Кость из птичьего крыла

Лин Этот мужик был именно тем, кого ждал Лин. Еще довольно молодой, сухощавый, не слишком красивый, но что-то в нем было такое — может, пронзительный взгляд холодных серых глаз, может, низкий глубокий голос… В общем, надо отдать ему должное — он был не лишен своеобразной хищной привлекательности. И он явно знал, куда направляется. Некоторые гости лупанария сначала бестолково шатались по улице туда-сюда и лишь спустя время решались зайти под вывеску с изображением бога Приапа, анатомически совершенно неправдоподобным, — да и то у них был такой вид, будто они ошиблись дверью. Этот свернул под вывеску уверенно, с улыбкой. В сторону полутемного коридора с рядом занавешенных комнатушек, похожих на стойла, с ценником над каждой, он даже не взглянул: сразу направился к одному из столиков в обеденной зале, где разносили еду и напитки бляди подороже и поинтереснее. Гость взял хорошее, дорогое вино и какое-то время лениво разглядывал крутящихся вокруг работников. Обратил внимание на вялого, но симпатичного щуплого мальчонку (его имени Лин никак не мог запомнить, вероятно потому что все время был в подпитии) — но рассмотрев, что у того выбиты все зубы, чтобы не кусаться, мужчина брезгливо отвернулся. И вот наконец его взгляд упал на Лина — и уже не отрывался от него. Лин с кубком в руке распластался по стене возле входной двери, скорее с трудом держась на ногах, чем преднамеренно пытаясь принять какую-то соблазнительную позу. На Лине был хитончик, несколько коротковатый по заветам церкви, но в общем вполне допустимый для простолюдина, и чулочки из тонкой кожи — ну так зима на дворе, и позор тому, кто подумает об этом наряде что-то дурное! Гость явно оценил и хитон, и чулки, и полоски голых бедер между этими чулками и подолом, и веночек из голубых анемон на голове Лина, хоть и несколько пожухлый. Он не стал ломать комедию, изображая незаинтересованность, а просто встал и подошел. Незнакомец поднял лицо Лина за подбородок так уверенно, будто делал это сто раз. Спросил: — Сколько? — Тебе не по карману. — Однако попытки стряхнуть чужую руку Лин не сделал. — Детка, тебе говорили, что ты здорово похож на Архонта? — Нет, ни разу. Правда похож? — Вялые анемоны удачно прикрывали знак на его лбу. Толстый евнух Тит, подскочив к ним, испуганно взвизгнул: — Вы что делаете! Это молодой господин, сын хозяйки! Незнакомец полностью проигнорировал предупреждение и провел большим пальцем по щеке Лина. Стоящие неподалеку охранники, здоровяки Андрокл и Александр, звякнули мечами, вытягивая их из ножен. Лин сделал незаметный жест, и они послушно замерли. — А если пообещаю, что ты этот раз всю жизнь будешь вспоминать — сойдет такая плата? — спросил мужчина и чуть насмешливо добавил: — Молодой господин. Нет, серьезно, за исключением третьесортного подката с Архонтом, он был прямо хорош. Что он вообще забыл в борделе? Неужели никто не дает просто так? — Я-то буду. А ты меня запомнишь? — Лин улыбнулся самой застенчивой улыбкой, какая была в его арсенале. — Тебя захочешь — не забудешь, конфетка. — Это точно, — кивнул Лин. — Я хочу, чтобы ты до-о-олго меня не забывал. Опустошив кубок одним глотком и рассеянно уронив его в подставленную руку Тита, Лин направился к винтовой лестнице в углу помещения; даже не оборачиваясь, он знал, что гость следует за ним. Уголком глаза он увидел приближающуюся к ним с другого конца зала Анну, ближайшую помощницу Илифии, очень злую. Как только он протрезвеет, матушка выскажет ему все, что думает… Ничего, он не собирался трезветь. На кровати в комнате на втором этаже, куда он привел гостя, белье было в общем недурным, шелковым, не чета дырявым линялым тряпкам из комнатенок с голыми бабенками с первого этажа, но все равно припахивало какой-то застарелой грязью. На столике рядом стоял кувшин. Пустой, с разочарованием отметил Лин, глянув внутрь, еще и засиженный мушками. — Ну, чем порадуешь? Большой у тебя? — спросил он, устроившись на краешке кровати, глядя на гостя снизу вверх, сложив руки на коленях, как послушная