Кость из птичьего крыла

Нарсе Есть моменты, похожие на крючки. Может, это те самые мгновения, когда реальность разветвляется на множество вероятностей? Да нет, вряд ли; иногда это что-то совсем простое и обыденное. Но память то и дело цепляется за эти моменты — даже спустя дни, недели, месяцы… Когда пытаешься понять, кто виноват, можно ли было что-то изменить; перебираешь осколки воспоминаний, раз за разом проваливаясь в отчаяние. Одним из таких крючков, к которым Нарсе возвращался памятью снова и снова, был, например, один из дней осенью, вскоре после того, как они с Лином вернули из Нескучной башни пленников-арья, одурманенных Велизарием. В тот день не произошло ничего особенного. Нарсе зашел к Геларе, чтобы повидаться с Лином и поиграть с Каве. Каве капризничал (у него резались зубки), но он все равно был такой маленький, смешной и прекрасный и пах вкусно, как булочка; Нарсе ползал за ним по полу так долго, что у него заныли колени, и после хорошей порции пряток и догонялок малыш наконец перестал кукситься. Нарсе обожал этот грот — дом матерей Геларе и Ардашира, который теперь унаследовала Геларе, как глава семьи. И Нарсе он нравился вовсе не из-за теплой ванны, как подтрунивал над ним Лин, просто это был такой огромный уютный дом, для большой, дружной семьи — какой и должна быть семья, — дом, где каждому найдется место… И оно правда находилось — в том числе и для Нарсе, хоть он и не вполне понимал, почему его принимают в этом доме как своего… Лина в гроте не оказалось, он тогда целыми днями бродил по поселению, ему все было в новинку. Киянуша тоже не было — он был занят, пытаясь привести в чувство бывших пленников. А вот Геларе была дома, и Ардашир тоже был тут. Они в те дни все время обсуждали одно и то же. Разговоры, в которые Нарсе не встревал, потому что все это было слишком… Слишком. Неизвестно, помнили ли Геларе с Ардаширом о его присутствии, но он изо всех сил делал вид, что его тут нет. — Где я возьму жилье и лекарей души для всех этих людей? Рожу, что ли? — Ну не я же рожу!.. Самые тягостные части разговора происходили в майнью. Их Нарсе предпочел бы вообще не слышать, но у себя дома Геларе с Ардаширом, конечно, не привыкли закрываться. «Рузбе придется убить. Он слишком опасен для окружающих». «Кто еще, по-твоему? Пуне, Раха и Борзу, кажется, тоже довольно плохи». «Киянуш хочет попытаться с ними еще хоть пару дней… Но насколько я вижу — это безнадежно. Боюсь, не помогут никакие травы, и вскоре придется отправить их туда же, куда уже ушли Кейван, Шараре, Парса, Рамтин, Тара и Аршья…» Внезапная злость, обжегшая, как пощечина: «...Зачем ты повесил на меня все это?!» Долгая, тяжелая пауза. «Мне нужен хоть один человек рядом, с которым можно нормально разговаривать, Геларе. Который не будет ни ненавидеть или бояться меня, ни смотреть мне в рот и считать всемогущим». «А как же твой ненаглядный котенок?» — чуть насмешливо, но с искренним сочувствием. «Да ты же сама все понимаешь». — В этом ответе было столько усталости, что Нарсе будто ткнули иголкой. «А этот мальчуган, Лин? Ты сейчас только о нем и говоришь…» «С ним без толку что-то обсуждать всерьез, он тоже еще ребенок — и вдобавок чересчур похож на меня в этом возрасте». — Это я заметила, — засмеялась Геларе. — И правда, вылитый ты: его или очень жаль, или хочется врезать. — Что-то я помню только последнее, — усмехнулся Ардашир. — Да нет, я искренне жалела тебя… — Примерно пару минут в месяц?.. А в мыслях вдруг — вспышка паники, пугающая, режущая честность: «Прошу, не бросай, не оставляй меня! Я не могу потерять еще и тебя…» Мысль, похожая на бледную улыбку: «Мой глупый брат… Куда я от тебя денусь. Никто не должен нести такой груз один. К тому же из нас двоих я всегда была сильнее». В ответ — благодарность в кайме легкой досады. А вслух — совсем другое, беззаботное: — Хочешь ирисов? Я помню, какие ты любишь — почти черные… Хоть целую комнату ирисов — в конце осени… А? — Ха! Лет в пятнадцать я бы оценила. Сейчас лучше возьму у тебя банку того ча. Того, на вкус как осенний лес… Он мне понравился. — Того, который ты в прошлый раз назвала, если мне не изменяет память, гнилым сеном? — Я передумала. — Нет уж, это мой! Сама такой достань. — Ну ты и жадюга… — Пощиплись мне тут! — Эй! Щекотать — нечестно! — А щипать, значит, честно?.. Хорошо, хорошо, я отсыплю тебе немного… От этого разговора у Нарсе скребло внутри, и он не знал, от чего больше: от того, что князь Ардашир веселится и печалится с кем-то вот так по-простому, откровенно, как с равным, — или же от того, как остро, отчаянно Нарсе захотелось напомнить о себе, зайти в соседнюю комнату, сказать… Что сказать? Он не знал, или не было таких слов. Как бы тепло ни относились к нему в клане Совы, он не был одним из них, чтобы что-то за них решать, — да и не смог бы никогда принимать такие чудовищные решения; но, может, хоть как-то подбодрить, поддержать… Он хотел подойти — и не мог. И саднила, как содранная кожа, обида: «А как же твой ненаглядный котенок? — Да ты же сама все понимаешь…» Мгновения, похожие на крючки. Ранящие слова. Невысказанные чувства. Незаданные вопросы. *** …— Так значит, Маргаритка — это Валерия, — сказал Лин. Они сидели в гроте Ардашира, собрав три кресла в кружок. Князь позвал их с Лином к себе, чтобы поделиться мыслями насчет будущего Арьяны и Бизанта, и пообещав ответить на все их возможные вопросы. — …И она наконец заключила полноценный мир с арья, — продолжал Лин, — и даже готова отменить казни перевертышей… Не ожидал. Мое уважение. А всего-то и нужно было, что… — …Позволить тысячам людей мучительно умереть от черной язвы, — вставил Нарсе. Рядом пылал огонь, кресло Нарсе стояло ближе всех к очагу. Но ему казалось, из комнаты не уходит какой-то странный холод, накрывший Нарсе оцепенением и заставивший вести себя так же странно и холодно. Что-то было не так. Должно быть, он все еще злится, что Ардашир допустил распространение этой хвори, — в этом все дело. — Я хотел сказать: «Всего-то и нужно было, что дождаться подходящего момента». Если бы не болезнь, она не решилась бы ни на первое, ни на второе, — развел руками Лин. — Довольно очевидно даже для тех, кто ничего не знает о будущем, не так ли? — заметил Ардашир. — И к гадалке не ходи, — поддакнул Лин. К досаде Нарсе, они отлично спелись — оба бредили высокими материями, оба при этом были довольно расчетливы и, похоже, пришли друг от друга в полный восторг. — Скажите еще, что цель оправдывает средства, — возмутился Нарсе. — Что ж, — согласился Ардашир