The wounded lark

      На утро Уиллу стало стыдно за ночные мысли и он вышел из комнаты с удрученным видом. Не то чтобы это было в новинку: он не мог не думать о мерзких вещах, это было частью него. Дверь комнаты Лукаса была чуть открыта, но он отсутствовал. Уилл понял это не потому, что осторожно заглянул за нее, вовсе нет. Он привалился боком к столешнице рядом с кофемашиной, когда Ларсен вернулся с улицы вместе с собакой. Теперь он старался выгуливать ее каждое утро или выпускать на улицу, пока сам стоял на пороге: она никогда не уходила далеко без него.       Увидев Уилла, он кивнул, и тот неуверенно отразил. Пока Лукас снимал чуть влажное пальто, Грэм спрятал навязчиво оглядывающий взгляд за чашкой кофе и еще раз изучил Лукаса. Почему бы им и не стать любовниками? Он разведен и очень мил.       Именно поэтому, балбес. Ты не мил. — Хочешь кофе? — предложил Уилл, отворачиваясь с не совсем понятным даже для себя выражением лица. Ну вот, опять. Не привыкать — он мало с кем мог сойтись, не считая, конечно, тех психов, что он держал в своей голове круглые сутки и кипятился в их грешках.       Лукас не ответил: он подошел к столешнице, на которой лежали его очки. Он взял их и удивленно вздохнул. Это зрелище побудило Уилла сделать для него еще что-нибудь хорошее. Люди редко были ему благодарны. «Он застрелил моего мужа! Ну и что, что он взял в заложники целое здание забегаловки?!» — Ты починил их? — Так будет удобнее. — Я тебе… признателен. Не стоило так стараться. Мое зрение… я мог бы привыкнуть ходить без очков. Кирстен говорила, мне они не идут. — Это не так, — отрицал Уилл и неосознанно сдвинул брови. Он поставил дымящуюся чашку рядом с ним. — Кирстен — бывшая жена? — Да, — Лукас невесело хмыкнул, надевая очки. Уилл сразу его понял и не стал больше ничего спрашивать. — Так она неправа. — Спасибо, — тихо еще раз сказал он.              Это и было дружбой? Как найти тонкий баланс между ней и началом романтического интереса? — Волнуешься перед судом? — спросил Уилл, когда они сели завтракать, а Фанни под столом изредка крутилась на месте, приятно щекоча шерстью ноги, и выпрашивала бекон. — Да, — не стал увиливать Лукас, — даже если им удастся доказать мою невиновность, моя судимость все равно будет отталкивать работодателей. — Ты не вернешься к преподаванию с детьми?       Лукас стушевался. Уилл неловко кашлянул, сбитый с толку собственным вопросом. По крайней мере, Ларсен был единственным человеком, которого не отвращали отсутствие у Уилла деликатности и тактичности. — Думаешь, кто-то снова доверит мне своих детей? — Извини.       Он угрюмо уткнулся в тарелку, и звонкий лай попрошайки под столом прозвучал слишком укоризненно. Кто тянул его за язык? — Я хотел бы… — несмело начал Лукас, обращая своей яичнице неуместно внимательный взгляд, — попробовать себя в роли переводчика. — Да? — Уилл вскинул брови. — Это неплохая работа. — Греджерс сказал, что я делаю успехи. Еще сказал, что мне стоит подтянуть английский. — Возможно, да, для такой профессии, — кивнул Уилл, не припомнив, чтобы Гредж и Лукас хоть раз заводили об этом разговор. — Но это будет… в смысле, возникнут вопросы. Я думаю, это просто останется моим желанием, потому что… — Знаешь, — Уилл сжал зубы, как будто только тема об этом приносила физический дискомфорт. Он молча смотрел на него и видел не только боль, но и логику его отчаяния. Он воочию лицезрел, как система, созданная для защиты, перемалывает невиновного, оставляя от него лишь оболочку, которую нереально было заполнить чем-то кроме боли, — когда все закончится, я помогу тебе с работой.       Мужчина откинулся на спинку стула. Он улыбнулся и тут же стер с губ улыбку. Нахмурился. — Я сказал что-то не то? — спросил Уилл, хотя осознал причину еще где-то на периферии догадок. — Я не могу быть тебе благодарным еще больше.       Уилл не мог винить его за отказ. Ему самому было бы неловко раз за разом принимать помощь и не иметь возможности отплатить за нее. Он сложил руки на столе. — Ты все еще можешь готовить нам завтраки, — попытался пошутить он, но понял, что это не ободрит Лукаса. Он мог бы спросить… он мог бы спросить, друзья ли они. Друзья помогают просто так. Он мог бы узнать, каким оттенком окрашиваются их взаимоотношения. Это был хороший момент, уместный, но Уилл вдруг оказался так слаб. Так немощен. Вместо этого он пожал плечами: — Ты убедил себя, что не заслуживаешь этого. Ты позволил близким людям внушить тебе, что не достоин чего-то из-за того, чего ты не делал. Ладно. Но не позволяй внушить это самому себе.       Лукас вздохнул. Уилла действительно уязвила возможность обидеть его. Кроме того, он не имел права лезть в чужие головы и выявлять наружу секреты. Хотя бы потому что Лукас его друг.       Друг?       Друг.       Он не подумал и в голове возник ответ. Лукас его друг, потому что сидит напротив него, в доме от агентства, потому что Уилл попросил (убедил), потому что еще несколько дней назад носил его футболку (у него не было другой одежды). Так делают друзья. Они сидят вечерами перед телевизором. — Может, еще раз ознакомимся с процессом суда? — предложил он. — Я займусь этим, — кивнул Лукас. — Хорошо, и я. — Но зачем тебе? — непонятливо спросил он. — Я думаю… я собираюсь выступить свидетелем со стороны защиты, — он поймал его взгляд, только чтобы увидеть отблески одобрения или удивления, но никак не шока и непринятия, поэтому сразу опустил его, — я ведь был там и мое слово перевесит множество обвинений. Я нужен тебе.       Уилл узнал это лицо: он не видел Лукаса таким испуганным с тех самых пор, как впервые встретился с ним, с тех пор, как они покинули ночью парковку супермаркета. — Нет, — Лукас покачал головой. Твердо и уверенно. — Мой отчет уже приобщен к делу, я попросил Греджа. Но я выступлю лично как свидетель со стороны защиты. Я объясню суду психологический механизм ложного обвинения. Расскажу о феномене «охоты на ведьм» - о том, как коллективная паника может создать монстра там, где его нет. О том, что я видел.       Ларсен отстранился, как будто между ними и не было преграды в виде стола. Он сказал очень серьезно, и Грэм вспомнил, что он, вообще-то, родитель: — Ты не можешь… Уилл, ты правда не можешь это сделать.       Уилл нахмурился. Отвернул голову. Сделал вздох. — Я пойду. — Прокурор разорвет тебя на части. Он выставит тебя таким же сумасшедшим, как и меня, — Лукас чуть оперся о стол. — Он спросит о твоих методах, о твоем прошлом. Они будут копаться в твоей жизни… и я не хочу, чтобы они делали это с тобой из-за меня. — Да насрать мне, что они там найдут! — вспылил Уилл, чуть не опрокинув кружку, и отряхнул руку. — Почему нет? Почему я не могу прийти, когда я могу помочь тебе? — Тебе не стоит быть там, а уж тем более участвовать в слушании, — продолжил Ларсен, быстро моргая и совершенно теряясь. — Почему, Лукас?       Они замолчали, и Уилл продолжил буравить его неосознанным взглядом. У него запекло в носу от слез злости. Нередкое явление.       Нередкое и совершенно неуместное. Ему нельзя срываться сейчас. Он не может показаться Лукасу капризным мальчишкой. — Процесс… это будет… это меня унизит. На меня будут смотреть как на чудовище. — Ты боишься, что я поддамся общественному давлению? — растаял Уилл. — Я на твоей стороне — это все, что тебе стоит знать. У тебя будет хороший адвокат. И такой же хороший общественный защитник. Ты должен доверять мне так, как я доверяю тебе.       Лукас вдруг покачал головой, делая паузы, как всегда, когда подбирал слова: — Ты не доверяешь. — Я нет? — удивился Уилл. — Нет. Ты знаешь, что это сделал не я. Если бы ты… если бы ты был не уникальным человеком, ты бы меня тоже осуждал. Ты бы никогда не узнал, обидел ли я дочь своего друга. И избавился бы от меня еще тогда, в первую встречу.       Если бы ты был нормальным, хотел сказать Лукас, но ты такой же псих, как и те, кого ты изучаешь. И неизвестно, что хуже: то, что ты понимаешь всех людей или то, что для этого ты забираешься им в голову и выбираешь наиболее подходящий вариант поведения. Со мной ты — не ты, а тот, кого мне не будет жутко видеть. Ха, Уилл прочитал это в его глазах. Взял, черт его дери, да и прочитал!       Где-то далеко промелькнула кислая мысль о том, что Лукас, в общем-то, прав. Но Уилл сжал челюсти, чувствуя внезапную обиду. — Меня бы никогда здесь и не было, если бы не мой профессионализм. Я бы не прилетел в Данию и мы бы никогда не встретились. Так что давай отставим игры в «а что если…», потому что нам надо решить много нюансов.       Лукас смотрел на него, но не смотрел Уилл. Он опустил глаза, увидел взгляд попрошайки-спаниельки, и это немного смягчило его. Он бросил ей кусочек бекона со своей тарелки. — Ты считаешь, что они сожгли твою жизнь, — сказал он. — Может быть. Но они не имеют права танцевать на пепелище.       На этот раз он поднял голову, и Лукас вдруг вздрогнул: что-то такое он увидел в глазах Уилла, что непременно заставило его молчать. — Я не спрашивал твоего разрешения, — простодушно сказал Уилл. — Я просто поставил тебя в известность.       Лукас кивнул и не стал развивать тему. Кто он такой, чтобы спорить с явно нестабильным (он еще смутно осознавал это, поскольку все еще спал с закрытыми глазами) агентом ФБР? Он был непреклонен. Он не собирался прятать Лукаса: он собирался встать между ним и миром, чтобы продемонстрировать его. И в этот момент Лукас понял, что бескомпромиссность Уилла, — та самая черта, которая разрушала его собственную жизнь, могла помочь собственной защите. И это было самое страшное и самое хорошее, что с ним случилось за последнее время.       Они закончили поздний завтрак и устроились за большим столом с множеством документов, предоставленных Уиллу департаментом, и продолжили работать.       Занятие превратило их временное убежище в штаб-квартиру. Гостиный стол был завален распечатками, юридическими документами и глянцевыми брошюрами адвокатских контор, которые им спешно предоставил Гредж и Лиз. Воздух пах бумагой и крепким кофе. Фанни спала у ног Лукаса, и только ее тихое дыхание, не считая шорохов бумаги, звучало в вязкой тишине. Уилл натянул свои очки и с видом крайней безотлагательности придирчиво бегал глазами по тексту.       Лукас сидел, безучастно перебирая бумаги. Он был готов согласиться на любого адвоката, кто казался компетентным, лишь бы поскорее закончить этот кошмар.       Но не Уилл, конечно. Его глаза сканировали страницы, отбрасывая один профайл за другим с короткими, безжалостными вердиктами. — Нет, — он оттолкнул буклет с фотографией улыбающегося мужчины. — Слишком любит прессу. Он будет играть на публику, а не на присяжных. Нам не нужен циркач.       Лукас несмело продемонстрировал ему новый лист. — Этот неплох.       Следующий полетел в сторону, чуть Уилл взглянул на него. — Нахрен. — Почему? — Этот — бюрократ. Слишком много лет в системе. Он будет следовать правилам, даже когда правила работают против нас. А они будут работать против нас. Нам нужен тот, кто готов их ломать.       Лукас не был уверен, что полностью понял его, но уловил общую суть: Уилл был недоволен, и он взял новую брошюру. — А этот? Льюф Кристиансен. У него хорошая репутация, все говорят, он очень… сочувствующий. Такое пишут?       Уилл забрал у него буклет и, даже не дочитав до конца, положил его в стопку «нет». Как злая учительница. Как работодатель на собеседовании. — «Сочувствующий» — это худшее, твою мать, что может быть, — отрезал он. — Нам не нужна жалость. Жалость — это признание вины. Нам нужна ярость и тот, кто войдет в зал суда и будет видеть не двенадцать присяжных, а двенадцать мишеней.       Лукас посмотрел на живо редеющую стопку рекомендаций. Уилл был безжалостен. Его не интересовали ни опыт, ни репутация, ни отзывы. Он искал не юриста, а, очевидно, оружие. Он видел слабость в каждой улыбке, компромисс в каждом «солидном» послужном списке. — Уилл, они все кажутся… квалифицированными, — устало подметил Лукас. — Может быть, просто выберем кого-то? — «Квалифицированный» — это недостаточно, — Уилл даже не поднял на него глаз. — «Достаточно хороший» — это то, из-за чего невиновные люди оказываются в тюрьме. Нам нужен не просто хороший, нам нужен лучший. И Лиз Андерсен, черт бы побрал эту болезнь, была лучшей.       Уилл собирался мусолить это еще очень долго, только вот оно не приносило никакого результата. Суд совсем скоро, повестка горит, а полиция не наступает на пятки только благодаря инициативе Уилла — но Лукасу было не обязательно об этом знать.       Через несколько мгновений он остановился. Пальцы замерли на черно-белой распечатке, вытащенной из общей базы данных. Даже не глянцевый буклет — как смехотворный набросок или очевидная разводиловка. Простая фотография женщины лет пятидесяти с жестким, неулыбчивым лицом и уставшими, но невероятно проницательными глазами. Никаких обещаний. Только сухие факты: София Хедлунд. Специализация — апелляции по безнадежным делам. Самый высокий процент отмененных приговоров в округе. После Лиз, разумеется. В сноске мелким шрифтом указано: «Известна сложным характером и частыми конфликтами с судебной системой». Маленькая приписка от Греджа.       Уилл прыснул. — Вот, — сказал Уилл тихо, но с абсолютной уверенностью. — Лучше.       Он пододвинул распечатку Лукасу. Тот прочитал описание и убедился, что это были именно те слова, которых он боялся. Он уже достаточно натерпелся от сложных людей. Ему хотелось спокойных. Но раз Уилл считал иначе, возможно, стоит довериться именно его выбору. Он ведь уже и так много сделал для него и явно не планирует упечь его за решетку. Альтруист.       Лукас посмотрел на него и понял: Уилл не выбирал адвоката — он выбирал союзника, который говорил на его языке — на языке бескомпромиссной, неудобной, но абсолютной правды. — Хорошо, — тихо согласился Лукас, отодвигая все глянцевые брошюры в сторону. — Пусть будет она.

