вымотали. Они не спешили разойтись после ужина. Уилл включил телевизор в гостиной, чтобы тишина в доме не была такой навязчивой, и они устроились на диване, набросив на ноги теплые пледы. На улице похолодало, а в доме Уилла из обогревателей нашлась маленькая электрическая батарея, которую они поставили напротив себя. Сначала они сидели, уставившись на экран телевизора с унылой картинкой какого-то сатирического фильма, довольно долго, пока сонливость не взяла вверх. Уилл неосознанно занял большую часть дивана, не оставляя Лукасу свободного места, и они встретились коленями.       Грэм убрал одну руку, располагая ее на спинке дивана позади Ларсена, и сглотнул, пытаясь сосредоточиться на фильме. У него стучало сердце. Это было странно.       Лукас удивленно вскинул брови, но подвинулся ближе к боку Уилла, заставив его неловко хмыкнуть и улыбнуться. — Я просто… — сказал он и замолчал, не зная, что продолжить, и Ларсен совершенно очаровательно смутился. — О, — произнес он с осознанием и быстро заморгал, — прости, я… прости. — Все нормально. Тебе неудобно? Я могу отсесть. — Все нормально, — повторил за ним Лукас. Уилл часто замечал, что он повторяет его слова, чтобы запомнить их, и это не могло не забавлять.       Рука Уилла скользнула ниже, чуть коснувшись плеча Лукаса. Он едва заметно вздрогнул, но положения не сменил. Его реакция позабавила Уилла, и он приложил много усилий, чтобы не повторить это, положив ладонь на спину. Просто, чтобы узнать, как человек на это отреагирует. Он сдержался, потому что не хотел, чтобы Лукаса это встревожило. «Его жизнь и без этого сейчас очень непростая. Не доставляй ему неудобств. Это не то, что ему нужно. Ему нужна поддержка и… ему нужна поддержка. И надежный друг!» — думал Уилл, возвращая себя на землю, и это помогало. — У тебя… у тебя правда так много собак? — осторожно поинтересовался Лукас.       Должно быть, подумал Уилл, простой бытовой или бессмысленный диалог, по его мнению, сотрет между ними некоторое напряжение. Он отвлекся от просмотра шоу и повернул голову в его сторону. — Ага. Я подобрал их на улице. Еще часть — из приютов. Некоторых хотели усыпить уже на следующий день, но я забрал их себе. У меня было больше собак, но многие уже давно… в общем, я забирал их, лечил и дарил спокойную старость. — Ты хороший человек, — сказал Лукас, — моя Фанни… мой друг разводил щенков. Она была самая слабая. Он сказал, что она не будет долго жить. Но я взял ее себе и вырастил. Она мой лучший друг. — Скучаешь? — Волнуюсь. — Семья Греджа о ней позаботится. Завтра ты уже увидишься с ней, — заверил Уилл, наблюдая, как улыбается Лукас. — Это правда не помешает тебе? — Это прекрасный повод пожить с собакой, пока я здесь, — Уилл не сдержался и улыбнулся. Лукас тоже. — Эм… уверен… уверен, что не хочешь… отдохнуть? — Пожалуй, ты прав, — мужчина поднялся, и Уилл мгновенно почувствовал, что стало холодно. Он нахмурился. Он был убежден, что Лукас останется, но просто прикроет глаза и расслабится. Уилл почувствовал учащенное сердцебиение: ну конечно! — теперь, когда у Лукаса была своя комната, он будет ночевать в ней! — Спасибо за все, Уилл. — Надеюсь, ты будешь… надеюсь, тебе будет комфортно, — он кивнул, провожая его спину глазами.       Они разошлись, и Уилл тяжело вздохнул, когда дверь чужой спальни закрылась. Он прикусил губы и слегка дернул себя за кудри.       Ему больше не было смысла сидеть в гостиной, поэтому он выключил телевизор, выпил холодной воды и ушел к себе. Двери он тоже закрыл, но не полностью. Уснул быстро, и никакие кошмары его не преследовали.       На утро приехал Гредж. Уилл спал так долго, что услышал машину, когда на часах было не менее одиннадцати. Он быстро встал, покидая комнату, и столкнулся с Лукасом — при свете дня со своими растрепанными волосами все еще в его одежде он выглядел… непреувеличенно сексуально.       