спокойно, — бывает, что и оправдывает. Да ведь Ардашир тоже чувствует этот странный холод — эту неправильность. Откуда-то Нарсе это точно знал. — Стало быть, вы хотите, — продолжал Лин примирительно, — чтобы я остался здесь, в Арьяне, и помогал с испытаниями взросления, а Нарсе в Великом Городе тем временем… — Этого я как раз не хочу, — сказал Ардашир угрюмо. — Не то чтобы во всей Арьяне не нашлось других целителей. И не то чтобы в Арьяне не осталось людей, нуждающихся в помощи врача… — Патрокл договаривался со мной, а не с другими, — возразил Нарсе. — В Арьяне много таких лекарей, как я, у нас легко справятся с черной язвой, даже если кто-то заболеет. А в Бизанте — нет. Там я нужнее. И я сомневаюсь, что кто-то из арья, кроме меня, согласится лечить недавних врагов. Разве что вы их заставите, но вы ведь не любите заставлять. Вы любите сочинить сюжет, чтобы каждый шел по назначенной ему дорожке — довольный и веселый и уверенный, что его ведут лишь его собственные желания, пока — хлоп! — ловушка не защелкнется. — Да что такое на тебя нашло? — с недоумением спросил Лин. А Нарсе и сам не знал, что на него нашло. Разве нельзя просто высказать мнение, если ты с чем-то не согласен? Не то чтобы они вообще спорили… В конце концов, все это было планом Ардашира, и Нарсе был готов следовать ему. Он не возражал против того, чтобы и дальше быть его марионеткой. Он знал, что действительно дорог князю, что он не только марионетка. Он был еще и любимым, драгоценным ребенком… Может, именно это и злило Нарсе? Еще недавно он и сам о себе так думал — но теперь ему хотелось быть кем-то другим. Кем-то вроде Геларе или Киянуша, может быть… Кем-то старше и умнее… Кем-то, кем ему никогда не стать. — Мы с Лином сможем видеться? — спросил он у Ардашира, переплетя пальцы с пальцами Лина. Лин взглянул на него благодарно и с любовью. Пару мгновений, сладких и тягучих, как мед, они просто улыбались друг другу. — Хоть каждый день, если ты соизволишь отвлечься от своих больных. — Усмешка Ардашира почему-то показалась ему немного натянутой. — Еще вопросы? — Вам удалось разузнать что-то про организацию Велизария? — спросил Лин. — Тогда, когда мы с вами… когда… — Он покосился на Нарсе так, словно не хотел чего-то говорить при нем. — В общем, эти перевертыши все еще опасны? Или, раз Валерия собирается смягчить законы против еретиков, они уже не замышляют бунт? — Сердца смягчаются не так быстро, как законы. Да, у меня получилось кое-что узнать про них. Как вы и предположили, это те самые люди, что пишут кровью на стенах воззвания убивать всех, кто не связан с Изнанкой, подписываясь именем Геи. Они совершенно глухи к доводам разума, как любые фанатики. Они все еще планируют переворот, их руководительница — маг не слабее Велизария, и приближаться к ним гораздо опаснее, чем я думал. Но я бы предпочел отложить этот разговор на другой раз… — Впрочем, ничего нового, — пробормотал Нарсе. Ардашир, хмуро покосившись на него, закончил: — …Потому что он расстроит вас обоих, хоть и по разным причинам. Лин пожал плечами. — Ладно. В другой раз так в другой раз. Я много о чем хотел спросить — про церковь, про будущее Магистерия, — но я уже убедился, что вы способны уладить все и без моего совета, и так удачно, как я вряд ли смог бы. — Он глядел на Ардашира доверчиво, с нескрываемым восхищением. — Так что у меня больше нет вопросов. — У меня есть, — сказал Нарсе. — Смерть Юстина. Ардашир с легким недоумением поднял одну бровь. — Но я ведь уже говорил про это. И даже показывал это тебе. Валерия будет великой правительницей, каких Бизант не видел уже давно: мирной, доброй, любимой народом императрицей. Она по-настоящему укрепит страну, которая сейчас больше похожа на бряцающего оружием колосса на глиняных ногах. Она даже более или менее примирит верующих в Ису с перевертышами. А Юстин станет отцом ее наследника, который сделает ее положение не таким шатким — или уже стал, — и, что еще важнее, Юстин успокоит ее душевный разлад. Именно он сделает ее тем человеком, которым ей суждено стать. — Да, да, я это понял, — сказал Нарсе слегка нетерпеливо. Он бы мог добавить, что он и сам догадался обо всем этом еще раньше — но вряд ли Ардашир ему поверит. — Но почему это должна быть именно его смерть? Живым он принесет ей куда больше радости, разве нет? И мне, вообще-то, тоже… — Я уже говорил, что мне известны лишь сами события — и то не все, — но не их причины?.. Но исходя из того, что ты рассказывал мне об этой девушке, — она из тех, кто никак не может поверить в собственную ценность, в то, что заслуживает любви и сама способна на любовь, пока своими глазами не увидит, что кто-то пожертвовал собой ради нее. — Нет, — ужаснулся Нарсе. — Человек, упивающийся чужой смертью, никогда не будет, не может… И даже чувство вины никого не способно сделать великим правителем. Я не верю в это. К тому же вы уже столько раз доказывали, что есть множество разных путей… Путь, подразумевающий чью-то гибель, просто не может быть лучше пути без нее. Смерть никогда, ни за что не лучше жизни! Неужели вы не видели ни один вариант будущего, где Юстина можно спасти? Пускай более трудный, более длинный, но все же… Ардашир посмотрел на него так неласково, что у Нарсе заныло в груди. Но он не мог молчать. — Помнится, когда-то ты вообще не хотел спорить с судьбой, — заметил князь. Нарсе уже давно знал цену этим окольным ответам. — Просто скажите, да или нет! — Как я понял, его смерть — практически фиксированная точка. — Правда? А может, просто нужная вам для ваших планов?.. Нарсе искоса глянул на Лина — он был уверен, что Лин отнесется к его вопросам скептически. Они с князем два сапога пара. Сейчас Лин, как обычно, еще и скажет, что Нарсе тупица и не понимает элементарных вещей… Однако Лин смотрел на него очень серьезно, с уважением. Даже — с восхищением. — Ты еще никогда не был красивее, чем сейчас, — почти неслышно, одними губами сказал он. Щеки Нарсе тут же покраснели и потеплели, в животе что-то затрепетало. Князь Ардашир наверняка не удержится от какого-нибудь добродушного, но ехидного комментария про влюбленных голубков… Однако Ардашир молчал, его взгляд был тяжелым, как скала. — Я согласен с Нарсе, — твердо сказал Лин. — Должны быть другие пути! И я говорю это не только потому, что Юстин и мой друг тоже, — быстро добавил он. — Если даже его гибель — это самое простое решение, наверняка есть и… — Вы правда думаете, что оно было простым? — Нарсе редко видел Ардашира таким, и ему каждый раз становилось не по себе. Вместо сплошного