***

      В какой-то момент Уилла отвлек звонок Кроуфорда. Он совсем забыл о его существовании и кивнул Лукасу, после чего отошел к окну. Лукас затих. Обычно звонки от начальника не сулили ничего хорошего, поэтому у Уилла уже выработался условный рефлекс на его имя на экране: начинали потеть ладони, хмуриться брови. — Грэм, слушаю. — Уилл. — Йоргенсен сказал, что вы проверите всех мужчин, которые прибыли в Данию в течение последних недель. Есть результаты? — Мы и проверили, — Уилл поднял брови, напряженно ожидая ответа, — в списке подозреваемых не менее ста пятидесяти человек. — Приоритет — те, у кого в анамнезе есть насилие или психические расстройства. Но он может быть слишком умен, чтобы иметь официальный след.       Либо, очевидно, он бог. Или слишком туп. Однажды Уилл читал дебильный детектив после суточного дежурства, когда не мог уснуть, а перед глазами стояло море крови и размазанный по шахте лифта труп. Антагонист книги был настолько идиотом, что герой попросту не мог понять его мотив. Уилл надеялся, что это не воплотилось в его жизнь. — Проверяют всех, просматривают камеры наблюдения из магазина, где работала мисс Лючия. — Может, с этого и стоило начинать? — нервно предложил он, надавив на глаза. — Временной промежуток шире. — У него мог быть сообщник. Черт возьми, у него они наверняка есть, и не обязательно мужчины, — вспылил Грэм. — Ваша база данных. Насколько она защищена? Кто имел доступ к моим файлам за последний месяц? Не к официальному приказу, а к предварительным планам, черновым наброскам, отмененным рейсам. Ко всему, что имеет ко мне отношение. — Это исключено, — опроверг Кроуфорд, — только я, агент национальной безопасности и контроля знали, что ты отправишься в другую страну.       Уилл не озвучил свою мысль о доверии Джека ко всем своим сотрудникам. — Проверь, Джек, — сказал он твердо, почти приказывая. Иногда, в редкие моменты, это его забавляло: ему нравилось подлавливать Кроуфорда. — Проверь своих людей. Проверь системы. Потому что я больше не уверен, что он следует за мной. Я начинаю думать, что кто-то ведет его ко мне. У него может быть доступ к просмотру наших счетов, мы уже однажды сталкивались с подобными хакерами. — Специальные агенты проверили безопасность банка и убедились, что никакой утечки информации быть не могло. — Надеюсь, ты не хочешь заставить меня признать, что тут замешана какая-то мистика. — Я хочу поймать преступника и предотвратить смерти, — бескомпромиссно отозвался Кроуфорд, — мы не в том положении, чтобы закрывать глаза на странности. Тебе нужна дополнительная защита? Я могу обеспечить тебя необходимыми людьми. — Агента Йоргенсена мне вполне достаточно, — сказал Уилл, — я к нему привык, и он много помогает. — Дай ему или мне знать, если понадобится телохранитель.       Уилл сбросил звонок. Они были в тупике и отчаянно цеплялись за последние надежды. Двадцать восемь человек спасти не удалось. Смерти некоторых Уилл мог предвидеть и не дать им произойти. Конечно, он не мог винить себя в этом теперь - со времен службы и стажировки прошло много лет, Уилл уже не тот зеленый юнец. — Он не последовал за мной. Он мог ждать меня здесь, — забормотал, забывая о присутствии другого человека в комнате, который неуверенно смотрел на него. — Кто-то мог сказать ему, что я приеду. И он бы уже ждал меня.       Он повернулся к Лукасу. Тот застыл, а его рука так и осталась лежать на стопке бумаг. Они обвели взглядом комнату, которая всего час назад казалась убежищем, а теперь ощущалась собственному гостю как западня. Куда завел его Уилл? Как теперь жить?       Уилл увидел этот неуверенный страх, оценил его. Это было не то, чем он хотел поделиться с единственным человеком, который от него еще не сбежал (пока), но его собственные аналитические выкладки, его мир паранойи и худших сценариев медленно перекидывались на Лукаса, как вирус. Уилл пытался понять, не поздно ли лечить его от бешенства. — Это лишь догадки, — сказал он, и его голос, к собственному удивлению, прозвучал спокойнее, чем он ожидал услышать. — Мой разум строит такие конструкции. Фантастические, неточные. Он всегда ищет самый сложный, самый запутанный путь. Это побочный эффект работы.       Он подошел и сел за лакированный стол напротив Лукаса, сознательно сокращая дистанцию, нарушая свою же ауру угрозы. Если он еще мог что-то исправить… он исправит. Даст другу понять, что Уилл не даст их в обиду. — Самая простая версия почти всегда оказывается верной. Он здесь, в Дании. Он один. И он ищет меня. Все остальное — просто шум в моей голове. Не слушай его.       Возможно, часть его все-таки лжет. Он не верил даже сам себе большую часть жизни и был бы очень рад убедиться, что его мысли — действительно просто шум, в котором он ошибается. Но, глядя на бледное лицо напротив, Грэм впервые в жизни понял, что иногда правда — это не самое важное и необходимое в жизни человека. Иногда важнее якорь, дающий заземленную надежду.       Лукас медленно выдохнул, но его плечи так и остались напряженными. — Ты уверен? — Нет, — честно ответил Уилл. — Но это наша рабочая гипотеза. И мы будем действовать, исходя из нее, шаг за шагом. Я обещал, что здесь тебе ничего не будет угрожать, и намерен доказать, что мое слово чего-то да стоит.       Слова подействовали и вернули ситуацию из области неконтролируемого заговора в область решаемой проблемы. Немного успокоили Лукаса, и тот кивнул. Как вообще можно быть спокойным, зная, что ты, вероятно, следующая мишень серийного убийцы?       Когда к концу дня дом погрузился в ночную тишину, Уиллу снова не спалось. Он стоял у окна, глядя на пустую улицу. Темную, абсолютно безлюдную здесь, в агентском районе. Разговор с Кроуфордом и последовавшая за ним паника Лукаса снова запустили в его голове старый, изматывающий вопрос.       Когда он изложил свою теорию о кроте в ФБР, он сделал это как аналитик, как всегда — холодно, отстраненно, констатируя факты. Он увидел, как его слова ранят Лукаса, как они вгоняют его в неприкрытый ужас. Да с ним Лукас оказался в большей опасности, чем был! А ведь он еще даже не видел все эти двадцать восемь мест преступления…       Первой реакцией Уилла была не дальнейшая разработка теории вслух, а желание защитить товарища. Не от преследователя — от самого себя. От своего разума - своего злейшего врага, который каждую ночь вгрызается в его мозг и безжалостно терзает оболочку.       Он солгал ему. Сказал, что это «просто шум», чтобы дать ему точку опоры. Он никогда не врал — зачем ему?       А Лукас, в свою очередь, пытался отговорить его от дачи показаний. Он пытался защитить Уилла от унижения, от публичного вскрытия его шрамов. Почему? С точки зрения логики это было абсурдно. Лукасу нужна любая помощь, дабы избежать приговора. Но он был готов отказаться от нее, чтобы не только не показаться обездоленным и оскверненным, но и чтобы оградить Уилла.       Шрамов у Грэма было много. Скандалов тоже. Кроуфорд вытаскивал его из передряг чаще, чем отец когда-то давно успевал поймать Уилла за багажник велосипеда, прежде чем тот влетал головой в дерево. Возможно, оттуда все проблемы…       Возможно, дружба — это не общие интересы или взаимное доверие. Возможно, это инстинктивное, нелогичное желание защитить другого человека даже в ущерб себе. Это когда его безопасность становится важнее твоей собственной правды. И когда твоя репутация становится менее важной ради его шанса на спасение. Когда вы оба по-своему безумны.       Взаимообмен слабостями. Не демонстрация силы, а молчаливое соглашение прикрывать уязвимости друг друга. Помощь в тех областях, в которых они сами себе помочь не могут: как рана на спине, которую необходимо мазать лекарством, но до которой никак не дотянуться в одиночку.       Уилл не привык никого защищать, кроме как ловя тех, кто причиняет вред. Защищенные люди были для него безлики. Он был не из тех психологов, которых вызывают на место преступления для пострадавших, но ему приходилось сидеть с маленьким мальчиком, пока в доме были мертвые родители, перерезавшие друг друга по пьяни. Ему приходилось успокаивать людей. Но он не привык, чтобы кто-то защищал его. Это было новое, странное, почти дискомфортное уравнение.       Кроуфорд защищал его в выгоду для себя и потому что это было правильно. Он был нужен ФБР. Отец защищал его, очевидно, потому что Уилл был его сыном, потому что он его любил. Коллеги во время спецопераций… стоит ли говорить?       Лукас же защищал просто Уилла. Человека, который нелепо шутит и не гнушается спать без штанов. «У себя дома не ношу, и здесь не буду».       И Уилл, солгав ему о заговоре, защищал просто Лукаса. Учителя, который любит свою собаку и скучает по сыну. Обоюдно, без необходимости - по собственному желанию.       Он отвернулся от окна, забрался под одеяло и постарался уснуть.