Возможно, ему стоило надеть штаны, прежде чем выйти из комнаты. Уилл остановился, бормоча ему нечто похожее на «доброе утро» на датском, и поспешил открыть двери. Гредж держал на руках Фанни, и когда та увидела Лукаса, то начала фыркать и скулить. Гредж отпустил спаниельку, не успев потрепать по голове. Собака прыгнула к Лукасу, привстала на задние лапы, упираясь ему в колени, и завиляла маленьким хвостиком. Уилл позавидовал хозяину собаки. Йоргенсен подозрительно осмотрел товарищей и хмыкнул: один из них был в одежде Уилла, а другой так и вовсе стоял в одних трусах и футболке. Кроме того, вряд ли Лукас побывал дома. Гредж знающе ухмыльнулся. — У кого-то выдался тяжелый вечерок, да?       Уилл промолчал, потому что не умел густо краснеть, но это только подстегнуло Греджа на очередную усмешку. У Уилла не хватило духу посмотреть на Лукаса, занявшегося собакой. — Замолчи, — он сбежал в комнату, чтобы натянуть штаны, слыша, как Гредж бросает Лукасу что-то вроде: «Он просто не умеет быть человеком до первой чашки кофе. А иногда и после». Он продолжал убеждать себя, что имеет право не объяснять что происходит, потому что и сам осознавал, насколько двусмысленно это все выглядит. Оправдания посеяли бы больше шуточек. — Не останешься на завтрак? — спросил Уилл, когда он вышел, одергивая резинку брюк. — Не сегодня. Хелен взбесилась, что я опять не сделал какую-то идиотскую работу. — Я решил, что Лукас поживет со мной, — заявил он неожиданно, потому что вопреки всему почувствовал острую необходимость объясниться. Так Лукаса не смущала бы недосказанность перед Греджем. — В смысле… у нас много проблем, и так гораздо удобнее их решать… — И языковая практика, — поддержал неожиданно Лукас. — Да, именно. — Как партнерский брак, — продолжил он, и Уилл прикусил щеку изнутри.       Гредж рассмеялся: — Вы как мальчишки, ей-богу.       Затем он уехал, и Фанни тявкнула напоследок. Уилл взглянул на нее, а она — на него. Собака с настороженностью относилась к новому товарищу хозяина. — Я приготовил нам завтрак, — сказал Лукас, — ты долго спал, я тебя не тревожил. И не садился без тебя. — Не стоило, — смутился он, проведя рукой по шее, — но я… спасибо. Заедем сегодня за твоими вещами? Можешь взять что-то и для Фанни. — Спасибо. — Я спал, как убитый, — признался Уилл, вопросительно кивая на одну из кружек, как бы спрашивая, его ли она, — а ты? Новое место и все такое… — Все было прекрасно. Не переживай, я не прихотлив. Гредж… он всегда такой? — спросил Лукас, кивая на немой вопрос. — Прямолинейный. Отличается от других датчан. — Мне сказали, он прожил большую часть жизни в Штатах. Он должен был видеть мир как механизм, — ответил Уилл, глядя в свою кружку. Черное марево. — Если что-то сломано, нужно найти неисправную деталь и заменить ее. С людьми у него все оказалось проще. Он хорошо разбирается в них. Иногда видит как механизм. — Полезное качество, — задумчиво произнес Лукас. — У нас, в Дании, все немного иначе. Мы… привыкли верить в hygge, в доверие. В то, что система работает и люди в своей основе хорошие. Я тоже так думал.       Он горько усмехнулся. Уилл поднял глаза. — А мы привыкли проверять замки по три раза, — парировал он. — Предполагать, что система даст сбой, а люди… способны на все, если им дать повод. В Куантико нас учили не доверять инстинктам, которые говорят, что все хорошо. Нас учили доверять тем, которые кричат, что что-то не так.       Он сделал глоток кофе, поморщившись. — Так что да, наши подходы немного отличаются. Это как сравнивать лодку викинга и стелс-бомбардировщик. Оба могут пересечь океан ради одной цели, но пути у них разные.       