обаяния и солнечной улыбки — гневные, страшные глаза, совсем другой, незнакомый человек… — Просто поверьте: все варианты будущего, где Юстин остается жив, довольно печальны. Лин… Вы знакомы с Юстином пару месяцев. Я — много лет. Неужели, если бы я мог его спасти, я бы не сделал этого? — И все же вы не сказали, что способа это сделать нет, — тихо, но упрямо сказал Нарсе. — Да! — поддержал его Лин. — Почему всегда непременно нужна какая-то искупительная жертва? — Потому что это именно так и есть. Миру нужна жертва. Он так устроен. Не мы его собирали. — Ардашир покосился на Лина и уточнил: — Не я, по крайней мере. Лин воскликнул: — К воронам тогда такой мир! Почему не пересобрать его заново?! — Для этого пришлось бы сначала избавиться от старого мира, не так ли? — заметил Ардашир. — Мне всегда было интересно, есть ли у Архонта сила сделать это. Уничтожить весь мир. Лин не нашелся, что сказать. — Вы хотели бы поменять этот мир, наполненный страданиями? — продолжал Ардашир серьезно, даже с сочувствием. — Вылечить его. Вам кажется, что это некому сделать кроме вас. — Да, — прошептал Лин. — Я тоже когда-то хотел сделать мир лучше, когда был младше. Сейчас думаю, что это глупо. За собой бы уследить. И за тем, за что на тебя возложили ответственность. Лин плотно сжал губы. — Так рассуждают люди, которые сдались. Ваш моральный компас здорово поломан. Неужели это говорите вы — тот самый человек, который не боится мечтать отменить испытание взросления? Вы верите, что у меня есть сила Бога, да вы и сами почти как Бог, — вместе мы могли бы что-то поменять! По-настоящему поменять, а не только покончить с войной в своей стране и соседней!.. Его взгляд вдаль, видящий нечто неведомое остальным, тоже напомнил Нарсе Ардашира… Этот разговор был чем-то большим, гораздо большим, чем слова; сам Лин, может, и не догадывался об этом, но он еще никогда не походил на человека меньше, чем сейчас. А вот Нарсе был просто человеком, и в эти моменты он как нельзя более ясно понял, что лучше не вмешиваться в беседы богов. Он чувствовал себя утлой лодчонкой в бурю, листком на ветру, крохотной песчинкой, которой играют могучие стихии, — играют как хотят, едва подозревая о ее существовании… — …Ладно, ворон с ним, с каким-то там гипотетическим прекрасным новым миром… Сейчас мы говорим об одном-единственном человеке! — горячо продолжал Лин. — Какой прок обладать такой силой, если не можешь спасти даже одну жизнь?! Неужели вместе мы не сможем найти решение? Вы сами говорили, что будущее не высечено в камне, мы сами его создаем!.. — У вас есть какие-то конкретные идеи? — сказал Ардашир очень устало. — Нет? Вот и у меня нет. Отказ что-то принять — это просто отказ, Лин, это еще не решение. Лишь в юности кажется, что можно победить всех чудовищ — да еще и чтобы никто не умер, разве что понарошку. Хотя это очевидно взаимоисключающие вещи. Знаете, говорить, что собеседник чего-то не понимает из-за того, что слишком молод — это очень пошло, я не люблю этот прием. Но некоторые вещи действительно осознаешь только став старше. — Осознаешь — или просто смиряешься с ними?.. — Думаете, вы первый, кто клянет меня за то, что я не всемогущ? Отнюдь, я слышу подобное почти каждый день… — Я ничего не понимаю во всех этих множественных будущих, а вы — да! Я уже столько раз убеждался, главное — готовность что-то делать, что-то менять, — о чем бы ни шла речь… Если она есть, все остальное приложится. Но вы просто… не хотите! — Лин… — тихо сказал Нарсе. Ему вдруг стало страшно и тревожно, как в детстве перед грозой. Но Лина несло. И Ардашира несло тоже. Они даже в этом были похожи: ни один не привык уступать без драки. — …По-моему, вы просто эгоистичны! — Я — эгоистичен? — почти без выражения повторил Ардашир. — Именно! Мой знак Архонта — это отметка порученной мне миссии, и теперь я понял, почему ее поручили мне, а не вам. Вот почему я летаю на волшебной птице, а вы — нет, — запальчиво сказал Лин. — Вы готовы принять ситуацию, где за светлое будущее надо платить чужими жизнями. Я — нет. На секунду воцарилась тишина. Потом Ардашир поднялся и выпрямился. Ровным тихим голосом, но без капли тепла произнес: — Лин, вы очень нужны и очень нравитесь мне. Но не настолько, чтобы я не мог без вас обойтись. Вы забылись. И забыли довольно глупое присловье своей глупой страны: «Будьте как дома, но не забывайте, что вы в гостях». Лин тоже вскочил — бледный, как полотно. — Вот как, значит… — Да. — Поманили призраком дома и семьи, а как только я вздумал с вами не согласиться — пшел вон? — Похоже, что так. Нарсе в отчаянии переводил взгляд с одного на другого. Это было как в кошмарном сне, как в температурном бреду. Хотелось проснуться, но просыпаться было некуда. Мир рвался со скрежетом и хрустом. Он тоже встал... но просто стоял, как вкопанный. Обычно он умел разнимать ссоры и унимать чужой гнев — но как вмешаться, когда схлестнулись два самых дорогих его сердцу человека? И у каждого — своя правда, как тут кого-то поддержать? Ведь он даже ничего не смыслит во всех этих умствованиях, полностью застивших им глаза… А не вмешаться — тоже нельзя: с уст одного из них вот-вот слетит что-то совсем непоправимое… Пока есть хоть малейшая надежда, что один способен взять себя в руки, а другой — одуматься… — Пожалуйста, не надо, — прошептал Нарсе. — Вы ведь и правда оба очень нужны и очень нравитесь друг другу… Разве можно все это вот так в один миг загубить? Как ни странно, оба услышали и повернулись к нему. — Да это ведь ты первый не пожелал смириться со смертью Юстина, — сказал князь Ардашир с горечью. — Ты тоже считаешь, что за светлое будущее нельзя платить чужими жизнями. Или ты уже передумал? — Я ничего в этом не смыслю, — пробормотал Нарсе. — Я хочу, чтобы Юстин жил — и все… — И, обретя невиданную смелость, он продолжил: — И я вам не верю. Больше нет. Нет, я видел, что вы всегда расставляете фигуры наилучшим образом, но... — Он махнул рукой. — Сам не знаю, что я хочу сказать. Я не очень хорош в беседах. Просто вы все дальше и дальше от нас… от меня… ото всех. Вы уже давно где-то не на земле — смотрите издалека сверху на всю эту возню, усмехаетесь... Наверное, я хочу убедиться, что вам не все равно. Что это не очередная игра, и мы не куклы в балагане на ярмарке. Или хотя бы не только они. — Нарсе… — Взгляд Ардашира перестал быть ледяным. Теперь в нем появилась смесь нежности и раздражения, такая родная, что у Нарсе начало жечь глаза. — Уж ты-то лучше всех знаешь, что мне не все равно. Какие бы партии я ни разыгрывал как