***

      Прошла еще неделя. День суда неумолимо приблизился. Утро перед заседанием было дождливым, грозовым, хмурым: Лукас нервничал, и Уилл догадался об этом только по его продолжительному молчанию. Он старался ненавязчиво поддержать его, но завтрак не лез в горло, а слова выходили пустыми и неловкими, поэтому они молча собирались в путь серым утром.       Гредж не явился, но отвез мужчин на своем внедорожнике, убедившись, что никто не станет лезть в драку при виде военного в отставке. Он похлопал Лукаса по плечу, молча ободряя, и уехал с его собакой. Полицейские и судебные приставы несколько разряжали обстановку своим присутствием: но они не могли заставить людей, осуждавших Лукаса, перестать смотреть на него с ненавистью, неприкрытой злобой и порицанием, но всегда находились рядом на случай, если кто-то решил бы взбунтоваться. Уилл контролировал свою злобу, насколько получалось. Чем больше он смотрел на лица обвинителей, тем больше начинал понимать, почему Лукас не хотел его присутствия, а тем более участия.       Зал суда был стерильным и холодным, как советская операционная. Воздух гудел от невысказанных слов и затаенных осуждений. Атмосфера была липкой. Снаружи накрапывал дождь — это придавало излишнего драматизма. Уилл сидел на скамье позади Лукаса и пытался перебрать все известные приметы касаемо дождя в день суда. Вроде бы, если дождь выпал на свадьбу, это к долгому браку.       Во рту был неприятный привкус мяты. Он не смотрел на своего подопечного, чья спина была прямой, как натянутая струна. Он дал понять Лукасу, что будет все время с ним, когда тот повернулся, чтобы посмотреть только в его лицо и увидеть уверенный кивок. Уилл изучал обстановку. Непоколебимый судья, уверенный прокурор.       Но больше внимания, конечно, приковывала одна скамья. Семья. Родители предполагаемой жертвы.       Сжимающая в руках платок мать, чье лицо — маска праведного горя, и отец — Тео. Мужчина с простым, работящим лицом, который смотрел на Лукаса с такой неприкрытой ненавистью, что она, казалось, физически давила на воздух в зале. Уилл видел в нем не просто отца, защищающего ребенка, а источник, эпицентр их коллективной истерии. Человека, чья убежденность стала топливом для общего пожара.       Все было на своих местах. Все, кроме одного. Адвокатское кресло рядом с Лукасом пустовало.       София Хедлунд опаздывала. Лучший адвокат из предложенных Лиз опаздывал. Единственная, кому Уилл дал шанс из списка посмешищ, еще не успев проявить себя, уже потеряла его.       Каждая тикающая секунда впивалась в нервы Уилла, когда он смотрел на часы по несколько раз за полминуты, как будто это заставило бы время остановиться. Его нестабильная психика, которую он с трудом удерживал в рамках приличия, начинала давать сбои. Он ненавидел непредвиденные переменные. Опоздание адвоката было не просто нарушением протокола; это была трещина в его плане, брешь в обороне. Он мысленно проклинал «сложный характер» женщины, которую сам же и выбрал, и надеялся, что ее некомпетентность - не показатель профессиональных качеств.       Лукас незаметно обернулся с глазами, полными немой паники. Уилл лишь едва заметно кивнул, пытаясь передать спокойствие, которого не чувствовал сам.       Судебный пристав, мужчина с усами, подошел к судье и что-то тихо сказал ему. Судья нахмурился, и его взгляд метнулся к пустому креслу адвоката, затем к прокурору, потом снова к приставу.       Он объявил перерыв. Он оттянул то, что тянули месяцами. Они продолжали страдания Лукаса и испытывали свербящее терпение Уилла.       Люди в зале зашевелились, заговорили громче. Уилл недоумевал. Что происходит? Это из-за опоздания Хедлунд? Или случилось что-то еще?       Лукас снова обернулся к нему, на этот раз в его глазах была не только обескураженность, но и растерянная тревога. Он был один, беззащитный. И Уилл из кожи вон лез, чтобы помочь. Правда.       В зале было относительно тихо, но по рядам то и дело проскальзывал сомнительный шепот. Уилл нервировался. Он чувствовал общую атмосферу зала и людей, присутствующих там.       Все гадали, кто такой Уилл Грэм и почему ФБР из Америки взялось за это дело. Он знал, что, возможно, своим появлением вызовет какой-то ажиотаж у публики, однако его роль в виде защитника обвиняемого немного поубавила жару.       Шепот в зале был жужжащим, навязчивым, как паутина. Уилл видел, как меняются лица: от простого любопытства к тревожному недоумению. Объявленный перерыв не принес облегчения, наоборот, он сгустил напряжение тех, кто не вышел покурить, до предела.       Лукас сидел неподвижно, его плечи ссутулились, словно он ожидал удара.       Уилл не мог продолжать сидеть и ждать. Неопределенность была для него пыткой. Он поднялся и решительно направился к столу судебных приставов, где несколько служащих в форме о чем-то тихо и взволнованно переговаривались. — В чем дело? — его голос был тихим, но в нем была сталь, заставившая одного из мужчин обернуться. Неместный акцент привел их в недоумение.       Однако пристав, пожилой мужчина с усталыми глазами, узнал его. Он видел Уилла на предварительных встречах, знал, что он нашумевший в департаменте «новенький из Америки». — Консультант Грэм… — он замялся, подбирая слова. — Произошел инцидент. — Какой инцидент? — потребовал Уилл немного грубее, чем ожидал. — Только что сообщили, адвокат фру Хедлунд не справилась с управлением на мокрой дороге по пути сюда. Произошла авария.       Уилл застыл. Холод, не имеющий ничего общего с температурой в зале, разлился по его венам. В груди застоялся воздух. — Она ранена?       Пристав внимательно посмотрел на него. — Она погибла на месте.       Он едва сдержался, чтобы не засмеяться от безысходности и абсурда. Ну конечно, дорога была настолько мокрой. Издевательство, насмешка над его аналитическим умом. Это не было совпадением. Не после его разговора с Кроуфордом. Не после того, как он выбрал именно ее — единственного адвоката, способного выиграть это дело.       Что если тут снова замешан его преследователь? Джон Доу не просто отсекал его друзей, он начал рушить его планы. Не просто убивал людей, он убивал надежду.       Уилл развернулся, не сказав и слова, и только кивнул. Он подошел к Лукасу, лихорадочно соображая, что придумать ему сказать. — Вставай, — тихо сказал Уилл. — Мы выходим.       Сквозь каменный воздух они выбрались из душного здания суда на улицу. Уилл заторопился на выход, вынуждая Лукаса быстро следовать за ним, не дав времени посмотреть на семью девочки — и к лучшему. Моросящий дождь, тот самый, что стал причиной «аварии», был едким, навязчивым, но слабым. От него пахло обещанием грибов в лесу. И трупом с мокрым железом.       Они стояли под карнизом, и Уилл смотрел на серое, безразличное здание суда. Иногда, в такие моменты, ему хотелось курить, но не хотелось одалживать сигареты. В такие моменты он едва держал себя в руках, не говоря уже об общении с другими. Растерянный Лукас, к слову, потрепал галстук, ожидая оправданий - они выскочили, словно дикари. — Что случилось? — спросил он едва слышно. — Наш адвокат попал в аварию и погиб.       Уилл провел рукой по выбритой щетине. На секунду недоумение и отчаяние захлестнули Лукаса, но он принял непоколебимый вид. Тонкая защита. Такому нужно долго учиться - не многие, кого знал Уилл, могли держаться, когда их планы угрожали свободе. С другой стороны, они все еще здесь, вдвоем, и никто не у...       Перенести слушания. Найти нового адвоката. Снова проходить через весь этот ад. Снова тянуть мучительные страдания Лукаса, которые он так отчаянно пытался прекратить. Каждый день промедления — это еще один день, когда Лукас был уязвим. Еще один день, когда он был мишенью.       Он смотрел на Лукаса — сломленного, отчаявшегося человека под холодным датским дождем. Что еще Уилл мог сделать? Он привез надежду, а в итоге продлил пытку.       Грэм отошел и нервно прыснул. Сырость и влажность немного освежили его мозг, но он был накален изнутри, где-то в глотке ныло от злости. — Что теперь будет? — спросил Лукас удивительно спокойно.       Уилл ему не ответил. Он уставился на ворота, смотря задумчиво и хмуро. Кто-то словно нарочно вставлял им палки в колеса: шел несильный дождь, неужели София действительно не смогла доехать? Это не могло быть несчастным случаем! Даже он справился с вождением. Да весь Исхой точно проклят: счастливой долгой жизни никому в нем не сыскать.       Придется перенести слушания. Признать, что они в западне. Иногда необходимо отступить, когда нет других путей.       Уилл уязвленно посмотрел на Лукаса. Он считал, что справится со всем. Он ведь все спланировал, закрепил и был уверен в положительном исходе до конца. Идиотское невезение.       Сзади них послышались тяжелые женские шаги, и он повернулся. Онемение охватило его, когда перед ними возникла бледная женщина с почти прозрачной кожей. Даже сейчас, издалека, он почти чувствовал запах лекарств. Она поднималась по ступенькам, чуть держась за перила и опираясь на элегантную трость.       Уилл редко смотрел на лица людей, но не мог не вспомнить его сразу же, как только их взгляды неуклюже пересеклись. — Лиз Андерсен? — воскликнул он, и Лукас изумленно уставился на нее с тем же выражением лица. — Что вы… что происходит? — Надеюсь, я не опоздала, — она болезненно улыбнулась. — Очень хотела посмотреть на процесс.       Она пожала им руки. Уилл сам ненавидел, когда смотрят с жалостью, но ничего не мог поделать с собой: он надеялся, что собственный взгляд не будет истолкован именно так: он был преисполнен надеждой и верой в ее силы.       Он верил, что она пришла спасти их. — Вы слышали о Софии Хедлунд? Мне очень жаль. — Она выбрала опасный путь, — сказала Лиз. Уилл не мог не найти в этом глубокий смысл.       Лукас ошеломленно вздохнул и сказал: — От Фредериксхавна до Исхой не менее дня пути. Hvordan endte du her? — Det er hurtigere at komme dertil med fly end med færge. — просто ответила она. — Я приехала к родственникам. Мне понадобилось время, чтобы изучить ваше дело. София предоставила мне некоторые материалы на досуге, будто знала что-то. Я подробно прочла все, — мужчины недоуменно смотрели на нее, и она обнадеживающе кивнула, — я смогу быть вашим адвокатом, Лукас. Нет необходимости отменять суд сегодня. У нас есть время, если убедим прокурора и судью позволить мне продолжить. Пусть передадут мне все материалы.       Уилл моргнул, пытаясь убедиться, что он не спит. Лиз приехала, совсем как супергерой из мультика - в момент, когда герои больше всего в нем нуждались.       Женщина выглядела куда лучше, чем в их последнюю встречу: на голове у нее был аккуратный парик, а впалые щеки тронул морозный румянец. Она по-прежнему была худа и слаба, но внутренняя сила, которую она источала, удивительным образом перекрывала физическую усталость. Со стороны можно было сказать, что она просто приболела и растеряла несколько фунтов.       Это не было планом, не было даже фантазией. Это было настоящим чудом. — Адвокат нашего обвинителя — Ксавьер Нильсен — серьезный человек, — сказала она, когда они торопливо возвращались обратно, сохраняя ее темп ходьбы, — но я с ним справлюсь. Иногда лучший способ бороться с собственной смертью — бороться за чью-то жизнь.       