Лукас кивнул, обдумывая его слова. — И где мы сейчас, по-твоему? На лодке или бомбардировщике?       Уилл посмотрел на него, и на его лице промелькнула тень мрачной иронии. Американец не спросил бы этого у него. Он перешел на английский, будто эта фраза не имела эквивалента в его сознании на другом языке. — I'd say we're in a bit of a pickle.       Лукас нахмурился, его лицо выразило искреннее недоумение. Он помолчал, как будто понял фразу, но Уилл наблюдал, как он пропускает ее через весь свой ограниченный опыт знания английского языка. Он был учителем, ценил язык и точность формулировок. — В о-огурце? — переспросил он по-английски, медленно произнося слово. — Прости, я не…       Уилл замер, не донеся до лица кружку. Он посмотрел на растерянное лицо Лукаса и вдруг, впервые за много лет, услышал эту идиому так, как ее мог услышать иностранец. Абсурдность фразы на фоне их смертельно опасной ситуации была настолько вопиющей, что он не смог сдержаться.       Он издал легкий смешок, вырвавшийся против воли. Потом посмотрел на Лукаса, который все еще пытался найти логику в «огурце», и истерично рассмеялся, откинувшись на спинку стула — негромко, но по-настоящему, с каплей горечи.       Лукас усмехнулся тоже, не до конца понимая причину, но смех Уилла был заразителен. От этого они расхохотались еще больше, и Грэм стукнул дном кружки по столу. — Это идиома, — выговорил наконец Уилл, вытирая выступившую слезу. — Она означает… что мы в очень, очень плохой ситуации. — В огурце, — повторил Лукас, все еще улыбаясь. — Ваша страна на грани катастрофы, а вы говорите, что вы в соленом овоще. — Это помогает не сойти с ума, — серьезно ответил Уилл, но в его глазах все еще плясали смешинки.       Мы споемся, подумал не без надежды Уилл, но не стал озвучивать мысль. Вдруг он мог снова не понять его. — Да, — сказал Лукас, снова переходя на датский. — Пожалуй, мы действительно в огурце. В очень большом.       Уилл пожал плечами.       После завтрака (он был вынужден признать, что когда тебе готовит кто-то другой, еда становится вкуснее) они поехали к дому Лукаса. Эта их поездка в машине Грэма была куда приятнее, чем первая. И хотя Уилл по-прежнему водил не лучшим образом, Лукас молчал, благодарный ему, и иногда протягивал руку Фанни на заднем сиденье. На обратном пути Уилл пересел на пассажирское сиденье, позволяя Лукасу самому вести до магазина. Он любовался венами на его огрубевших с возрастом руках.       Руки, которые трудились. Любили. Добрые руки. Теперь они слегка тряслись. Возле ногтей образовались заусенцы — Лукас нервно царапал их, пытаясь занять пальцы, когда нервничал.       В сам магазин Уилл пошел один. Он не стал рисковать и выбрал супермаркет, отдаленный от прежнего. Конечно, Уилл не упустил возможности нажаловаться в департамент и запросить внеплановые проверки сотрудников и самого магазина.       Он справился только через тридцать минут. Уилл долго искал нечто с множествами «pg» в названии, но сделал вывод, что это явно не что-то молочное. С помощью консультантов он закончил покупки и с выполненным чувством долга вернулся к машине. Лукас по-прежнему ждал его на месте. Сев на пассажирское рядом и хлопнув дверью, Уилл тем самым вывел Ларсена из глубокой задумчивости, и тот убрал телефон в карман. — Что-то случилось? — спросил Уилл на датском, оставляя пакеты сзади, рядом с любопытной собакой, которая нехотя дала себя погладить, с немой просьбой глядя на хозяина. — Нет, просто звонил сын.       Уилл ничего не ответил и не посмотрел на него. Лукас выглядел крайне виноватым. — Есть предписания… социальные службы… мы можем говорить только в присутствии психолога. Но его бабушка… она иногда дает ему телефон на пару минут, когда мать не знает. Я просто… мне нужно было услышать его голос.       