правитель арья, у меня все еще есть человеческое сердце. Которое, по правде говоря, порой сильно мешает. — Так докажите, что вы все еще человек. Тогда я поверю, что Юстина и правда никак нельзя спасти. Сделайте что-то такое, чтобы я увидел, что вы не рассчитываете каждый свой шаг. Возникла пауза, показавшаяся очень долгой. Потом князь быстро приблизился, за рубашку притянул Нарсе к себе, другая рука — прежде чем Нарсе успел что-то сообразить — легла ему на талию, и Ардашир — поцеловал его — Это было что-то порывистое, отчаянное, словно этот поцелуй мог быть последним, что Ардашир сделает в своей жизни: чужой язык раздвинул губы Нарсе, ставшие вдруг бессильными и податливыми, как воск, и вжался в его рот. Почувствовав давление бедра между ног, он инстинктивно подался навстречу... и, наконец осознав, что происходит, замер. Перед глазами Нарсе все поплыло. Что было дальше, он помнил плохо. Ему мерещилось, что Лин — с оцепенелым лицом, с крепко сжатыми зубами — люди выглядят так за миг до того, как покончить с собой или впасть в безумие, — вскидывает руку, словно пытаясь задушить кого-то — а может, в самом деле намереваясь уничтожить весь мир, — нет, все-таки задушить, потому что князь Ардашир стиснул рукой горло, хватая ртом воздух… Мерещилось, что несколько бесконечно долгих мгновений они — князь и Лин — смотрят друг на друга, оба похожие на призраков с потемневшими, страшными глазами-колодцами; а потом подрагивающая рука все-таки опускается — так и не отняв жизнь… Но все это словно затягивала туманная пелена. А что было ясным и четким — так это чудовищно неуместное в этот миг желание. Нарсе и не знал, что люди способны без всякой хаомы испытывать влечение такой силы, и что оно способно расцвести внутри с такой скоростью — страсть, сметающая все со своего пути, как горная река, устремившаяся к морю. Мир опрокинулся. Нарсе зажмурил глаза и побежал. Он мчался, не разбирая дороги, даже не понимая, по чему ступают его босые ноги — по коврам ли и шкурам грота, по снегу, по камню, шлепают по воде… Знал только, что если он сейчас откроет глаза, то придет конец если не всему сущему, то ему, Нарсе, — точно. Поэтому он просто бежал, бежал и бежал с закрытыми глазами, в темноте и хаосе, и его окутывал, словно плащ, запах снега, мороси, лесной сырости. А потом земля все-таки закончилась, и он, не сумев удержаться на краю, рухнул вниз. *** Нижний ярус Эраншахра был скорее поросшим лесом ущельем, чем лощиной, слишком тесным, чтобы там имело смысл строить дома. Нарсе не бывал тут уже несколько лет. Но когда он только начал жить с кланом Совы, приходил сюда часто — это место напоминало о доме, о Можжевеловом крае. Лес, всегда спокойный и безлюдный, был добрым, хранил его одиночество, дарил умиротворение. Именно здесь ему когда-то впервые пришло в голову, что пышный, причудливый ковер мхов и лишайников, так не похожий на обычные растения, — это настоящий потаенный сад… Сейчас здесь было еще тише обычного. Большинство зверей и насекомых ушли в спячку или умерли. Только капли шлепали о мокрую землю, засыпанную палой листвой и бурыми иголками. Все завяло и поникло, мир обнажился во всей своей неприглядности, раскрывшись для зимних холодов — но так и не дождался снега: в ущелье было теплее, чем на основном ярусе поселения. Вокруг стыл густой туман. Сосны во взвеси дождя и тусклом, свинцовом свете казались не настоящими деревьями, а только их призраками. Он прижался горящим лицом к холодному стволу. Нет, все-таки не призрак… Старая, грубая кора, вся в пятнах мха, царапает лицо, пахнет хвоей и влагой. Одежда Нарсе промокла насквозь. Это ничего. Ледяной холод остудит разгоряченную кожу, успокоит эту мучительную лихорадку, от которой все тело пылает, словно от болезни. Он всегда осознавал, что его рассудок наловчился скрывать от него часть его чувств, те, что могли ранить его. Как осознавал он и то, что в отношениях с князем Ардаширом всегда было что-то невысказанное, но молчаливо признаваемое обеими сторонами. И что его разум всегда начинал вилять, когда требовалось найти имя для этих отношений — они были чем угодно, только не отношениями командира и подчиненного. Учителя и ученика — еще может быть, но даже это давно осталось в прошлом. И все-таки это было поразительно: что Нарсе годами ловил каждое слово этого человека, что сердце заходилось от любой малости вроде случайного касания или ласкового взгляда — и все равно все это время он как-то умудрялся не замечать, что влюблен. Его хитрый мозг позволял ему любоваться относительно безопасными вещами — как Ардашир жестикулирует, увлекшись рассказом о какой-нибудь книге, или озорным блеском в глазах, сопровождающим каждое дразнящее замечание, — но любую мысль о чем-то более телесном всегда предпочитал перескочить, как норовистый конь… И понятно, почему. Еще недавно Нарсе не пережил бы осознания, что с человеком, которого боготворит, он хочет… (отдаваться ему, теряя разум, как дикая тварь; или брать, распялив, как охотничий трофей) …И, хуже того, что князь Ардашир — который просто не может помышлять о чем-то подобном, — хочет того же с ним. Разум Нарсе, скорее всего, просто раскололся бы, как если со всех сил швырнуть о землю стеклянный кубок. Но теперь, когда он благодаря Лину понял, что секс — не только это… Благодаря Лину. Лину… Неужели все, что у них было с Лином, было ложью? Он просто себя дурачил? И ладно бы одного себя… Он помнил все. Их встречу, когда Лин вернул его с Изнанки — и казался в тот миг то ли богом, то ли чудовищем… И его такую простую, и в то же время такую редкую смелость и доброту, когда Лин без оглядки решился помочь двум незнакомцам, выжившим после бойни в Железном перевале... Внезапную взрослую властность, когда он защитил Нарсе от стражника на дорожной заставе. Его хрупкую свирепость, когда он пришел за Нарсе в тюрьму. И тот вечер, когда Лин ни с того ни с сего явился к нему в грот, совершенно разбитый… До этого он и не подозревал, что Лин настолько нуждается в ласке, в… дружбе. Разве мог он представить, когда они только познакомились, что этот парнишка с ледяным взглядом и волчьей усмешкой будет рыдать, уткнувшись ему в плечо? Сердце щемило от этой доверчивости, хотелось расцеловать все его заплаканное лицо — Нарсе, конечно, ничего такого тогда не сделал, и все же эта мысль заставила его почувствовать какое-то незнакомое волнение… И все, что было у них потом, конечно же. Эти тонкие, широкие, вечно изогнутые в ухмылке губы, которые так хорошо было целовать. То, как они спали в одной постели, соединив