Андерсен облизнула пересохшие губы, упираясь в трость: она наклонялась на правый бок. Мужчины следовали за ней широкими шагами, но она все равно оставляла их позади. В коридоре здания суда стук ее каблуков проносился по сторонам и находил отклик в самом нутре Уилла. Он обернулся к Лукасу, надеясь увидеть на его лице надежду, и увидел. — Будьте осторожны, Лиз, — предупредил Ларсен, — ваше здоровье… — Я в силах вытерпеть пару часов, — заверила она. — Вам стоит беспокоиться о себе. Я не знаю, какие вопросы заготовил Ксавьер, но не поддавайтесь на его манипуляции и уловки. Судья вам в этом поможет. Мы все поможем. Не нервничайте и отвечайте на вопросы честно. Если есть что-то, о чем никто не знает, я настоятельно рекомендую вам рассказать мне об этом сейчас, чтобы я была готова ко всем выпадам Ксавьера. — Нет, я давал все показания. — Хорошо. Что ж, удачи всем нам, — сказала она, прежде чем вломиться в зал, чтобы вызвать ажиотаж.       На самом деле, Уилл не был уверен, дозволят ли подобное, но он был агентом, а не сотрудником суда, еще и в чужой стране, и пришлось только надеяться.       В течение еще нескольких минут Уилл ошивался рядом с Лукасом: просто чтобы ему вдруг не прилетело от кого-нибудь из присутствующих. В свое время он навидался всякого. Но потом и ему пришлось уйти. Суд все-таки состоялся, и все заняли свои прежние места.       Им не запретили. И у них была Лиз. Лиз защитит Лукаса.       Уилл наблюдал за обвинителями: семья Клары — лучшие друзья Лукаса — старались даже не смотреть в его сторону. Разумеется, конечно. Это всегда было тяжело для обеих сторон. Уилл пытался представить, какие между ними были отношения и насколько больно было Лукасу потерять их. Также больно, как если бы сейчас Уилл предал его и отвернулся?       Когда Лиз Андерсен выступила, Уилл почувствовал прямо пронизывающую гордость. Конечно, это стоило многого, но все-таки они добились своего. Пусть и ценой жизни Софии — кто бы ни убил ее, этот неприятель точно не знал, что Лиз вместо нее заступится за Лукаса.       Но возможно, теперь под ударом была сама Лиз.       Когда вызвали Уилла, он стал идеальным контрастом. Никаких эмоций — только факты. Собраться и выступить оказалось легче, чем ожидалось. Он нарочно говорил не о Лукасе, делая упор на психологию толпы. Старался не смотреть на мужчину, осознавая, как ему неловко присутствовать в скандале, раздутом из-за него. Уилл рассказал о феномене «эмоционального заражения» — как в маленьком, сплоченном сообществе страх одного человека может стать реальностью для всех. — Ложные воспоминания у детей — это не ложь, — объяснял он, глядя на присяжных, в их тупые, подвластные убеждению лица. — Это конструкция, созданная под давлением авторитетных взрослых. Ребенок хочет угодить. Он хочет дать правильный ответ. И если ему достаточно долго задавать наводящие вопросы, он создаст воспоминание, в которое будет искренне верить.              Грэму казалось, что он говорил на протяжении целого часа, хотя едва ли он занял несколько минут. Он отвечал на вопросы Лиз и Ксавьера, стараясь поменьше смотреть в сторону Лукаса и присяжных — он хорошо чувствовал волнения толпы, и это его сбивало с толку.       Ксавьер был неприятной личностью, он сразу это почувствовал. Тот смотрел хитро, гадко, с подозрением, и сам сливался с толпой осуждавших. Таких как он Уилл повстречал немало, и в этот раз он смог остаться бесстрастным от наводящих вопросов, направленных на то, чтобы увидеть страдания Лукаса. Ларсен держался стойко: он продолжал отвечать на вопросы до тех пор, пока Лиз или судья не осаживали Ксавьера.       Уилл изучал сторону защиты: помимо него и Лиз Лукаса защищал его сын и еще какой-то мужчина с аккуратной бородой — позже Уилл узнал, что это был родственник Лукаса по имени Бруун, и он, живущий почти также далеко, как и Лиз, приехал, чтобы убедиться в его невиновности. Он был одним из первых, кто опроверг историю с выдуманным детьми из детского сада подвалом.       Под конец заседания Лиз подошла к барьеру присяжных так близко, как могла, чтобы видеть лицо каждого. Уилла умотала эта суматоха, у него разболелась голова, и он незаметно принял аспирин. Стоило отдать Лиз должное - он в жизни не смог бы провести столько часов в суде, закипая в чужих головах. — Весь день мы говорили о монстрах, — начала она несколько хрипловато. — Обвинение нарисовало вам портрет монстра, который прячется под маской доброго учителя. Но я хочу поговорить о других ужасах. О тех, которых мы создаем сами из-за страха.       Она обвела взглядом зал. — Мы так боимся тьмы, что готовы поднять факел и сжечь первого, на кого упадет тень. Мы ищем простого ответа на сложный вопрос. Мы хотим найти виновного, чтобы нам стало спокойнее. Но что, если в этой истории нет монстра? Что, если есть только напуганный ребенок, любящие, но совершившие ошибку родители, и человек, чья жизнь была уничтожена нашим общим страхом?       Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Уилл изучал, и ему казалось, что она вот-вот рухнет. — У вас есть выбор. Вы можете накормить монстра, которого создали, и осудить этого человека. И, возможно, вам станет спокойнее на одну ночь. Или вы можете найти в себе мужество признать, что монстра не было, что произошла ужасная ошибка.       Она повернулась и посмотрела на Лукаса. — Этот процесс не вернет ему его работу. Не вернет доверие соседей. Это вы уже отняли.       Она снова посмотрела на присяжных. Ее тихий голос резал, как стекло. Заставлял прятать взгляды. — Но вы можете вернуть ему одно. Единственное, что у него осталось.       Она выпрямилась, собрав силы в кулак. — Верните этому человеку его имя.       Лиз медленно дошла до своего кресла и почти упала в него. В зале стояла мертвая тишина. Прокурор смотрел в стол. Отец девочки плакал, закрыв лицо руками.       Уилл смотрел на эту хрупкую, но морально стойкую женщину и впервые за долгое время чувствовал не предвидение, а чистое, незамутненное восхищение. Он был свидетелем не юридической защиты. Он был свидетелем акта абсолютной, сжигающей себя дотла страведливости. Между ними было кое-что общее.       Он тоже не мог не работать на износ и копаться в мозгах.       Однако же доказательства и факты вкупе с профессионализмом Андерсен сыграли решающую роль. Прозвучали заветные слова: Лукаса признали невиновным и назначили компенсацию. Сумму, на которую можно было купить дом в порту Эльсинор в одном из благополучных районов, как подсчитал Уилл. После этих заявлений и звонкого стука молота судьи в зале началась суета: семья, обвинившая Лукаса, замерла на месте не в силах встать и сделать хоть что-нибудь после такого ошеломительного провала.       Невиновность Лукаса удалось доказать, но Уилл догадывался, что они наверняка остались при своем мнении: они верили, что Клара не соврала. Всяко проще верить родному ребенку.       Уилл некоторое время наблюдал издалека, как Лукас с сыном стоят друг напротив друга, после чего коротко обнимаются. Он не стал прерывать их, но остался на месте, чтобы контролировать остальных желающих подойти. Лиз, опираясь, шла впереди, словно ледокол, рассекая толпу журналистов, которые, как стервятники, слетелись на новость. Уиллу пришлось сделать выбор и спасти ее от интервью.       Она вышла из здания суда с гордо поднятой головой — только чтобы взбесить Ксавьера, выскочившего с таким выражением лица, какое и сам не ожидал сделать. — Это и есть гонорар, — улыбнулась она, увидев Лукаса в компании Маркуса. По ее губам скользнула меланхоличная улыбка. Уилл догадался: детей у нее не было в силу многих обстоятельств. — Поздравляю с успешным делом, — он стушевался, Лиз удивилась. — Мне нужно знать, сколько ваша услуга будет стоить. — Вы все еще переживаете за деньги? Теперь? — Вы пошли на риски. Назовите мне сумму, и я выпишу чек, — он наклонился к ней чуть ближе. — Но я хочу, чтобы Лукас не узнал об этом. — Предлагаете солгать ему, когда он спросит об оплате? — Может и так. Скажите, что это были ваши альтруистические позывы или… вы придумаете.       Лиз ему с пониманием кивнула, когда к ним начали приближаться. — Поговорим об этом позже.       Лукаса освободили: кто-то все еще стремился подойти к нему, но он молчал и скрывался, торопясь к безопасным лицам в толпе. Когда дебелый мужчина последовал за ним, Уилл не остался в стороне. Он возник перед преследующим, позволяя Лукасу ускользнуть. Массивный черный внедорожник Греджа подъехал к тротуару, как спасательная шлюпка к тонущему кораблю. Дверь распахнулась еще до полной остановки. Уилл продолжил сверлить того взглядом до тех пор, пока Ларсен не оказался в безопасности. Мужчине пришлось уйти, озадаченно глядя на землю, и Уилл успел увидеть, как он сел на ступени, закрыв лицо руками, после чего в их машину села и Лиз. — Хелен сотню раз пересматривала «Шесть демонов Эмили Роуз», она бы сказала, что вы вылитая Эрин! Блестяще справились со своей работой, в прочем, как и всегда, — весело пробасил Йоргенсен, торопясь покинуть подъездную дорожку, — поздравляю, парень, сегодня твой день.       Он так стукнул Лукаса по плечу, что тот пошатнулся и пробормотал рассеянную благодарность. — Мы с Хелен ждем вас у себя, — сказал Гредж, затем обратился к Лиз. — Если, конечно, здоровье вас не подводит. Что стряслось, почему вы оказались здесь? — Моя ремиссия была очевидной, — не без довольства ответила женщина. — Я решила, что должна присутствовать как зритель или юридический консультант и вылетела заранее, чтобы встретиться с Софией и поехать с ней. Но из-за погоды мой рейс задержали, а она погибла по пути в суд.       Уилл посмотрел на Лукаса, тот глядел в окно. Ему предстояло многое обдумать. — О, — промычал Гредж в ответ, — слишком много совпадений в последнее время, не находите? — Кто-то хотел помешать нам. Я почти уверен, что это убийство. — Я сообщу об этом департаменту, чтобы они не списывали смерть Софии со счетов, и позвоню агенту Крафорду. Ну а вы не опускайте нос, мы немного развеемся и перекусим. Хелен сделала потрясающий картофель с золотистым беконом!       Эта мысль показалась хорошей. Их завтрак был унылый и спешный. Поездка в дом Йоргенсена была недолгой, но Уилл, чуткий к понимаю чужих эмоций, еще на подъезде подумал: ему стоило спросить у Лукаса о его состоянии, чтобы они могли вернуться домой сразу после того, как забрали бы Фанни у Хелен — суд утомил их, но Гредж был убедителен и оптимистичен, а Лукас взбодрился.       Дождь шел слабо и редко, но влажная земля неохотно впитывала образующиеся лужи. Как бы Уилл не хотел вернуться домой, в штаты, он не мог не отметить, что осень в Дании красивая и живописная. И все же - при таком дожде погибнуть крайне сложно, если не невозможно.       Уилл хотел убедить себя порассуждать о смерти Софии, но мыслями был очень далеко. Он подумывал сорваться на место преступления, чтобы попробовать восстановить последовательность цепочки, однако все уже прибрали, когда шла середина суда. Кроме того, у Грэма была параноидальная догадка, что «несчастный случай» подстроил его преследователь. Он мстил Уиллу маленькими каплями, давал понять, что он рядом, и мужчине оставалось только надеяться, что по возвращении домой они с Лукасом не обнаружат неприятный сюрприз под дверью в виде какой-то отдельной части Софии.       Ему бы сказали, если бы ее нашли не целой, так? Или авария была настолько сильная?       Хелен оказалась разговорчивой светло-русой женщиной чуть моложе мужа - именно такой, какой Уилл ее представлял. Она знала английский, так как ее предки были выходцами из Ирландии, но в течение всего вечера они разговаривали почти только на датском — даже Уилла это больше не смущало. Лукас извинился за то, что им так часто приходится просить помощи с Фанни, но Хелен убедила, что полюбила возиться с собакой, так как ранее работала кинологом.       