Признание, полное уязвимости, повисло в воздухе. Лукас только что вручил Уиллу свое самое слабое место. Он ждал чего угодно: упрека в неосторожности, лекции о рисках, холодного анализа его поступка как слабости, которая может подвергнуть их обоих опасности. Но Уилл молчал еще несколько секунд, обрабатывая смысл. Он видел не тактический промах. Он видел отца. Он видел человека, который настолько отчаянно нуждался в связи с единственным, что у него осталось, что был готов нарушить правила. И в этом отчаянии Уилл узнал отголосок своего собственного одиночества.       Уилл не был родителем. Не был родителем, братом, кузеном. Он был сыном когда-то, не то чтобы совсем давно. И ему очень хотелось услышать голос отца в какие-то крайние моменты: во время простуды, страдая от жара на границе сна и реальности в детстве Уилл неоднократно звал его. Он придет, с ним будет легче, считал он, и когда отец приходил, менял ему компресс, касался губами с щетиной горячего лба, проверяя температуру, это было самым желанным и приятным не только во время лихорадки, но и в целом.       Уилл медленно повернул голову к Лукасу. Попытался представить его, склонившегося над сыном, и это не было так уж трудно. В собственном взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только спокойный, прямой интерес, когда он спросил: — Что сказал?       Вопрос был обезоруживающим в своей простоте. Он не оценивал поступок, он признавал его значимость. Он спрашивал не «зачем ты это сделал?», а «что это дало тебе?».       На глаза Лукаса навернулись слезы. Он сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле. — Он спросил, когда мы пойдем на охоту. И… когда все закончится.       Уилл ничего не ответил. Не было слов, которые могли бы исправить ситуацию. Не было утешения, которое не прозвучало бы фальшиво. Он просто снова посмотрел на дорогу, вставил ключ в замок зажигания и завел мотор.       Они выехали с парковки. Лукас смотрел в боковое окно и чувствовал себя в большей безопасности, чем за последние несколько месяцев. — Ты сказал ему, где ты находишься?       Лукас сдвинул брови, но тут же придал лицу невозмутимое выражение. — Нет.       Уилл внимательно на него посмотрел. Он напоминал себе, что все, что он делал, он делал из лучших побуждений. Он должен сохранить отца для мальчишки. — Ты можешь ему доверять? — Да, — безоговорочно сказал Лукас и, видимо, решил, что его ответы кажутся слишком односложными, — он всегда верил мне. — Хорошо. Думаю, — Уилл взял себя за замок расстегнутой куртки, чувствуя, как морда собаки тычется ему в локоть, — он имеет право знать, где ты находишься. Думаю, он может как и прежде навещать тебя.       Уилл осторожно посмотрел на него и наткнулся на такое благодарное выражение лица, что и сам оторопел. Он почти слышал, как грохочет сердце Лукаса. — Спасибо, Уилл. — Это мелочи, — он опустил голову и не нашел, куда деться. Нет, не мелочи. Нежная всепоглощающая благодарность Ларсена оказывала на него влияние. Уилла беспокоило свое разрешение: что если так он подвергнет опасности и ребенка?       Он повернулся, чтобы сказать что-то об этом, чтобы напомнить Лукасу, понятия не имеющего, что за жизнь видел Уилл, что они не просто так живут вместе, но когда он посмотрел в его глаза, то сразу понял, что беззащитен. Они поспешно отвернулись друг от друга. — Я хочу сделать что-то хорошее для тебя, — сказал Лукас незамедлительно, — ты мне очень помогаешь. — Я не стану принуждать тебя к чему-то, — попытался пошутить Уилл, но Ларсен заговорщически улыбнулся, — в смысле… нет ничего такого, с чем бы я не справился сам. — Я буду помогать тебе, — возразил Лукас, — я умею готовить. — Тогда по рукам, потому что моя стряпня годится только собакам. Ну, и для меня. Потому что я совсем неприхотлив.       