руки, обвившись вокруг друг друга, как две половинки одного целого. То, как Лин иногда хмурился и по-детски испуганно сжимался во сне. Каким он оказался заботливым и нежным, вопреки своему задиристому нраву и острому языку, как быстро всему учился, несмотря на страхи Нарсе… Его колючие ресницы, его прозрачная бледность и то, как удивительно красиво эту белую кожу заливал румянец… Жилка, бьющаяся у него на виске… Хотелось бесконечно гладить его худые ребра, почувствовать его на себе, себя на нем… Увидеть его лицо, когда они наконец до этого дойдут… Как все это может быть ненастоящим, если он лучше всех? Он любил Лина. И хотел Лина. Да, он любил его иначе, ну так и неудивительно — Лин с Ардаширом были ведь разными людьми, при всей их схожести… Должно быть, с Нарсе действительно что-то не так. Не зря арья прежде не оставляли в живых тех, кто впустил в себя Изнанку. На каком-то глубинном уровне он навсегда сломан, испорчен, треснут, и в эту трещину в него вполз грех, тот, про который твердят бизантийцы. Порок. Он порочен. Жалок и отвратителен. Ему попросту все равно, с кем. Он — шлюха, похотливая, безотказная подстилка. Нельзя ведь любить двоих. Ни к чему не обязывающее удовольствие на играх полнолуния — это одно, но весь этот трепет, восторг, жажда быть вместе каждый день и час — всерьез — в самые счастливые моменты и в самые трудные, столько, сколько отведет вам судьба — это ведь совсем другое. Нет, и такие люди, конечно, находились как среди арья, так и в других краях, но Нарсе никогда не думал о них ничего хорошего. Дождь все капал и капал. Холодная вода текла по щекам. Нарсе никогда не стеснялся слез; плачь, плачь, всегда говорил ему Киянуш, не держи горе внутри, не то все невыплаканное так и будет жрать душу и подтачивать тело… В шестнадцать, когда его старая жизнь рухнула, Нарсе рыдал днями напролет — как только к нему вернулась способность чувствовать. Он хотел бы заплакать и сейчас, но слез не было. Только саднящий ком в горле, словно шею проткнули железным прутом. Посередине ущелья текла узкая речка. У берегов на черной воде кое-где белели неровные круги тонкого льда, но в середине лед не задерживался, течение было очень быстрым. А скалистое дно — безжалостным, как знал Нарсе, уже когда-то купавшийся в этой речке в более подходящее время года. Сейчас даже хороший пловец, бросившись в эту ледяную воду, недолго сможет бороться со смертью — за несколько минут уйдет на темную, холодную глубину. Но нет, он этого не сделает. Каким бы он ни был странным, сломанным, больным — он все еще может спасать жизни… К тому же у людей случаются вещи куда страшнее: они теряют дома и близких, например, — да он и сам уже однажды все потерял; а сейчас у него всего-навсего порвалось напополам сердце. Зарастет. — Нарсе! — долетело откуда-то издалека. Он вздрогнул, непроизвольно шагнул в воду. Даже если бы не голос, он знал, что это не Лин: видел какое-то время назад, как взрезали небо огромные крылья Пушин… Сребробокого. Это был Ардашир… Догнал, нашел… Ну конечно, он понял, где его искать — он знает все его привычки, все секреты, все трещинки… Так же, как и Нарсе все-все о нем знает… (И так уж ли это плохо?) — Нарсе, подожди! — Увидев, что Нарсе стоит по щиколотку в ледяной воде, Ардашир остановился как вкопанный. — Прости меня. Прости, прости… Послушай. Все еще можно исправить. Я отправлю тебя к Лину, у вас все будет хорошо. Пожалуйста… — Он неотрывно смотрел на потоки черной воды у ног Нарсе, явно боясь двинуться и даже вздохнуть. — Пожалуйста, не делай этого. — Лину я не нужен теперь, — сказал Нарсе тихо. Он сделал несколько шагов назад, обратно на берег. — Не бойтесь. Я не ребенок, и у меня есть работа, которую нужно делать. Я просто смотрел на воду. Ардашир перевел дыхание, но все равно смотрел настороженно, как на дикого зверя, от которого не знаешь, чего ждать — то ли убежит, то ли укусит. Его потряхивало от холода, светлую одежду забрызгала грязь. Бледное, заострившееся, вмиг постаревшее лицо напоминало череп, губы посинели. Все это ровным счетом ничего не значило — Нарсе мгновенно вспомнил, как эти губы накрыли его рот, жадно, горячо, требовательно, так тянутся за глотком воздуха из глубины утопающие; вспомнил, как сильные пальцы стиснули его плечи... — Прости меня, — повторил Ардашир. Его спина была очень прямой, лицо, несмотря на страшную усталость, непроницаемым, однако он по-прежнему избегал смотреть Нарсе в глаза. — Успокойся, Нарсе, я не поцелую тебя снова. Это только мое затруднение, я справлюсь с ним, и последнее, чего я хочу — это обременять им тебя, — сказал он вежливо, как на светском приеме, сложив руки за спиной. — Но ты всегда был и будешь дорог мне, и все, что я сказал тебе про разыгрываемые мной партии, правда. Видишь, даже я иногда проигрываю. Нарсе тоже сцепил руки за спиной — он отчаянно желал и едва удерживался от того, чтобы коснуться человека напротив. Перед ним – его возлюбленный. Не просто человек, которого он любит. Такие похожие вещи — и столь разные. — Почему? — спросил он. — Почему ты… почему вы ничего мне не говорили? Почему я никогда не видел этого в вашем разуме? Липкий холодный туман глотал звуки их разговора, окружал их так плотно, что дальше пары десятков метров ничего не было видно, будто они остались вдвоем во всем мире. Ардашир усмехнулся. — Я годами умудрялся скрывать от двенадцати кланов, читающих меня как книгу, то, что ты назвал «шахматы с судьбой». Знаешь, по сравнению с этим спрятать небольшую примесь вожделения совсем несложно. — Но почему вы ее прятали? — Почему? А разве не очевидно? Потому что я на десять лет тебя старше. А когда я встретил тебя, ты и вовсе был почти ребенком. Потому что потом я, потакая себе, еще и сделал тебя своим подчиненным, а такие отношения почти всегда с червоточиной. Потому что видел, как тебя трясет от чужих прикосновений, кроме как на играх полнолуния. Сколько еще причин нужно? Потому что сколько раз мы ни соединялись мыслями, там было все, кроме малейшей тени желания… — И все-таки вы это сделали. — Да, — сказал Ардашир с досадой. В уголке рта прорезалась горькая складка. — Не знаю, как просить прощения. Я никогда не должен был этого делать. Просто развалил все, чего добивался. — Так и есть, — прошептал Нарсе. — Все одним махом поломали. И Лина. И меня. — Я не знаю, о чём я думал. И чем. Тебе теперь от меня тошно — чего я всегда и боялся больше всего. Я навсегда потерял человека, чья любовь была сокровищем, которого я не заслуживал. — Он наконец взглянул на Нарсе прямо. В