В Америке Уилла не окружали настолько доброжелательные люди. Однажды, конечно, его позвала на Рождество коллега из криминалистического отдела, Беверли Катц, и у нее дома они пили вино и говорили о трупах. Но это не было то же самое, что ждало его в день после суда в другой стране.       В Дании много пили. Он понял это, когда на столе появился аквавит. С той секунды началось их знакомство       Уилл наблюдал, как Гредж и Лукас поднимают маленькие рюмки с ледяной, прозрачной жидкостью. Они пили легко, почти буднично, сопровождая каждый тост короткими, хрипловатыми «Skål!». Уилл, не желая показаться невежливым, пил вместе с ними.       Он привык к американскому виски — напитку для долгого вечера, для размышлений и меланхоличной ностальгии. Датский аквавит был совершенно другим. Как удар молнии — короткий, ослепительный, обжигающий. После третьей рюмки Уилл почувствовал, как мир вокруг него слегка смягчился. Острые углы его восприятия сгладились, а постоянный внутренний монолог, анализирующий угрозы, стал тише.       Он не рассчитал. К тому времени, как Хелен подала яблочный пирог, Уилл понял, что немного перебрал. Его разум оставался ясным (он убеждал себя), но защитные барьеры, которые он выстраивал годами, истончились до прозрачности. Опасная и очень глупая безответственность.       Он сидел спиной к настенному светильнику, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за Лукасом. Со всех сторон их окружали всякие салфетки, гобелены и подушки с ободрениями, и это на мгновение заставило его думать, что он в Луизиане у своей двоюродной тетки. Он видел, как на долю секунды застывает расслабленная улыбка на лице Лукаса. Он видел, как его взгляд становится отсутствующим, когда он думает, что на него никто не смотрит. Он видел тень, которая все еще жила в глубине его глаз.       Что чувствует человек, которого только что вытащили из могилы, но оставили стоять на краю кладбища?       Облегчение? Да, конечно, разумеется. Но это было не чистое, светлое облегчение — облегчение утопающего, который глотнул воздуха, но все еще находится посреди холодного, безбрежного океана; дезориентированный, одинокий. Его вытащили на берег, но тот был усеян обломками его прежней жизни.       Радость? Да, от воссоединения с сыном. Но эта радость была пронизана болью утраченного времени и страхом. Сможет ли он снова стать для Маркуса просто «папой», а не «тем, о ком шептались взрослые»? Сможет ли он сам забыть взгляды, которые на него бросали? А что будет с самим Маркусом?       Уилл смотрел на смеющегося над шуткой Лукаса и видел не победу, а начало нового, куда более сложного пути. Суд был битвой с внешним врагом, понятным и осязаемым. Теперь Лукасу предстояла битва с призраками. С теми, что остались в его собственном сознании, и с теми, что будут преследовать его в глазах других людей.       Вся эта муть с компенсацией — лишь инструменты. Они не могли починить то, что было сломано внутри. Они не могли стереть память об унижении, о предательстве друзей, о сомнении в глазах самых близких. Это как пытаться склеить хрустального лебедя.       Уилл вдруг почувствовал невыносимую тяжесть. Он помог выиграть суд, но он не мог выиграть эту войну за Лукаса. Никто не мог.       В тот момент, опьяненный не столько алкоголем, сколько своей пронзительной эмпатией, Уилл почувствовал то, чего никогда не чувствовал раньше: почти физическую боль за другого человека. И отчаянное, детское желание, чтобы все это просто исчезло. Чтобы можно было отмотать время назад и сделать так, чтобы ничего этого не было.       Он отвел взгляд от Лукаса и уставился в свою пустую рюмку. Аквавит обжег ему горло, но этот внутренний ожог был гораздо жестче.       Уилл понял меру своего опьянения, только когда Гредж напоил всех, прикончил три бутылки пива и даже не пошатнулся. Хелен пила эль, а Лиз воздержалась от алкоголя и потягивала сок. За столом в светлой гостиной царила уютная суета: хозяйка дома задавала много вопросов новым знакомым, интересуясь работой Уилла, здоровьем Лиз и охотой Лукаса. Периодически она обращалась к Греджу. — Stop det! — упрекала она, когда он сунул в рот очередную сигарету, поднимая Лукаса и Уилла, чтобы они составили ему компанию на улице, и кивнула в сторону постепенно редеющего ящика пива. — Ты совсем их замучил!       Ларсен выпрямился, а Уилл оступился, но был придержан Греджем, прижавшим товарищей к бокам. — Американцы пьянеют от одного перегара датчан! — заявил он, встряхивая Грэма, как тряпичную куклу.       Йоргенсен выволок их на порог. Дождь прекратил, но стало холодно и сыро: Уилл вспомнил, что оставил пальто в доме, но решил не возвращаться за ним. Это было бы целым приключением. У него слишком кружилась голова, когда он думал о том, как придется встать со скамьи на участке, пройти мимо каких-то висюлек в прихожей, напоминавшие тропические лианы, поэтому он молча сидел, вдыхая дым. Мужчина предложил ему сигарету, но он отказался, и когда тот протянул ее Лукасу, Ларсен безотказно взял тлеющий в темноте уголек. Он глубоко затянулся и со смехом выпустил дым. — Я отказался от курения, когда стал преподавать в школе. Я мог подать проблемным детям неправильный пример. Первое время было сложно: ходил курить за школу украдкой. Странно теперь держать сигарету. — Все равно все кончим одинаково, — бесстрастно заявил Гредж, глубокомысленно вглядываясь в темное небо, — будь то София, детоубийца или праведник из собора Роскилле. Сейчас ты свободен. Что думаешь делать?       Уилл прикрыл глаза, слушая их датскую болтовню и чувствуя себя немного странно. Свернувшаяся клубком маленькая тревога залегла в душе, как гадкий котенок. — Понятия не имею, — честно ответил Ларсен, — но пути назад нет. Я не собираюсь возвращаться к прошлой работе и друзьям. — Это верно, — мужчина икнул, — пусть знают, гады, что наделали! Люди… иногда они хуже любых волков. Ломают жизнь и идут дальше, даже не оглянувшись. — Еще нужно разобраться с преследователем Уилла, — продолжал Лукас, — он угрожает нам обоим. — Кстати, что-то наш товарищ затих. Ты не задремал часом, fyr? — Гредж слабо пихнул Уилла локтем. Желудок Грэма ошпарило чем-то горячим, голову сдавило спазмом, он подался вперед, и Йоргенсен, сидящий посередине, только и успел, что придержать его одной рукой, чтобы тот не упал, а его стошнило. Лукас озабоченно встал, а ментор понимающе рассмеялся. — Бедняга! Ты так долго держался, что побил рекорд Гарри Роуза! Я рассказывал о Гарри Роузе? Он не успел даже выйти из дома. Ну вы, американцы!       В голове завертелось американцы, американцы, американцы, американцы. — Ты в порядке, Уилл? — спросил Лукас. — Отвезти тебя домой?       Домой, домой, домой, домой, домой. — Да, пожалуйста. Прости, Гредж, — пробормотал Уилл, сплевывая.       Он, на самом деле, сомневался, что дело было только в алкоголе. Он был истощен мыслями о преследователе. Уилл подумал о нем — и это стало катализатором. — Да брось! Никто, конечно, за руль уже не сядет, но такси я вызвать смогу.       Мужчины повели Уилла обратно в дом. Грэм постыдился того, что позволил себе напиться: если случится что-то, он не сможет защитить себя и Лукаса. — Не переживай, таксист мой приятель, — заверил Йоргенсен. — Я сказал это вслух? — Здорово ты перебрал.       Лукас поблагодарил Хелен и Лиз, заранее принося извинения, и хозяйка любезно предложила ему пару пакетиков с порошком, который должен был облегчить Уиллу похмелье, и снова принялась упрекать мужа, пока Лукас помогал Грэму надеть пальто через протестующие «я смогу сам».       Такси было у дома не больше, чем через десять минут. Уилл к тому моменту был в состоянии извиниться и поблагодарить хозяев снова. Лукас помог ему забраться на заднее и сел рядом, прижимая сбоку Фанни. Машину трясло, внутри было темно, и кроме слабого света фар спереди, освещавших ночную дорогу, остальные источники света отсутствовали. Уилла начало укачивать, и Лукас бережно подставил свое плечо ему под голову. Уилл благодарно простонал, прикрывая глаза.       Когда такси остановилось, он уже мог самостоятельно выбраться и добраться в темноте до двери. — Отвратительно, — пробурчал он, — опозорился и уехал. Утром попрошу у него должного прощения. — Все нормально, — не согласился Лукас, открывая ключом двери, — ты не знал, что так будет. Наш алкоголь быстро влияет на организм. — У тебя был непростой день, — продолжал Уилл, пропуская внутрь раздвоившуюся Фанни, — а я взял и надрался. Как с-скотина. — Ты очень мне помог, — улыбнулся Лукас. — Ты всегда так говоришь.       Лукас включил пару светильников и обошел столешницу. — Потому что это правда. Я тебе благодарен. Несмотря на то, что я не хотел бы, чтобы ты пришел в суд, мне с тобой было спокойно. Хочешь, я разведу лекарство, которое дала Хелен? — Да, звучит… неплохо.       Уилл неуклюже сел за стол. Он пил воду из прозрачного стакана и постепенно расстегивал пальто — пуговица за пуговицей. Его глаза блуждали за силуэтом Лукаса, стоящего в строгой рубашке, он любовался спиной, обтянутой темно-коричневой вязаной жилеткой. — Я видел тебя там, — продолжал Ларсен, не глядя, — ты выглядел таким серьезным и говорил так уверенно, словно знал меня всю жизнь. — Иногда мне тоже так кажется.       Лукас разбавил порошок водой и протянул ему еще стакан. Уилл с благодарностью принял его и снова прикрыл глаза, борясь с головокружением. Мерзкое послевкусие осело на языке. Лукас встал перед ним, и Уилл облокотился головой о его грудь, чтобы удержать равновесие. — Ты должен мне напомнить научить тебя справляться с мелким оружием, — сказал он глухо. — Меня устраивает мой карабин. — Этого недостаточно теперь, когда смерти вокруг нас происходят так часто. — Уилл, нам обязательно скажут, если это было подстроенное убийство, — Лукас осторожно опустил руки ему на плечи, не нажимая, но Уилл замлел, — до тех пор можно считать это несчастным случаем. В такую погоду София действительно могла не справиться с управлением. — Я не верю, — Грэм поднял голову, неожиданно нежно смотря ему в лицо, — сегодня я пьян. Если бы что-то случилось, я бы не смог тебя… — Я знаю, — осторожно прервал Ларсен, вдруг подняв одну руку, чтобы погладить Уилла по голове. Как будто он его сын.       Нет, нет-нет-нет-нет. Нет. Кто угодно, но не сын.       Нет.       Он не думал о том, что делает. Это был не сознательный поступок, скорее инстинктивный порыв, как у животного, ищущего тепла и безопасности. Ткань рубашки и плотный твид пиджака пахли домом Греджа, сигарным дымом и чем-то неуловимо своим, принадлежащим только Лукасу. Это было странное чувство. Неловкое. Неуместное. И в то же время — единственно правильное в этот момент. Он не обнимал его. Он прятал свое лицо, свое унижение, свою слабость.       Уилл всегда был странным. Он знал это и жил с этим. Люди либо боялись его странности, либо пытались ее использовать. Они называли его чудаком, психом, гением. Это совсем не огорчало. У него не выходило быть нормальным.       Лукас не отшатнулся. Он не напрягся. Он не задал вопроса, его рука осторожно, почти невесомо, зарывалась пальцами в его волосы. Это был совсем не покровительственный жест. Совсем не неприятный. Просто молчаливое принятие. «Я здесь. Все в порядке. Ты можешь быть таким».       Я могу тебя принять. Потому что ты мой друг и спас мне жизнь.       Уилл стоял так, уткнувшись в чужую грудь, и чувствовал безмерную, почти болезненную благодарность за то, что Лукас не считал его чудаком. А если и считал, то ему хватало такта и доброты никогда не говорить об этом. Он был лоялен. — Дай себе расслабиться. Ты не можешь постоянно думать о том, что нам угрожает.       