Yours

Мэй Няньцин всегда был… жестоким, но справедливым к своим ученикам, к послушникам храма. Он должен преподать урок, должен показать, как правильно себя вести, как сейчас. Над потолком виднеются красные толстые веревки, что спускаются ниже и обвивают лозами запястья. Пальцы сжаты в кулаки, предплечья напряжены и уже почти сводит от оттока крови. Глаза завязаны лентой и советник уверен, что еще немного и послушник сорвется — издаст такой невообразимый звук, что его услышат все три мира. По коже предательски проносятся мурашки. От каждого, блять, прикосновения. От любого сотрясения воздуха рядом с ним. Стоит только советнику невесомо провести пальцами по нежной коже, прикоснуться сухими губами к шее, царапнуть ногтями упругие бедра, как в комнате слышится едва уловимый вздох. Цзюнь У держится. И держится весьма неплохо. Он не стонет, не просит и не двигается — все, как попросил наставник. И в этом плане Мэй Няньцин доволен. Наконец он смог подчинить своей воле Императора, заставил его слушать его советы и не перечить, ведь когда-то совсем давно это сыграло с ним плохую шутку. Возможно, что именно благодаря этому Владыка оказался здесь. Мэй Няньцин смотрит на эту картину с противоречивыми чувствами; с одной стороны это его ученик, его первый ученик, его император, но с другой стороны, все-таки, он — его любимый человек, партнер и… Не важно. Все это он затеял для того, чтобы научить его послушанию, заставить вспомнить все обеты, наставления. — Ваше Величество, вы хорошо справляетесь, — в очередной раз проводя шершавыми пальцами по ореоле сосков, говорит советник. Он беспристрастен и никому не дает поблажки. Даже своему принцу, даже своему императору. Он шаг за шагом переходит в наступление: уже не гладит, а впивается пальцами в кожу, оставляя красные полумесяцы ногтей, кусает за загривок и все это неожиданно. Перед глазами полная темнота и Цзюнь У хотел бы видеть своего советника, хотел бы стонать ему прямо в губы, молить о прощении, чтобы тут же сорваться и вытрахать из него всю эту сучью натуру. Но ему не позволено. Он связан вервием бессмертных и чисто физически не сможет вырваться. И советник, конечно же, не позволит. Он обещал вознаградить его. Обещал. Он выдыхает уже через силу, хоть и дышать-то особо не надо было. Сил во Владыке и вовсе не было, но веревки — хорошая гарантия. Его гладят по голове и он ластится к чужой руке, хочет продлить это прикосновение, за что тотчас же получает пощечину. В ушах звенит, даже колени предательски подгибаются. Была бы возможность — он бы заскулил и обругал наставника, но все держится. — Правильно, терпи. Ты же помнишь? Если немного подождешь, то получишь результат, — совсем не элегантно советник хватает Цзюнь У за подбородок и заставляет поднять голову, будто хочет, чтобы его ученик смотрел на него сквозь повязку. И Цзюнь У видит. Вернее, он представляет это надменное, до жути спокойное лицо. Представляет он и эти хрупкие пальцы, что вертят им как хочется. И готов признать, что это абсолютно несправедливо. Несправедливо его оставлять вот так без внимания. По бедрам проносятся пальцы совсем невесомо, а затем и сухие от частого, прерывистого дыхания губы. Цзюнь У готов сойти с ума прямо сейчас. Ему жизненно необходимо, чтобы к нему прикоснулись, дали наконец кончить. Однако он знает, что наставник просто не даст ему это освобождение. Не даст вздохнуть свободно ни в одной жизни. Грудь вздымается часто, а брови сосредоточенно нахмурены — он пытается сфокусировать все свое внимание на прикосновениях, получить самое высшее удовольствие, что позволит ему наконец достичь разрядки, но нет же. В самый нужный момент эти божественные прикосновения просто пропадают. Цзюнь У готов натурально выть. Он терпит и ждет так покорно, как только может. Все тело подрагивает от перевозбуждения, глаза почти слезятся, а рук он и вовсе не чувствует. Совсем чуть-чуть, советник… Он не чувствует более чужого присутствия. Владыке кажется, что его бросили. Опять. И он стискивает зубы. Он же обещал! Цзюнь У отсчитывает секунды прежде чем сорвать веревки и наброситься на Мэй Няньцина со всеми угрозами, пытками, но он ощущает на себе прикосновение. Уже более серьезное, не такое легкое, как прежде. Мозолистые пальцы обхватывают член божества, и оно закусывает губы, чтобы не проронить ни слова. Ему приказано молчать самим наставником. Ему приказано ждать указаний. Всего пару секунд назад разъяренный демон клялся выбить из головы этого самодура все дерьмо, а сейчас… Ох, как же сейчас он жалеет. Только вот не понимает о чем; о том, что не убил наставника раньше? Или о том, что отдал свое сердце этому безжалостному человеку? Может потому, что ступил на кривую дорожку? — Можно. Советник беспристрастен к каждому. Даже если это его собственный ученик, принц, император. Даже если это его возлюбленный, дарованный самой судьбой. Он обязан ему помочь встать на правильный путь. Не важно, что уже слишком поздно — никогда не поздно что-то изменить.