его взгляде было столько нежности, и раскаяния, и безнадеги, что Нарсе против воли сделал к нему несколько шагов, словно кто-то тянул его за поводок. Мелькнула мысль: неужели все вот так просто, так приземленно? Хочешь делить постель с человеком — и сразу закрываешь глаза на все его проступки? Да нет же, как раз наоборот… Нет, конечно, Ардашир не был непогрешим. В конце концов, он не был богом. Он ошибался, терпел поражения, мог идти на поводу у минутных прихотей, бывал безжалостен... Но еще он всегда был искренен, руководствовался только разумом и любовью и делал все, что в его силах, и даже немного больше. Нарсе был в этом уверен, потому что знал его как никто другой. И Нарсе хотел его. Это было что-то гораздо большее, чем вожделение. Это была жажда сердца, направленная не на абстрактного мужчину, а на конкретного человека. Этот человек заставил его жить и стал его солнцем — разве не само собой разумеется, что Нарсе всегда хотелось отдать ему все, что было, и тело тоже? — а душу он и так уже давно отдал… И этот человек сейчас стоял напротив него с лицом мертвеца. Надо было что-то сказать, но Нарсе никогда не умел обращаться со словами… — Нет, — в отчаянии сказал он. — Я не… Я совсем не имел в виду… Нарсе снял два кольца и положил в карман. Больше он не сказал ни слова, Ардашир и так поймет, что это приглашение. В конце концов, именно он сделал для Нарсе эти кольца. Они больше не в Великом Городе, они — арья, у них есть эта привилегия — просто распахнуть друг другу душу, когда слов недостаточно или их слишком сложно произнести. «Значит, ты думаешь, мне тошно? Не видел и тени желания? Посмотри еще раз». Теперь Нарсе понимал, чего ему хочется, гораздо лучше. Правда в том, что он уже делал все это во время игр полнолуния. Все по отдельности, с разными людьми. И каждый раз что-то счастливо вздрагивало внутри, когда удавалось отыскать нужный кусочек. Но он никак не мог сложить эти кусочки воедино. Не осмеливался сложить. Как вообще можно было представить, что он и князь Ардашир… Нет, это до сих пор даже мысленно не получалось произнести. Однако Нарсе хотел, и теперь позволял это увидеть, — как бы стыдно ни было. Каждый кусочек, один за другим. Как он развязывает на ком-то кожаный шнурок, стягивающий волосы, чтобы они мягкими кольцами рассыпались по плечам. Волосы не того цвета, слишком темные. Теперь он наконец знает, какие должны быть — как горный мед, золотой на солнце. Как он обхватывает ладонями лица, одно за другим, очерчивает брови, ресницы, скулы, словно пытаясь узнать нужные наощупь, как слепой; долго, изучающе водит руками по телам, тоже будто ища всю жизнь одно и то же: небольшое, изящное и сильное, тело, о котором он заботился, лечил, знал наизусть, — искал и никогда не находил, но иногда бывало немного похоже… Как целует ключицы и покатые плечи; теперь он знает, плечи и грудь должны быть в едва заметных на загорелой коже веснушках, — и он бы поцеловал каждую, — но ключицы почти, почти именно такие… И глубокие впадины на бедренных косточках тоже похожи… Его пальцы сильно, до боли впиваются в эти впадины, пока его рот наполняет тяжесть члена. Кожа ужасно тонкая, гладкая, так приятно обводить ее языком, — жесткое и мягкое вместе, твердое и нежное, — как хорошо, как горячо, сладко, как правильно… Но почему-то и неправильно тоже. Как он подставляется, выгнувшись в пояснице, наслаждается чувством полной, безоглядной, бесстыдной принадлежности, пониманием, что с ним могут сделать все, что угодно. И это тоже ощущается хорошо и правильно… но тоже — не совсем. Потому что все это должно принадлежать другому человеку, — но тут мысль всегда останавливалась, будто наткнувшись на стену: принадлежать… кому? Как он переворачивает чужое податливое тело — хочется всего, что можно сделать с плотью. Как приникает губами к узким запястьям, стискивает их почти до синяков. Как забрасывает чужие ноги к себе на плечи; щиколотки тоже узкие и нежные, их поцеловать тоже — и чувствительное место под коленом — а затем… — …Остановись, — немного хрипло сказал Ардашир, разорвав майнью и отступив на шаг. Он выглядел таким потрясенным, словно его вселенная только что разбилась на осколки точно так же, как недавно вселенная Нарсе. Его скулы заливал яркий румянец, он снова стал похож на живого человека — и прекрасен, как никогда. Быстро глянув в район бедер, Нарсе увидел, что у Ардашира крепко стоит — как и у него самого. Во рту пересохло от острого, отчаянного желания упасть на колени, сдернуть штаны, обхватить губами его член… Взгляд Ардашира тоже сполз к его промежности, Нарсе услышал, как он резко вздохнул. Это было странно — но, похоже, он впервые в жизни точно так же не знал, что делать, как не знал и сам Нарсе. Нарсе начало знобить — то ли от волнения, то ли от холода... Что-то должно было произойти. Сейчас они набросятся друг на друга, срывая одежду, вопьются друг в друга ртами, зубами, начнут сношаться прямо тут, катаясь по холодной земле, царапая друг другу спину ногтями, как звери. Или же кто-то один сбежит, не выдержав этого мучительного, звенящего напряжения. Двое мужчин со стояком просто не могут смотреть друг на друга и молчать, как на похоронах. — Я люблю Лина, — неожиданно вырвалось у него. Зачем он это сказал? Ничего глупее нельзя было придумать. — Я знаю, — откликнулся Ардашир ровно. — И вас люблю. — Я… Да. Теперь вижу. Нарсе уставился себе под ноги. — И вам… не противно? — Тут подошло бы очень много других слов, но почему мне должно быть именно противно? — спросил князь с искренним удивлением. — Потому что так не бывает. Нормальный человек не может подобного хотеть. Это значит, что я… больной. Испорченный. — Он так и не поднимал глаз. — Хотя я и так всегда это знал. Ведь я… Вы вернули меня с… — Он не осмелился договорить. Ардашир взял его рукой за подбородок, повернул его отчаянное лицо к себе. «Любить двоих — может, и не совсем то, с чем я когда-либо ожидал столкнуться лично, но далеко не самая причудливая вещь, что я видел. Не смей думать о себе как о каком-то калеке. Ты пережил огромную беду, но с тобой уже давно все в порядке, и ты сам это знаешь». «Я… Я сомневаюсь. — Было тяжело не отвести взгляд, но Нарсе не отвел. — Мне часто кажется, что я странный... Не по-хорошему странный». «Это не так. Если не веришь себе, поверь хотя бы мне. Если ты и странный, то ровно настолько, чтобы удивлять меня, смешить и восхищать, и чтобы я каждый день убеждался, что любил тебя еще до того, как узнал. Ты ведь читал труды Галена? Я не помню цитату в точности, но