Когда они вернулись в дом агентства, взялись разгружать машину с вещами Лукаса. Их было немного, но среди них Грэм отметил охотничий карабин нового типа. Не то чтобы совсем незнакомое Уиллу оружие, но оно вызвало заинтересованный взгляд. Он оглянулся, чтобы поискать Лукаса, но тот относил вещи в дом. Уилл взял ружье, оно было тяжелым.       Несмотря на то, что дома Уилл жил, окруженный лесом, он ни разу не охотился. Он повертел ружье со всех сторон, как вдруг вернулся Лукас. Он улыбнулся Уиллу, ненавязчиво забрал карабин, проделал с ним некоторые манипуляции и вернул Грэму. Теперь он мог посмотреть в прицел и увидеть свою цель довольно далеко. — Надеюсь, нам никогда не придется стрелять, — задумчиво сказал Лукас. — Ты же охотник.       Ларсен сказал на родном языке: — В людей.       Уилл понял его, но ему не понравилось то, что это правда. Они разбирали пакеты из магазина в тишине, которая больше не была гнетущей; скорее… задумчивой. Уилл ставил банки на полку с методичной точностью, в то время как Лукас искал место для собачьего корма. — Ты водишь машину так, будто ожидаешь, что асфальт под тобой в любой момент может превратиться в зыбучие пески, — вдруг сказал Лукас.       Уилл замер с пачкой макарон в руке и посмотрел на него. — Это называется «защитное вождение», — ровным тоном ответил он. — Постоянная оценка потенциальных угроз. — У нас это называется «вызывать у пассажира сердечный приступ», — усмехнулся Лукас. — Ты так резко поворачиваешь. Swish, swish. Как будто рубишь воздух.       Он сделал два резких жеста руками, и Уилл невольно ухмыльнулся. — А ты говоришь с таким… округлым акцентом, — парировал он, пытаясь воспроизвести мягкую датскую интонацию. — «Go' morgen, go' morgen».       Его попытка прозвучала так по-американски жестко и неуклюже, что Фанни подняла голову, недовольно фыркнув.       Лукас рассмеялся. — Нет, нет, совсем не так! У вас все звуки как будто из камня сделаны. У нас они больше похожи на… на воду. А вы говорите так: — он выпрямился, принял серьезное выражение лица и произнес с преувеличенно плоским американским акцентом: — «I. Am. Assessing. The. Threat».        — Я британец! Тебя бы устроил акцент янки. Южные растягивают гласные, сливая их с согласными. Округло, как тебе и нравится.       В уютном смехе сквозило освобождением от всего ужаса последних дней. Уилл почувствовал, что дышит свободно. Еще одно новое странное, но не неприятное чувство.       Они не надолго отвернулись друг от друга, занимаясь своими делами. Уилл закрыл шкафчики, а Лукас отсыпал корма Фанни. — Давно я так не смеялся, — тихо сказал он. — Маркус… мой сын… его тоже всегда забавляло мое произношение английских слов. Говорил, что я звучу как шеф-повар из старого мультика… забыл название. — Хм. Боб Белчер из «Закусочной Боба?» — Нет, у него еще был французско-немецкий акцент. — Бред. — Он рубил рыбу, и за ним наблюдал краб. — «Русалочка»? Я не помню его имя. — Именно, это был он.       Он замолчал. Воспоминание, которое должно было быть светлым, теперь покрылось патиной боли. Он отвернулся к окну, но Уилл успел заметить, как заблестели его глаза и задрожал подбородок. Лукас отчаянно боролся со слезами, его плечи напряглись от усилий. Уиллу и самому стало больно.       Лукас не хотел не плакать. Не хотел перед ним. Не сейчас.       