Внезапно он перешел на английский, потому что и Уилл говорил на нем. — Да, мы в тяжелом положении, но сейчас это не исправить. — Ты же понимаешь, что я тебя не слушаю? — спросил Уилл, сглотнув сухость во рту. — Не теперь, когда ты гладишь меня, как цепного пса.       Лукас приятно усмехнулся. Он слегка встрепал волосы мужчины, зарывая пальцы чуть глубже обычного, и провел другой ему по щеке.       О Господи.       Это не вызвало ожидаемого отторжения. Но Уилл был бы рад открыть глаза и понять, что это всего-навсего сон. Потому что это никак не могло быть реальностью. Потому что дать обоснование действию Лукаса было невозможно.       Уилл неотрывно смотрел на него. Голова раздулась изнутри. Мозгу стало тесно. Несмотря на два стакана выпитой воды, он облизнул губы, вдруг вспомнив о том, что у него были руки, и крепко схватил Лукаса за пояс. Ларсен вздрогнул, на его лице промелькнуло сомнение, но он продолжил гладить Уилла, чуть учащенно дыша. — Я… — Помолчи, — приказал Уилл, снова прикрывая глаза, и уткнулся лицом в его жилетку, — пожалуйста.       Он приоткрыл рот, кусая пуговицу, и оттянул ее зубами, сжав челюсти. Он подумал, что его снова стошнит, но это было что-то другое: приятное чувство, вспышками охватившее тело. Ему не хотелось уходить в свою комнату: гораздо сильнее ему хотелось оказаться в комнате Лукаса. И укусить его.       Укусить. Зарыться пальцами под кожу. Как называется это чувство? Что он может сделать теперь, чтобы показаться менее странным? Как выйти из ситуации?       Они бы... они бы смогли переспать сегодня? — Я думаю… — начал несмело Ларсен, выпутывая пальцы из волос Уилла, — уже довольно поздно. Мне нужно искупать Фанни, не против, если я займу ванну?       Грэм обескураженно отпустил его, открывая глаза и трезвея. Разумеется, он не собирался тащиться в душ в стельку пьяным. Лукасу пришлось бы следить за ним. Он вдруг виновато вздохнул, собираясь извиняться, но понял, что сделает хуже, поэтому молча кивнул. Лукас спешно покинул его, и Уилл позорно спрятался в своей комнате. Ему хватило сил, чтобы раздеться до нижнего белья, но искать футболку и штаны не стал и тут же уснул с растущим отвращением к себе.       На следующий день он чувствовал себя так, словно всю ночь искал воду в пустыне. Голова трещала, напоминая о том, что Уилл уже давно не мальчишка. Он шумно вздохнул, прилив стыда вынудил его закрыться подушкой и сквозь нее едва-едва расслышать быстрый стук в двери. Уилл набросил на себя одеяло, скрывая наполовину голое тело, и кашлянул. На пороге стоял Лукас со стаканом лекарства Хелен.       Уилл моргнул еще раз и увидел своего отца, который стоял на пороге с минералкой, потому что Уилл накануне перебрал на новогодней вечеринке... Нет, не перебрал. Этого не было, это ему рассказал кто-то из давних знакомых. Отец Уилла умер, когда его сыну было четырнадцать. До совершеннолетия он жил в Луизиане... с теткой. — Привет.       Уилл кивнул, не уверенный, стоит ли благодарить за помощь и просить прощения за вчерашнее. — Я подумал, ты уже проснулся. Мог оставить это на столе, но посчитал, что будет вмешательством в твою зону комфорта.       Иногда Уилла забавляло то, как они изучали культурные различия друг друга. Но либо Лукас был чересчур осторожен, либо Уилл чересчур неуклюж. — Ты можешь ходить, где тебе хочется, — сказал он хрипло и благодарно принял стакан, тут же опустошая его. Глоток воды — амброзия, — мне чертовски стыдно. Вчера ничего не произошло? Я все помню, просто спрашиваю, потому что мне всю ночь снились странные сны, и теперь я не уверен. — Мы пришли, поговорили на кухне, а затем ты пошел спать, — пожал плечами Лукас, не замечая прокравшейся в комнату Уилла собаки. Как будто она проверяла, куда запропастился хозяин. — Я приготовил завтрак, — продолжил мужчина, — думал, ты присоединишься. Бекон быстро стынет.       Его торопливую речь на датском было приятно слушать. Но не с утра. Уилл испытал прилив благодарности и неловкости — он не привык к заботе, она ощущалась излишней и неуместной. Для идеального утра ему не хватало разве что сонливых объятий, аспирина и еще нескольких часов сна.       Лукас оставил его, и Уилл оделся в старую серую футболку, которую носил дома уже много лет, и нашел широкие штаны. За завтраком мужчины почти не говорили, привыкшие к компании друг друга, и Уилл эгоистично подумал над тем, что не хотел бы возвращения Лукаса домой. Пусть у него и стало одной проблемой меньше, ему все еще грозила опасность пострашнее. Это ведь была простая дружеская забота со стороны Уилла: он должен защитить его теперь, после того, как впутал в собственную историю. — Сегодня я собирался поехать кое-куда, чтобы узнать насчет вакансии продавца в книжном магазине, — сказал Лукас, и Уилл неожиданно для себя разглядел в его глазах осторожный блик ожидания одобрения, — раз с меня сняли обвинения… возможно, где-то мне пойдут навстречу. Пока что это не лучший вариант, но все равно очень неплохо. — Но твоя компенсация… — Эти деньги я отложу на колледж Маркусу, — по его тону Уилл понял, что Лукас решил это сразу, — ему они нужнее. Он мечтал поехать учиться в Штаты. — Да? Куда? — По-моему, во Флориду. — Там одна коррупция. Ему бы понравилось в Йельском от Лиги Плюща. Это в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. — Я упомяну это в следующий раз. — Ты не хочешь, чтобы я тебе помог? — поинтересовался Уилл, придавая вопросу отстраненность и ненавязчивость, и откусил бекон. — Я смогу с этим справиться. Спасибо, Уилл. — Я мог бы отвозить и забирать тебя после работы, — напомнил он и сжал зубы. Он пытался заставить себя заткнуться. Честно пытался.       Лукас взрослый мужчина. Он сам теперь волен делать что захочет. Уилл не его нянька. — Я справлюсь, — доверчиво повторил Лукас, — я не могу постоянно находиться под твоим присмотром.       Грэм постарался улыбнуться в ответ, но у него нервно дернулся глаз. — Я знаю, что тебя пугает мысль о преследователе, но ты обещал, что все будет в порядке. Я верю тебе.       Уилл даже не нашелся, что ответить. Лукас попал в цель. Он только протянул ногу под столом, натыкаясь на ногу Ларсена, торопливо одернул ее и уткнулся в шерсть Фанни пальцами. — И если меня возьмут, я смогу пройти какие-нибудь курсы по английскому языку. — У тебя уже хороший английский, — сказал Уилл, отпивая из белой кружки кофе, — есть некоторые детали, которые выбиваются из твоей речи, но я к этому привык.       Он опустил глаза, недовольно поморщившись от вида пятна от кофе на штанах, после чего хрустнул пальцами. — Ну, а мне все-таки следует наведаться в морг и департамент. Я должен посмотреть на тело Софии и, возможно, поехать на место, где она погибла. — Я бы хотел посмотреть, как ты работаешь. — Уверяю, что это не так интересно. — Значит, увидимся только вечером? — спросил Лукас.       Возможно, ему не стоило отпускать Лукаса.       Возможно, ему также стоило ему доверять капельку больше.       Когда они расстались, Уилл поехал в участок. Там ему передали копии свежего дела: небольшая папка с информацией о смерти Софии. Уилл был убежден, что сможет сделать эту папку крупнее, если докажет участие Джона Доу в убийстве. Просто пока он не знал, как этого достичь.       Хрупкий мир вчерашнего вечера, построенный на аквавите и человеческой слабости, растворился в холодном свете дня. Демоны вернулись на свои посты. А состояние похмелья делало его раздражимым.       Место аварии находилось на пустынном отрезке загородной дороги, окруженной мокрыми от росы полями. Полицейская лента уже провисла, устало трепеща на ветру. Для обычного глаза это была просто обочина с глубокими колеями в грязи, несколькими осколками автомобильного стекла, блестевшими в траве, и молодой осиной со свежим рваным шрамом на стволе.       Уилл вышел из форда и медленно обошел место происшествия. Он позволил распухшему мозгу погрузиться в последние секунды жизни Софии Хедлунд. Отпустил голову и чувства.       Дождь. Скользкая дорога. Она едет слишком быстро, опаздывая в суд. Потеря управления на повороте. Занос. Удар.       Это официальная версия — логичная, простая. И абсолютно неверная.       Уилл присел у следов торможения. Они были слишком ровными. Слишком предсказуемыми для панического заноса. Не было следов виляния, отчаянной попытки выровнять машину. Только одна чистая, прямая линия, ведущая с асфальта прямо в дерево. Как будто машину не занесло, а направило.       Он прошелся по обочине, ища то, чего здесь быть не должно, или то, чего не хватало. Ни посторонних следов протектора, ни сколов краски от другого автомобиля. Ничего, кроме общих сведений о несчастном случае на мокрой дороге. И эта идеальность была самой тревожной уликой. Сцена была слишком чистой.       На поле он ничего не словил. Он повернулся: где-то с пристани рвался холодный ветер. В поле стояло одинокое деревце бука — его не перемололи трактором, не выкопали, а оставили стоять, одиноким и неприкаянным, играющим с ветром. Он все видел со своего места. И молчал, как молчало поле.       Следующим пунктом назначения Уилла была полицейская штрафстоянка — холодный, бездушный ангар, где разбитая машина Софии стояла под тусклой лампой, как экспонат в морге. Старый сторож, напомнивший Уиллу его терьера, мямлил что-то на такой неразборчивой смеси немецкого и голландского (?), что Уилл перестал пытаться понять его уже через пару фраз. Сторож ушел, а он зашел в стоянку, потому что снова начал накрапывать липкий дождь.       Он обошел бьюик по кругу. Удар о дерево деформировал всю переднюю часть. Очевидное, кричащее повреждение. Причина смерти, которую записали в протокол. Насколько всем было безразлично? Но Уилл искал не ее: он искал то, что стало причиной аварии. Он был почти уверен, что ее сбили, вытолкнули с дороги, и с каждым наблюдением убеждался в этом все больше.       Мнение на основе факта, а не факт на основе мнения — так учил Кроуфорд, и это было правильно, но Уилл нередко пренебрегал правилом. В редкие случаи, когда был убежден в своем.       Его пальцы, как скальпель хирурга, скользнули по металлу. Он провел рукой по заднему крылу со стороны водителя, там, где должен был быть толчок, чтобы спровоцировать занос. Прошел так по периметру. Поднялся ветер, так что он стучал какой-то отколовшейся панелью о стену снаружи. Уилл почти сдался, когда почувствовал что-то кончиками пальцев. На задней стороне, чуть выше колесной арки, ощутилась едва заметная потертость. Не царапина, а именно стертость краски, под которой виднелся голый металл. Рядом — еле видимая, плоская вмятина, которую можно было почувствовать, только проведя по ней ладонью.       Уилл достал из кармана маленький фонарик и посветил на это место под острым углом. След от удара был направлен не сбоку, а вперед и в сторону, под идеальным углом для выполнения полицейского разворота, для того, чтобы отправить машину в неуправляемый занос. А характер повреждения говорил о том, что удар был нанесен не бампером легкового автомобиля, а чем-то плоским, жестким и высоким. Например, усиленным бампером тяжелого внедорожника или фургона. И вряд ли на той машине от такого маневра остался след.       Чистый, профессиональный, смертельный толчок. Рассчитанный до сантиметра.       Уилл выпрямился. Холодная уверенность наполнила его. Теперь это не было предположением. Это был факт. Как тебе, Джек?       Кто знал об этом? И как? Его преследователь? Джон Доу? Кто бы это ни был, он сделал это умышленно, с потрясающей точностью, оставив после себя лишь иллюзию несчастного случая, которую все съели, точно голодные птенцы.       Разбитые окна и смятая крыша, на которую она приземлилась, не впечатлили Уилла. Они не имели ничего общего со столкновением.       