он писал о здоровье что-то такое: “Здоровый человек – тот, кто пребывает в гармонии, а границы понятия здоровья очень широки и не у всех одинаковы”» . Ардашир действительно так думал. В мыслях не лгут. Нарсе стало чуть легче... Но не сильно. — Половина моих мыслей всегда будет с Лином, — сказал он тихо. — Неужели вас… тебя… это не смущает? — Нарсе, я давно смирился с перспективой отдать тебя Лину, — просто ответил Ардашир, хоть и слегка нахмурился при этих словах. — Мысль делить тебя с ним на равных меня тем более не пугает. Но вот его, боюсь, будет куда сложнее в этом убедить. — Да, — подтвердил Нарсе упавшим голосом. Они по-прежнему стояли очень близко друг к другу. Нарсе уже совершенно не думал о… ну, обо всем том, что было в его голове несколько минут назад, — но когда их руки случайно соприкоснулись, едва-едва, его тряхнуло. Ардашир тоже вздрогнул, как от удара. Нарсе покосился на его губы и тут же отвел глаза. Такие красивые — он, оказывается, столько лет хотел их поцеловать, особенно эту вечную насмешливую улыбку… Сейчас улыбки не было, и без нее решиться оказалось еще сложнее: словно потерялся ключ от двери. Как глупо… В мыслях-то любой смелый — а в жизни он даже на такую малость не способен. — Может, вы хотите… меня… Что-нибудь… — не выдержал он. Ардашир покачал головой. — Боюсь, я… пока что исчерпал свой лимит инициативы. Прости. Я воображал нас вместе столько раз — но никогда и думать не смел, что это случится по-настоящему. И у меня все еще множество аргументов, почему не стоит даже начинать… Мне сейчас очень страшно, — признался он с пугающей прямотой. — Мне нужно время. А тебе нужно хотя бы привыкнуть называть меня на «ты». — Как это? Ходить на свидания и все такое? — Если захочешь. Правда, я уже очень давно не был на свиданиях, и буду чувствовать себя довольно глупо, но это ничего. Нарсе действительно много к чему нужно было привыкнуть и много в чем нужно разобраться… Они жаждали друг друга так долго, и их разделяло столь многое, что то, что возникло между ними теперь, было слишком хрупко. Но если существует хоть самый маленький шанс, что однажды получится преодолеть пропасть между ними — как им не воспользоваться? — Я бы хотел… разговаривать с ва… с тобой больше. Ладно, не столько больше — знаю, я не такой умный и интересный, как Лин, — Ардашир при этих словах встрепенулся, словно желая возразить, но Нарсе продолжал: — Не столько больше, сколько… честнее. — Снова будешь спрашивать про Юстина? — Нет. Я хочу спросить о многом, но о нем — больше не буду… Расскажи про ту большую, сложную магию, части которой ты собираешь. Брови Ардашира задумчиво сдвинулись, и Нарсе показалось, что он сейчас услышит «нет». Но князь сказал, хоть и после паузы: — Хорошо. Для этого нам придется вернуться домой. Ты позволишь о тебе позаботиться? Домой, сказал он, словно его грот был домом Нарсе не меньше, чем его собственным. Это заставило Нарсе мучительно покраснеть. До него даже не сразу дошел смысл вопроса — лишь спустя несколько секунд он сообразил, что похож, должно быть, на какое-то лесное чудовище: зуб на зуб не попадает, мокрый, со спутанными волосами, весь в синяках и кровоподтеках — он ведь бежал, сам не зная куда, падал и снова бежал, — с босыми, грязными, исцарапанными ногами… И да, он позволил о себе позаботиться. И мало что могло быть приятнее. Князь Ардашир проходился губкой по всему его телу, спокойно, сдержанно, без малейшего сексуального намерения, хоть и ничего не избегая; но, конечно, когда ладони скользили от плеч к груди, от поясницы к бедрам, и Нарсе чувствовал скрытую в этих руках силу, — и особенно когда пальцы погружались в его волосы, промывая и расчесывая, — внутри разливалось сладкое тепло — и вовсе не только от горячей воды… Когда Ардашир закутал его в длинный легкий халат из хлопка, смазав лекарством многочисленные ссадины и порезы и перевязав несколько самых глубоких, и усадил в кресло, налив в чашку дымящегося ча, в комнате все еще чуть-чуть пахло Лином. А может, это ему просто мерещилось... Ардашир положил перед ним собственные записи про магию и несколько папирусных свитков и книг в кожаных переплетах. Нарсе представил себе, как бы вспыхнули глаза Лина при виде этих манускриптов. И кресло, где сидел Лин, не просто пустовало — это была зримая, тяжелая пустота, будто отлитая по форме человека... Нет, он никогда не сможет выбрать между ними — и не хочет выбирать. Странно, но отсутствие Лина не только обдало тоской, но и — почему-то — вселило некую непонятную надежду. Это не ощущалось бы как нехватка, если бы кто-то из них был лишним, верно? Никто из них не целостен, не завершен без двух других. Они все принадлежат друг другу, как три осколка одной общей души. На миг даже показалось, что это — они втроем — вовсе не было бы так странно и неправильно, как представлялось еще недавно. Жаль, он никогда не сможет объяснить это Лину. Лин не такой. — У Платона есть история, — рассказывал Ардашир, листая пергаментные листы, — о том, что далеко на западе много веков назад существовала островная страна, которую смыло с лица земли страшное землетрясение и подводное извержение вулкана — и то же предание задолго до него ходило среди жрецов Эгипета. Некоторые исследователи помещают эту страну в океане за Геракловыми столпами, другие считают, что положение и описание страны совпадают с островом Крит, и не было ни извержения, ни землетрясения, просто могущество страны в одночасье рухнуло, и туда пришли завоеватели из других земель; не сама страна погибла, а ее магия, наука и искусство. Говорят, обитатели этого острова были могущественны, как боги, некоторые — даже бессмертны, им были покорны все моря, они летали по небу, как птицы… После катастрофы часть жителей, что уцелели от гибели, бежали в Элладу, часть — восточнее, некоторые даже достигли реки Инд… а некоторые осели в наших горах, в Арьяне. Нарсе всматривался не в буквы незнакомых ему языков, а в рисунки: изображения женщин и мужчин, одежды и кораблей, украшений и оружия… Узоры походили на арьянские — но, странным образом, и на бизантийские тоже; вернее, на эллинские… — Что это значит? Арьяна прежде была… не в Арьяне? — Я этого не утверждаю, — предупреждающе поднял руку Ардашир, — но все, кто упоминает эту легенду, задаются вопросом, как же жители этой страны, при всей своей магии и мудрости, допустили эту катастрофу. Они сходятся на том, что страну защищал некий могущественный волшебный покров. И однажды он исчез. — Как в легенде про Сияваша! — взволнованно прошептал