Уилл смотрел на его спину. Он нередко ранее оказывался в ситуациях, когда требовалось кого-то утешить, и если он видел обезумевшую от горя жену или мать (женщины были намного эмоциональнее), он посылал кого-то другого объяснить им, что их ребенок или муж или кто-то еще из семьи мертв. В иных случаях, когда избежать касаний не удавалось, и отчаянные сами бросались ему в объятия, он цепенел и превращался в робота, на пределе анализируя безутешного. «Объект в состоянии дистресса. Требуется вербальная поддержка. Анализ ситуации: стандартные фразы утешения («все будет хорошо») неэффективны и лживы.» Он чувствовал себя хирургом, у которого в руках только молоток.       Уилл вздохнул. Сейчас он видел не «объект», а человека, который вот-вот сломается под тяжестью своего горя. Человека, который посмеялся вместе с ним пять минут назад. Он не может остаться в стороне.       Он нерешительно сделал шаг вперед и остановился за спиной Лукаса, чувствуя себя невероятно неловко, как будто собирался сделать что-то запретное. — Есть теория… — начал Уилл обычным, слегка отстраненным тоном, будто читая лекцию. Поможет ли Лукасу его холодность? Нужно ли ему сочувствие? — Что физический контакт, в частности объятие, стимулирует выработку окситоцина. Это снижает уровень кортизола, гормона стресса, и может помочь стабилизировать эмоциональное состояние.       Лукас не двигался и вздохнул. Он почти справился с собой, собрался с силами.       Уилл сглотнул. Не стоило начинать. — Это… это просто биохимия.       Он замолк на секунду, осознавая, что вместо утешения ввел его в ступор своей фразой. — Или, — его голос стал тише, — мы можем просто назвать это объятием. Если ты хочешь. Если ты хочешь… можем обняться.       Лукас посмотрел на Уилла с недоверием, словно тот заговорил на неизвестном языке. А потом он просто шагнул вперед и уперся лбом в плечо Уилла, и его тело, наконец, сотряслось от сдерживаемых рыданий.       Уилл замер на мгновение, панически не зная, что делать с руками. Еще мгновение — и уже Лукасу придется успокаивать его. Как говорил отец? Что делал он? Почему объятия отца его не угнетали и не обескураживали? Он неловко, почти роботизированно поднял руки и положил на спину Лукаса, тяжело дыша.       Уилл чуть не всхлипнул: он ощутил, как надломилось чуткое сердце мужчины. В тот момент он не смог понять, является ли его продвинутый уровень эмпатии проклятием или благословением. Он видел мельчайшие изменения в интонации Лукаса, когда он старался откровенно не шмыгать носом.       Ему было тяжело. Он расположил ладони на его лопатках, заставив вздрогнуть, и осторожно погладил, чувствуя твердость чужого тела. Это должно было быть приятным жестом. Не для Уилла, конечно, но другим это нравилось. Он видел, как обнимаются люди. Почему-то все от этого кайфуют. Он потерянно шарил руками по спине, то опуская ладони ниже, то останавливая их почти у основания шеи Лукаса, едва касаясь его волос. Это было тепло. Внутри у Грэма что-то тоскливо колыхалось, пока Лукас приобнимал его за пояс, прижимая к своему животу. Это казалось чем-то гораздо более интимным, нежели простое поддерживающее объятие, но никто из них не отстранялся. Уиллу было сложно понять, ждет ли Лукас, что он его отпустит, или не желает этого.       Он провел пальцами вдоль позвоночника, задерживая руку чуть выше копчика, и почувствовал, как дрожит его тело. — Приятно, — пробормотал он тихо и кивнул куда-то в шею.       Он чуть приоткрыл рот, чтобы выдохнуть горячий воздух, словно пытался его согреть, и неуверенно улыбнулся, когда Лукас немного вздрогнул от того, что он щекочет его шею щетиной. Они чувствовали сердцебиения друг друга, ведь их грудные клетки находились так близко, что не ощутить это было невозможно. Свободной рукой Уилл забрался выше, касаясь волос над шеей Лукаса. Он позволил себе чутка запутать в них пальцы и пощекотать его. Лукас издал приятный стон. — Я тебе помогу. Мы докажем твою невиновность. Я всех перебью, если кто-то доберется сюда и попытается причинить вред. — Я против такого метода, — пробормотал он в ответ куда-то чуть выше уха Уилла. Его дыхание приятно всколыхнуло волосы. — Но это справедливо — Тогда всех засажу.       