Он ушел и остался в машине у обочины, недалеко от штрафстоянки, чтобы скрыться от дождя. Пока у него было несколько сведений.       Первое: Исполнитель.       Это не был акт ярости. Не было хаоса, не было случайности. Сухая работа профессионала. Или того, кто мыслит как профессионал. Удар был нанесен в «мертвую зону», под идеальным углом. Целью служило не разбить машину Софии, а лишить ее контроля. Исполнитель хорошо знал физику, знал динамику транспортных средств, мог точно рассчитать следующие маневры. Он знал, что на мокрой дороге такого толчка будет достаточно. Он не оставил следов краски. Он использовал автомобиль, который не привлечет внимания на этой дороге — скорее всего, рабочий фургон или внедорожник. Он был спокоен. Хладнокровен. Невидим.       Второе: Мотив.       Это было не просто убийство. Возможно, послание. Уилл ненавидел слова вроде «возможно». Он не был уверен, как дальше плести свое полотно, потому что если он ошибется и сделает неправильную петлю, весь крой и вся вышивка будет кривой. Убийство почти наверняка было адресовано лично ему. Преследователь не мог знать заранее, что они выберут именно Софию. Только Уилл, Лукас и Гредж знали об этом. И сама София.       Третье: Парадокс.       Здесь, в этой точке, сконцентрировался настоящий ад для разума Уилла. Если преследователь был достаточно близко, чтобы следить за их выбором адвоката, почему он не напал на Лукаса? Лукас был более легкой, более символичной мишенью. Убить его до суда было бы сокрушительным ударом. Почему он выбрал Софию? А главное как…       Первая гипотеза — Лукас был слишком хорошо защищен. Рядом с ним постоянно Уилл или Гредж. Это возможно, но маловероятно. Профессионал такого уровня нашел бы окно возможностей.       Вторая — убийство Лукаса было бы слишком очевидным. Оно бы сразу указало на то, что это не случайность, и подняло бы уровень тревоги. Убийство Софии, замаскированное под несчастный случай, казалось более изящным. Оно сеяло хаос и отчаяние, не оставляя прямых улик. Он играл, медленно подступая ближе.       Третья гипотеза — возможно, это было глупо… преследователю не нужен был мертвый Лукас — ему нужен был Лукас, привязанный к Уиллу. Он не хотел разрывать эту связь. Он хотел ее использовать и даже укрепить, чтобы опять же использовать. Убийство Софии сделало Лукаса еще более зависимым от Уилла. Оно затянуло их обоих глубже в воронку, чтобы им пришлось держаться друг друга. Этот случай изолировал их от внешнего мира, оставив один на один.       Преследователь создавал идеальные условия для своей игры. Он строил для них клетку, а смерть Софии была не просто убийством — просто еще один прут клетки.       Уилл открыл глаза и достал телефон. Ему нужно было позвонить Джеку. Но если его теория о кроте в ФБР была верна, любой его звонок мог быть услышан. Мог? Что из этого вообще правда?       Он был один. Со своими догадками, паранойей, которая все больше походила на правду в безвыходном самокопании. Он был один с человеком, которого теперь должен был защищать не только от внешнего врага, но и от самого себя и своих ужасающих прозрений.       Он завел мотор и поехал в морг. Тело еще не вскрыли, но Уилл взял слово, что ему сообщат в случае странных находок внутри.       Морг был стерильным, холодным. И все-таки совсем не похожим на американский морг. Всюду пахло как-то странно: слегка сладковато — запах разложения. Уилл захотел есть. Санитары и практиканты смотрели на американского агента с плохо скрываемым недоумением и носились по коридору, как будто их «прихожанам» было куда спешить. Он ждал, когда кто-то, кто меньше всех пах спиртом, обратит на него внимание, и чувствовал себя словно в первый день в новой школе. Он стоял у стойки, ожидая обещанного патологоанатома, и представлял, что увидит в официальном отчете: смерть в результате множественных травм, несовместимых с жизнью, полученных при ДТП. На этом и закончим.       Наконец к нему вышла мрачная девушка с нечитаемым лицом. Скорее всего, практикантка из Калькутты. — Доктор Йенсен? — поинтересовался он. Девушка посмотрела на него, как на идиота, и прошла мимо. Уилл поджал губы и последовал за ней.       В кабинете, куда она его привела, пахло корицей. Откуда-то звучал джаз. Девушка тут же ушла. Уилл вздохнул: очевидно, на нее никто бы не пожаловался за ее отношение…       За столом в углу сидел мужчина в белом халате, с энтузиазмом поглощая булочку и притоптывая ногой в такт музыке. Он с трудом узнал в нем доктора Финна Йенсена, главного патологоанатома округа.       Когда он обратился к Уиллу, его датский был приправлен странным, певучим акцентом, который он не мог идентифицировать. — Хотите булочку?       Уилл посмотрел на дверь и непроизвольно свел брови. Йенсен подмигнул и откусил от выпечки. — Я по поводу Софии Хедлунд, — сказал он, стараясь игнорировать и музыку, и запах корицы. Он не мог жаловаться на то, что в морге пахло корицей. — Ах, наша гонщица! — доктор смахнул крошки с халата. — Я слышал, она пила прокуроров на завтрак вместо смузи. Kom nu!       Он выключил радио, и кабинет погрузился в гулкую тишину, которая казалась еще более оглушительной после музыки. Непонятно, что было хуже — тишина или неуместный джаз. Доктор Йенсен подвел Уилла обратно в коридор, оглядываясь на него почти с каждым шагом с улыбкой. — А с каких пор американские агенты интересуются датскими адвокатами? — Я на практике, — отмахнулся Уилл. Доктора ответ устроил.       Они вошли в душный кабинет, похожий на операционную, и доктор подвел его к одному из столов. Заглянул в лицо и скривился — не она. Пошел дальше и с почти театральным жестом отодвинул простыню. — Ну, смотрите. Классика жанра. Потерять управление, слететь с горы и врезаться в дерево на скорости — как пытаться обнять ежа. Результат всегда плачевный.       Уилл отыскал перчатки в кармане, которые всегда возил в машине, и надел их, игнорируя комментарии. Он чуть отодвинул простынь, не оголяя ее грудь, и доктор встал рядом, нависая, будто туча. — У вас там, в ФБР, наверное, трупы интереснее? С всякими загадками, да? А у нас что? ДТП, инфаркты, иногда кто-то с лестницы упадет после слишком бурной дегустации аквавита. Рутина!       Уилл сосредоточенно осматривал руки Софии, ее шею. Ничего. Все было чисто. Некто наверняка не удосужился спуститься проверить ее. Она не пыталась драться с исполнителем, потому что была мертва, когда слетела с дороги и перевернулась. — Я, знаете ли, хотел стать поваром, — продолжал доктор, прислонившись к соседнему столу. — У меня талант к соусам. Но отец сказал: «Финн, повар кормит живых, а это нестабильный рынок. А вот патологоанатом работает с мертвыми, а это, мой мальчик, вечный бизнес!» Однако же, люди тоже всегда хотят есть... до сих пор не вижу в этом никакого смысла.       Уилл разжал кулак Софии, внимательно изучая ее ладонь, ногти. Ни волокон, ни частичек кожи. Ничего. — Вот вы ищете что-то, да? — Финн вдруг стал серьезнее. — Думаете, это не то, чем кажется? — Я всегда так думаю, — бросил Уилл, не прекращая осмотра. — Хороший принцип. Я тоже. Однажды мне привезли мужчину, который якобы подавился фрикаделькой. А я смотрю — фрикаделька какая-то странная. Слишком круглая, слишком идеальная. Оказалось, его жена скатала ее из яда для крыс и засунула ему в горло, когда он спал! Представляете?       Уилл почти закончил. Он чувствовал разочарование и облегчение одновременно. Накрыл Софию простыней. — Что-нибудь узнали? — Мне нужно было убедиться. Спасибо за помощь. — Надеюсь, вы не вернетесь! — искренне сказал доктор.       Уилл заторопился к выходу. Внешний осмотр ему ничего не дал, а анализ ДНК ничем не выделялся. Никто не накачивал ее наркотиками, не засовывал в глотку всякие штуки. Она просто съехала с дороги и скатилась с горы неудачным образом. Просто. Скатилась.       Уилл не стал обедать в забегаловке, но он купил кофе и вернулся в машину, заблокировав двери, и стал культивировать свои сведения. Некоторое время он не цеплялся ни за что конкретное и, допив кофе, тронулся домой.       На половине пути он свернул в сторону магазина. Он вдруг вспомнил, что даже не поздравил Лукаса с удачным судом должным образом. Он вообще сомневался дарят ли на такой повод подарки. Он прикусил щеку и остановился в раздумьях: даже если он придет домой без подарка, Лукас в любом случае не расстроится, потому что не ожидал бы ничего от Уилла, но Грэм, уже приятно окрыленный идеей купить ему что-то, решительно остановился на парковке. Это был крупный супермаркет с самыми разнообразными отделами наподобие «Уолмарт»: он бы обязательно смог найти что-то, несмотря на отсутствие фантазии.       Апероль шприц. Как вариант.       Уилл остановился возле отдела с книгами. Он скептически относился к утверждению, что книга — лучший подарок, и все-таки ноги его сами привели к стеллажу с классикой. Он понятия не имел, что могло бы понравиться Лукасу, тем более, что ни разу не увидел его читающим что-то ненавязчивое, и Уилл недовольно отвернулся с мыслью о том, что его безудержная сентиментальность, по словам Джека, действительно оказывает на него не лучшее немалое влияние.       Уилл присмотрелся к красивому изданию Германа Мелвилла: книга была завораживающей, в твердом переплете с переливающимися золотым буквами в названии «Моби Дик». В юношестве Уилл очень любил эту книгу за интересный слог и завораживающий сюжет. Ему никогда не нравились простые до безобразия финалы, и Уилл, дочитав книгу впервые, еще долго думал о ней. Он взял ее и поплелся к кассе. На ходу ему попался стенд с собачьими игрушками, и он ухватил синее резиновое нечто, похожее на утконоса: однажды Уилл узнал, что собаки различают синие и желтые цвета.       Уезжая, он не только не сунул скромные подарки в остальные пакеты с продуктами, но и купил для этого отдельный. Поездка домой еще никогда не была такой долгой и напряженной. Не то чтобы для него самого это имело значение.       Ему предстояла самая сложная часть: не приносить домой свою работу. Абстрагироваться. Не начать с ходу говорить о трупах и своих подозрениях.       Он вернулся в тихий район, остановил машину, несколько секунд еще сидя в салоне, и вышел. В доме горел свет, и Уилл облегченно выдохнул: по крайней мере, Лукас уже вернулся. Он открыл незапертую дверь, мгновенно чувствуя вкусный запах с кухни, и наткнулся на встречающую его Фанни. Она приветливо облаяла его, обнюхивая ноги мужчины, и вернулась к Лукасу.       Что-то было безобразно домашнее, до тошноты милое в том, что дома его встречал кто-то помимо собак. Человек. Тот, кто добровольно вернулся к нему. Уилл мог только подозревать, насколько нелепо он выглядит: проведя весь день в разъездах, задумчивый, он чувствовал себя не в своей тарелке теперь.       Лукас быстро улыбнулся Уиллу, помогая отнести пакеты и на ходу бормоча взволнованные реплики в виде «у нас закончился молотый перец, я думаю, он уже не пригодится», и Уилл последовал за ним на кухню. — Как прошел твой день? — спросил он Лукаса, не глядя, и положил свой пакет с подарками на стул позади себя. Фанни любопытно вытянула мордочку, но он потряс ладонью. — О, они нашли мне замену быстрее, чем я пришел, — невесело прыснул мужчина, повернувшись к нему спиной. Он отвлекся на подставку для столовых приборов, как будто в ней было больше смысла, чем во всем остальном, — немного жаль, но я попробую найти что-нибудь еще.       