Нарсе. — «Арьяна была закрыта от остального мира волшебной завесой, никто и ничто не могло причинить этой стране вреда, и дорогу туда могли найти только избранные, самые достойные люди»... — Именно. И Сияваш пожертвовал собой, чтобы это было не так. Эта наша легенда всегда вызывала у меня много вопросов... Все годы, что шла война, я думал: что за дурак он был! Отдать жизнь, чтобы открыть свою страну на растерзание чужакам… Вот ты — ты понимаешь, ради чего погиб Сияваш? На одной из страниц Нарсе увидел рисунок круглой каменной плиты, которую кольцами обвивали символы. Камень испещряли выбоины и трещины, разломавшие плиту на три практически отдельных куска, знаки были видны плохо или совсем стерлись, но он с удивлением узнал в части символов татуировки, что защищали от чужой магии Велизария… А другие были похожи на вязь, что украшала ключ от оков птицы Лина! Но он увидел и другие, совсем незнакомые знаки; значит, где-то должно найтись еще одно могущественное заклинание или предмет великой силы, чтобы все куски собрались вместе… Нарсе вспотел и дрожал. Все это ему очень, очень не нравилось. — Может, и понимаю, — осторожно сказал он. — Ради обогащения новыми знаниями. Ради любопытства. Ради радости от проникновения в пути и образ мыслей иных народов. Ради возможности меняться, стать чем-то новым. Все пошло не так, как хотел Сияваш, но он желал как лучше. — Ты видел Бизант. Осознаешь угрозу, исходящую от арабийя. Как, похоже, что им интересен наш или чей-то еще образ мыслей? — Все равно, — упрямо сказал Нарсе, избегая глядеть на Ардашира. — Это как с людьми, нет? Открываться кому-то — больно, но мы все равно делаем это, пока не потеряли надежду. Хоть это и значит быть раненым и ранить самому. Открываться — значит меняться: иногда к лучшему, но иногда и к худшему. Что-то приобретать, но порой и что-то терять… Кто я, чтобы судить, был Сияваш прав или неправ? Я — никто… Но закрыться от всего мира защитной завесой — это слишком просто, а вы сами вечно твердите, что простые решения редко бывают верными. Ардашир взглянул на него очень тяжело. — А если бы ты решал не за себя, а за кого-то другого? За целую страну? Если бы я еще давно нашел средство закрыть нашу страну таким защитным покровом, твой город, твой клан были бы целы. Ты бы не потерял своих родных... — Я бы не встретил вас. Ардашир растерянно моргнул. На миг в его взгляде мелькнула беспомощность. — Это… очень лестно. И все же представь, что ты — вот такой, как сейчас, довольно решительный и, допустим, взрослый — стоишь перед собой семилетней давности, перед каким-нибудь таким же мальчиком, и говоришь ему: я мог бы спасти твой род, но, прости, не стану, потому что… Что ты там сейчас говорил? Что-то про открытое сердце, надежду? Новые знания? Ты сможешь сказать ему такое? Нарсе закрыл лицо руками. — Не знаю! Зачем вы меня о таком спрашиваете? — И у нас больше нет Лина, чтобы защищаться от врагов... А если бы даже он когда-нибудь вернулся сюда, неужели ты бы хотел, чтобы ему пришлось стать убийцей тысяч людей? — добавил Ардашир безжалостно. — Зачем… — сказал Нарсе, не отрывая рук от лица. — Зачем вы с собой это сделали. Все это. Пророчества Сплетателей Нитей. И эта ненормальная бизантийская магия. Люди не должны быть всемогущими. Почему вы не могли остаться обычным человеком… — Он убрал руки, взглянул наконец в золотистые глаза, полные такого же страдания, как и его собственные. — Я, конечно, не умею смотреть в будущее… Но неужели вы не боитесь, что если отгородиться от всего мира стеной, да еще и отменить испытание взросления, арья станут похожи на вечных детей? Может, очень могущественных и даже бессмертных, но от этого еще более скучающих и избалованных... И как же твой дар?! — Почему-то это ранило больнее всего. — Путешествовать через Изнанку… Ты ведь как никто другой понимаешь, что люди рождаются на свет для исследований и любопытства… И ты сейчас просто… Просто переступаешь через собственную суть… — Он так волновался, что не заметил, как вскочил на ноги. Князь Ардашир тоже встал. Но он по-прежнему не говорил ни слова, и Нарсе отважился высказать самое сокровенное: — Мне кажется, что я тебя теряю. И хуже того — теряю не сразу, как если бы ты просто погиб, а постепенно, по капельке… И вот-вот от тебя не останется совсем ничего, одна оболочка, что почему-то ходит и говорит… Вернись ко мне. Пожалуйста, вернись… Почему ты не сказал, что любишь меня, еще несколько лет назад?! Это было бы шоком, но я бы как-нибудь это пережил — я ведь тоже любил тебя все это время! Но ты молчал из какого-то глупого благородства, беспокоясь о том, как бы не воспользоваться своим преимуществом. А ведь мог просто протянуть руку и взять — еще давно… И все было бы по-другому. Мы могли быть счастливы, как люди, обычные люди… Работать, лечить, повидать мир, вместе ходить на охоту и на танцы, растить Каве или… какого-нибудь другого ребенка… Неужели этого мало?! Вместо этого ты решил стать всемогущим и… Он бессильно, отчаянно прижался ртом к губам Ардашира. Тот не ответил на поцелуй. Его красивые, четкие, будто вырезанные скульптором по мрамору губы сейчас и на ощупь были как мрамор — холодными и твердыми. — Нарсе, — сказал Ардашир, отодвинувшись, покачав головой и устало коснувшись пальцами виска, — если бы я ходил на охоту и на танцы вместо того, что делал, мы с тобой сейчас даже не обсуждали бы это. От Арьяны уже давно остался бы только пепел. Из Нарсе будто выпустили весь воздух — он опустился обратно в кресло, бесконечно усталый. Для чего бы ни предназначался изначально дар Ардашира, тот слишком долго был солдатом. Должно быть, солдат и целитель никогда не поймут друг друга. Да, Ардашир был по-своему прав — он всегда был прав! — но, но… — Ты просил меня напомнить, когда ты соберешься перейти грань между вмешательством и игрой в Бога, — прошептал Нарсе. — Мне кажется, это тот самый момент. Ардашир пожал плечами. — Почему именно этот? Знаешь, сколько уже было таких моментов? Раз эта грань была чем-то вроде линии на песке, которую может смыть любая волна, значит, тут и думать не о чем. Нарсе долго, молча смотрел на него. Глаза жгло. Ардашир невозмутимо выдержал его взгляд. — Ладно, — сказал наконец Нарсе. — Ладно… Не знаю, что обо всем этом сказать. Отправьте меня в Великий Город. Там по-прежнему умирают люди. Я буду заниматься тем, в чем хоть что-то смыслю. — Хорошо, сердце мое, — откликнулся Ардашир, как будто совсем не удивившись. — Будь счастлив. Он не сказал «прощай», но это именно так и прозвучало. Конец второй части