Лукас устало утробно рассмеялся. Это был настолько красивый и возбуждающий звук, что Уиллу понадобилось несколько мгновений, чтобы собраться. Он и так нервничал от того, что пришлось инициировать контакт (не впервые!), так еще и этот смешок… он знал, что не справится с неожиданной реакцией тела еще и из-за теплого дыхания мужчины, обжигающего небольшой оголенный участок изгиба его шеи. Уилл понял, что пора отстраняться. Это было самое длинное объятие в его жизни. Лукас отошел первым. Он свободно вздохнул. Едва заметно, но уместно.       Когда он выпрямился, его щеки выглядели прелестно красными.       Можно ли вообще так сказать?       Уилл был неожиданно заинтересован и постарался не пялиться. Он догадывался и знал, что эта новая связь с Лукасом делала что-то с ними обоими. Он хотел придушить Ларсена собственными руками от того, насколько тот все переворошил в его душе.       Остаток дня они провели, занимаясь каждый своим делом: Уилл занимался датским, изредка спрашивая совет товарища, а Лукас читал уголовное право и постоянно поправлял очки. В старой драке они сломались, и он перемотал их медицинским пластырем, потому что пока у него не было возможности их заменить, и носил только в те моменты, когда приходилось читать.       Ближе к ночи они оставили дела, устроились перед телевизором и сели в прежнее положение — это было удобно ровно настолько, насколько и тепло, и никакой неловкости Уилл больше не испытывал. Напротив: полу-объятие казалось необходимым и желанным.       Лукас задремал, и Уилл проворно снял его очки и засунул в карман, а когда мужчина проснулся, ушел к себе.       Уилл попробовал поискать ящик с необходимыми инструментами для починки. Дома, в Вульф Трап, у него их было целое множество: он нередко работал с мелкими вещами, и пусть в основном это были мушки для рыбалки, но и они требовали соответствующих оборудований.       Уиллу не повезло: он не нашел чудо-ящика с инструментами. Но он с детства умел возвращать к жизни вещи и обращаться с тонкими предметами. Отец многому научил его. Любимым местом в доме Уилла была его мастерская под виноградником.       Он устроился в своей комнате и щелкнул маленьким неосновным светильником, осторожно отклеил пластырь с переносицы очков. Линзы были старые и поцарапанные: едва ли у Лукаса имелись лишние деньги и время, чтобы позволить себе новые очки.       Уилл долго чинил их. Он вскипятил воду, куда опустил пластик очков: переносица расплавилась, становясь податливой и гибкой, и он вставил внутрь пластика заготовленный осколок булавки, соединяя две части между собой. Это была не самая его тонкая и ювелирная работа, но однозначно куда более качественный вариант, в отличие от того временного, какой предпочел Лукас. Он не смог избавиться от редких царапин, но конечный результат, по его мнению, должен был порадовать мужчину. По крайней мере, он снова мог бы носить их постоянно, чтобы не щуриться. Уилл оставил очки на столе на кухне, где мужчина обязательно бы их заметил, и отправился спать.       Он долго вертелся в кровати и смотрел в окно, на темную непроглядную улицу, где от ветра шумели деревья. Сколько времени он уже провел в Дании? Кажется, целую вечность. Но даже здесь, в старом забытом поселке, он нашел двух товарищей, тогда как в Балтиморе у него не было совершенно никого достаточно близкого, не считая пары коллег из криминалистического отдела по работе с телами и отпечатками. Иногда с ними он ходил на обеды.       Как понять границы общения с людьми? Как понять, что твой знакомый тебе друг?       