Уилл сдвинул брови. Он развел плечи, смотря на Лукаса заинтересованно и долго. — Я два часа назад вернулся домой, — трещал он, — успел приготовить ужин. Это был хороший картофель…       Грэм сделал шаг в его сторону, остановился рядом и заглянул ему в лицо, подавшись вперед. Лукас нервно отшагнул, так и не повернув голову: волосы неряшливо упали на его лоб, чуть прикрыв глаза, и Уилл смахнул их рукой, настойчиво придержав чуть выше. Ларсен помрачнел и поджал губы. Над бровью, чуть выше, виднелся новый след свежей раны, а под глазом темнел синяк. Он мотнул головой, освобождаясь из-под руки Уилла, и усмехнулся: — Двери магазина… — Ты пытаешься обмануть профайлера, — напомнил Уилл. Лукас шумно сглотнул. — Стоило попытаться. — Ты солгал мне. — В силу многих обстоятельств. — он наконец повернулся к Уиллу, и они впервые встретились глазами. — Это заживет… — Ты мне солгал, — снова напомнил Уилл.       Лукас не рассказал ему. Лукас не только не рассказал, но и соврал. Это значило несколько вещей: а) он не доверял Уиллу, б) он боялся Уилла, в) он боялся, что Уилл взбесится. Он боялся. Боялся? Он не доверял?       То была отчаянная, израненная гордость человека, который устал быть обузой, проектом, проблемой, которую нужно решать. Он хотел принести домой маленькую победу, а принес очередное поражение. И ему было стыдно.       Люди врут, когда не хотят огорчать. Лукас простой человек, он не хотел его огорчать.       Ярость Уилла угасла так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя горький привкус. Он ошибся. Он воспринял ложь Лукаса как предательство его доверия, но это была лишь неуклюжая попытка защитить свое собственное достоинство. Он вздохнул и сел на выдвинутый стул, бесстрастно смотря куда-то под стол, и Лукас повернулся всем телом, опираясь о столешницу позади. Как пристыженный школьник. Они несколько секунд молчали.       Лукас солгал.       Уилл яростно стукнул по столу кулаком, заставив вздрогнуть и Фанни, и ее хозяина. — Не ври мне больше, — попросил он уязвленно, — пожалуйста.       Ты мой единственный друг. — Прости, Уилл. Это остаточный гной в старой ране. Тебе не стоит об этом беспокоиться. — Я не могу не беспокоиться! — возразил он, совершенно разбито вздыхая. — Ты делаешь со мной что-то, что заставляет меня быть таким. — Ты на меня злишься? — Да! — Уилл, — Лукас покачал головой, подходя ближе, и взял его похолодевшие ладони в свои теплые, но Уилл капризно одернул руки. Ларсен снисходительно вздохнул, как школьный психолог. Грэм заставил себя поднять глаза, чтобы посмотреть ему в лицо и убедиться, что синяк и новая рана ему не померещилась. Что у Лукаса уже были шрамы: на другой брови, над верхней губой и на носу. — Они все тебя понемногу уничтожат.       Он позволил руке Лукаса погладить его по плечу, и опустил голову. — Что в пакете? — спросил он, переводя тему. Уилл нахмурился еще больше. Он наблюдал, как мужчина тянется за ним и заглядывает внутрь: Уилл не дергался и не суетился, и это давало понять, что он был не против. Ему уже было не до книги, бутылки апероля и собачьей игрушки — он сжал губы, смотря на свои колени. — Уилл? — Я случайно увидел эту книгу и вспомнил тебя, — он поднял взгляд, замечая иную улыбку на его лице, и вдруг вовсе покраснел, — я не ходил по магазину с целью собрать себе подарок. В смысле, это даже почти и не подарок — так… бред. — Это не бред, — возразил Лукас, осматривая книгу, — когда-то очень давно я читал ее. Я так и не дошел до концовки, потому что был слишком юн — книга не увлекала меня. Потом я много думал о ней и об итоге, который так и не узнал. — Тогда, если тебе не понравится, то Фанни точно будет в восторге, — Уилл несмело хмыкнул. Игрушка из рук мужчины под очарованное тявканье перешла в пасть любопытной собаки. Она завиляла коротким хвостом, похожим на снежок, хватая ее. — Я не ожидал, — признался Лукас, — Уилл, это… это мило? Мне давно не дарили подарки. Спасибо. — Ерунда. — Ты много для меня делаешь. — Кто тебя ударил? — спросил Уилл неожиданно, вызывая у Лукаса короткое смятение.       Он долго молчал, хмурясь и смотря на бутылку: Уилл знал, что мужчина чувствовал себя обязанным после такого подарка, и уже он испытал паршивое чувство.       Лукас не торопился объясняться и задумчиво поджимал губы. Он бережно гладил большим пальцем обложку книги, пока Фанни грызла игрушку. — Как на работе дела? — спросил он, проигнорировав вопрос. — Стало что-нибудь известно насчет Хедлунд?       Уилл вздохнул и перевел тему. — Да. Ее подрезали на дороге: у машины сбоку вмятина, такая обычно не остается после аварии, а значит это не случайность. Преступник не стрелял, только сбил с трассы. Не исключено, что он мог спуститься и проверить лично, жива ли Хедлунд, но дождь размыл следы. Но я думаю, что для него это было не важно: женщина бы не заметила и не вспомнила номер машины, даже если бы выжила. Преступник хотел, чтобы она не появилась в суде, вот и все. — Значит, Лиз Андерсен повезло, что никто не знал о ее визите, а этот некто хотел навредить и мне?       Уилл промолчал, но это выступило в роли согласия. Лукас тоже недолго молчал, затем отложил книгу в сторону и встал. — Давай ужинать. Это был тяжелый день.       Уилл побрел в ванную, чтобы умыться. Перспектива нормально поесть приободрила его, но недосказанность Лукаса мешала трезво мыслить гудящей голове.       Они почти не разговаривали, как обычно, и Уилл старался не смотреть на Лукаса. Во всем его виде чувствовалась душевная усталость и тоска. Он не спрашивал, но заметил, что очки Лукаса исчезли. Он испытал такую злобу, что не сразу заметил напряженный взгляд Лукаса, задержавшийся на его руке от того, что Грэм погнул вилку. Уилла пробирала дрожь от собственной ярости, не знающей начала и конца, от бессилия, и ему оставалось покорно сидеть напротив мужчины, принимая его недомолвки.       Друзьям нужно время, размышлял Уилл. Но друзьям также нужно доверие. Лукас ему солгал.       Он тоже лгал ему. Из лучших побуждений.       Как и Лукас.       По телевизору крутили что-то о путешествиях. Уилл, подставив под голову руку, задумался: — Однажды я был в штате Арканзас. Это не была поездка по работе. Там очень красиво, — Лукас в ответ чуть опустил голову, прислушиваясь, — особенно осенью. Похоже на Данию. Ты был за границей? — Нет. Я всю жизнь прожил здесь. Однажды ездил на конференцию в Копенгаген, но это было очень давно.       «И ты готов прожить в месте, где тебя все ненавидят, остаток жизни?» — спросил Уилл в мыслях, но ему не требовалось озвучивать их, чтобы мужчина понял вопрос и без этого.       Разговор не клеился. Уилл мрачно замолк и уставился на телевизор, но Лукас протянул руку, кладя ее рядом, не касаясь его. Грэм шумно втянул воздух, порывисто хватая его за ладонь и коротко сжимая, чтобы уже через секунду вскочить. — Я пойду спать. Godnat.       Лукас проследил за ним, и Уилл спрятался в своей комнате. Он закрыл двери: ему столько хотелось сказать, но он был так зол! Уилл включил свет, открыл шкаф и достал из нижней полки дно: агентство позаботилось о всяких тайниках в доме, — и достал тонкую на вид сумку. В ней лежали пистолеты и патроны. Уилл подержал каждый, раздумывая над тем, какой будет лучше для Лукаса, и остановил выбор на кольте, как у него. Да, он мог доверить ему оружие, но это все еще не означало, что однажды Лукас им воспользуется. Да, он мог принять пистолет, но положить куда-нибудь подальше, чтобы не носить с собой, и затем забыть вовсе. Уилл ненавидел его сердобольность и в то же время ненавидел мир, в котором не было места этому чувству.       Он положил кольт на стол и лег под одеяло. Ему не спалось. Он думал о своих собаках в Вульф Трап, о женщине, приглядывающей за ними, о преследователе и череде неприятных событий. О том, что они, возможно, уже не в безопасности в доме агентства, даже при условии, что район охранялся специальной службой.       Закрывая глаза, Уилл видел Софию. Она сидела на холодной кушетке, придерживая простыню, и смотрела на него пустыми рыбьими глазами.       Уилл сел и поджал к груди ноги. Он уже не слышал тихого говора телевизора в соседней комнате и бездумно смотрел в стену. Идея заняться расследованием и выслеживанием преступника через проверку кандидатов, предоставленных Кроуфордом, не приносила восторга, но было тем, на что он мог отвлечься.       Он взял ноутбук, втайне надеясь, что Лукас потревожит его по какой-нибудь причине, и с неохотой открыл файл от начальника. В нем он обнаружил огромный список мужчин, которые вполне могли бы сойти за его преследователя, но больше всего Уилла страшила мысль, что он понятия не имел, каким должен быть приблизительный портрет маньяка. За все время, что он убил двадцать восемь (точное доказанное число) человек, он удивительным образом смог не засветиться ни в одной программе, ни в одном супермаркете, аэропорту, вокзале, парке. Будто сам Бог, он наблюдал и выслеживал очередную жертву.       Уилл давно предполагал, что преступник из неблагополучной семьи. Что он, быть может, имел шрамы или в целом был неказист: обычно окружение идет навстречу красивым людям, и так как преследователя, по его собственным словам, никто не понимал, он мог отталкивать общество внешним видом. Уиллу понадобилось около двадцати минут, чтобы отсортировать сто пятьдесят мужчин на три категории: привлекательные, не привлекательные и что-то среднее. Затем обратился к столбцу «что-то среднее» и снова пересмотрел мужчин.       Он усмехнулся: вот уж никогда бы не подумал, что придется оценивать подозреваемых по внешним данным! Все они отличались, но в то же время собрали слово «вкусовщина». Уилл не мог отнести их к двум имеющимся категориям сейчас, но через пару минут сообразил бы с каждым. Также и вычислил бы тех, что уже отсортировал. Мрак.       Он внимательно осматривал фотографии мужчин и пришел к выводу, что даже среди не самых привлекательных его преследователя могло не быть. У маньяка в его голове на лице был какой-нибудь изъян: возможно, уродливый шрам, крупный нос, рубец или что-то такое, что заставляло бы окружающих людей в первые секунды при виде него теряться в замешательстве или обращать на это внимание. Уилл также не представлял его блондином. Вероятно, не светловолосым, но точно европейцем. Вполне возможно, что его отец был влиятельной фигурой в узких кругах, завидным бизнесменом, но отвратительным семьянином. Что сам преследователь был небеден, по крайней мере, теперь, потому что имел средства даже если не приехать лично, то заплатить некоторым людям, чтобы они изводили Уилла и его окружение. Он также знал, что матери у Джона Доу не было. По его статистике у таких убийц никогда не было полной семьи.       Он убрал ноутбук и посмотрел сквозь зашторенное окно. Уилл набросил куртку и вышел из комнаты.       Что насчет слов о жаворонке? В каждом письме? Ему стоит посмотреть символику.       На пороге Уилл не обнаружил обуви Лукаса и нахмурился, выглянул в окно. Снаружи, на влажной лужайке, стоял мужчина, сонно держа сигарету в ожидании Фанни. Как будто решался: втянуть дым или нет. Уилл вышел и поравнялся с ним. — Снова начал курить? — спросил позади. Лукас долго смотрел на него через темноту. — Я подумал, это не может навредить больше… — он не продолжил, и Уилл хмыкнул. — Я скажу тебе одну вещь, но ты должен пообещать, что откажешься от этого, только если действительно почувствуешь необходимость.       Лукас не стал возражать. — Я дам тебе один из своих пистолетов.       Он едва слышно вздохнул. — Хорошо, Уилл. — Носи его с собой, если будет… просто носи. Я не знаю, что нас ждет. Так и мне будет спокойнее. — Я сделаю это, потому что ты просишь.       Фанни вернулась к дому, но Уилл стоял, смотря в лицо Лукаса в темноте, и кусал щеку изнутри. Он сжал зубы, отвернулся и ушел.