Уилл и не помнил столько лет своей жизни. Он будто родился только здесь, в Исхой, за сотни километров от дома. Вся его жизнь — работа на ФБР, перестрелки, перехваты наркодилеров, участие в секретных операциях и, конечно, малоприятное разгадывание тайн серийных убийц.       Мозг — неутомимый проклятый механизм, — не останавливался ни на секунду. Впервые за много лет он анализировал не следы на месте преступления и не психологический профиль убийцы. Он пытался составить профиль концепции, которая всегда ускользала от него. Дружба.       Он никогда не задумывался об этом. Отношения в его жизни всегда были функциональны. Джек Кроуфорд был его куратором, его поводырем в бездну. Далекая Алана Блум — профессор в академии, где он преподавал — объектом академического интереса и несбывшейся возможности. Его собаки — источником безусловной, невербальной привязанности, простой и понятной, как смена времен года.       Уилл, человек, который мог часами стоять в комнате с трупом, не чувствуя ничего, кроме холода анализа, неловко и неумело обнял плачущего мужчину. Потому что захотел поддержать.       Он попытался применить свои методы. Создать критерии. Взаимная уязвимость? Да. Лукас рассказал о сыне. Уилл — о своем преследователе. Но уязвимость — это тактический риск. Он делился ею с Кроуфордом, и это стало оружием против него.       Отсутствие угрозы? Неверно. Лукас был под прямой угрозой из-за связи с ним.       Общие интересы? Абсурдно. Один — учитель, другой — охотник на монстров.       Доверие? Это слово было для него почти бессмысленным. Он никому не доверял. Он лишь оценивал вероятность предательства.       Ни один из критериев не подходил. Система давала сбой.       Тогда он перевернулся, как будто это помогло бы посмотреть на ситуацию с другой стороны. Что заставляет разных людей тянуться друг к другу? Вероятно, вынужденное сожительство, очевидно.       Он вспомнил смех на кухне. Он не был запланирован, не служил никакой цели, не приближал их к поимке убийцы и не решал юридических проблем Лукаса. С точки зрения эффективности — это была пустая трата времени.       Он нахмурился.       Возможно, дружба — это и есть эта самая «пустая трата времени». Все нефункциональные, неэффективные, нелогичные вещи, которые люди делают вместе. Разговоры о собаках. Споры о том, кто будет мыть посуду следующим. Шутки над акцентом друг друга. Это то, что остается, когда убираешь цель, миссию и анализ.       Друг — это не тот, кого ты понимаешь досконально, препарируя его мотивы. Возможно, друг — это тот, в присутствии кого тебе не нужно ничего понимать. Тебе не нужно включать свой «дар». Тебе не нужно видеть его мотив, его страхи, его потаенные желания. Ты можешь просто… быть.       Он смотрел в темноту. Уилл всегда считал, что его сила в том, чтобы видеть сквозь людей. А что, если настоящая связь — это добровольно стать слепым? На пять минут. На час. Позволить себе роскошь не видеть.       Эта мысль не принесла ему покоя. Наоборот, она пугала до глубины души. Он не умел быть слепым! Он не знал, как выключить свой мозг.       Но лежа в темноте датского дома, Уилл впервые в жизни задумался: а что, если он не хочет видеть? Хотя бы сегодня. И может быть, именно это и есть начало дружбы.       Он отвернулся от окна, накрылся тяжелым одеялом до подбородка. Он почти мог считать Лукаса своим другом, но это были внезапно другие чувства. Он чудак, он странный, все ему так говорили. Уилл не мог просто предложить ему завести роман, чтобы однажды просто уехать и заставить страдать и его, и себя. Лукас заслужил честности с его стороны, но не заслужил такое отношение. Так почему они не могут просто дружить?       Наконец он уснул.