девочка. Незнакомец усмехнулся: — Ишь, какой ретивый… Тебе понравится, детка. — Он спокойно, уверенно раздевался, вешая одежду на спинку стула. — Ну как? Хочешь, чтобы этот хер оказался у тебя во рту? В хере не было ничего такого уж выдающегося. Член как член, наполовину вставший, не кривой, рядом на бедре родинка. Лин почувствовал раздражение. Как-то слишком… обыденно. — Аж слюнки сейчас потекут, — сказал он. — А потом что? Что еще ты любишь? — Что угодно, за что меня потом твоя мамаша и городской суд не нахлобучит. — Мужчина задумчиво окинул его взглядом. — А был бы ты простой шлюшкой, сказал бы, что люблю пожестче. — Да? — оживился Лин. — То, что надо! — Серьезно? — удивился незнакомец и неуверенно прищелкнул пару раз по своей ладони только что снятым ремнем. — Ага. — Лин ухмыльнулся самым порочным образом и радостно хлопнул в ладоши. — Любишь, когда кричат? Вот и я люблю. — Чего? Да что ты о себе… Мужчина не договорил, глотая воздух, как рыба. Пряжка выроненного ремня вопросительно звякнула об пол. — Ах ты, бляденыш… — успел выдохнуть он перед тем, как его скрутило болью. — Ох, только не туда! Только не в мою сокровенную дырочку! Ах, как стыдно! Только не входи целиком! Я ведь еще девственник! — воскликнул Лин, поудобнее развалившись на кровати, болтая ногами в воздухе и подперев подбородок рукой. — Как больно! Не-е-ет! Пощади! Боже, вытащи его из меня, он такой огромный! Сначала его незадачливый поклонник в самом деле орал как резаный, так, что сорвал голос. Потом упал на колени и только хрипел, хватаясь за грудь и за горло. Если бы Лин был трезв, то он бы подумал, что бедняга — взъерошенный, со стремительно багровеющим лицом, голым задом и стоящим колом, несмотря ни на что, членом, — выглядит жалко, а не смешно. И что в происходящем в целом смешного мало. Но Лин не был трезв уже много дней подряд. По правде говоря, он понятия не имел, как именно он это делает. Но оказалось, Архонт умеет не только убивать. Просто щелкаешь пальцами (а на самом деле и щелкать не нужно) — и ниточка, соединяющая человека с двойником на Изнанке, то истончается и растягивается, то крепнет и снова стягивает тело с душой… Танец над бездной. — Ой, нет, я передумал… Это так невероятно хорошо… Давай, вставь мне поглубже… — продолжал Лин с энтузиазмом. Он громко, с чувством застонал. — Ах… Прошу… Умоляю… Трахни меня так, чтобы я увидел звезды и… что там еще… чтобы мой мир раскололся на тысячу осколков! Стоит чуть усилить хватку невидимой руки — и это уродливо и глупо искривленное лицо, синее от натуги, потеряет цвет навсегда, скрюченное туловище осядет на пол, как груда грязного тряпья... — По… щади, — сумел выговорить мужчина, хотя его некогда довольно красивые глаза горели чистой ненавистью. — Пощади, Пресвятейший… Откуда… Откуда мне было знать, что ты правда… Лин подмигнул ему. — Не надо пышных титулов. После того, что у нас было, можешь называть меня Лином. — Мужчина испуганно дернулся и на корточках пополз прочь, пытаясь сбежать. — Но погоди, куда же ты, сладкий? Мы только дошли до самой мякотки. Ты ведь у нас любишь ремешок и разные веселые шалости? Зрелище перекошенного злобой лица незнакомца, его налитых кровью глаз было упоительным. Интересно, будет ли он рыдать на пороге расставания с жизнью? Конечно, это просто теоретический интерес, Лин ведь не собирается на самом деле его… Лин едва не пропустил, как стукнула открывающаяся дверь — вот дьявол, он забыл ее запереть! Кто-то самым беспардонным образом схватил его за шкирку, вздернул на ноги и вытащил из комнаты. Последнее, что он успел увидеть — это стоящий на коленях мужчина, надсадно кашляющий, с губами в крови, не осмеливающийся поверить в чудесное спасение. В его глазах все еще стыл смертный ужас. — Ма… Матушка? — опасливо спросил Лин, пока безжалостная рука волокла его за собой по лестнице, пригибая лицо к полу. Он буквально не мог вырваться! Правда, он здорово пьян… И все-таки — Илифия никогда не была хрупкой, но кто бы мог подумать, что у нее сил как у крепкого мужика? Или она все-таки приказала проучить его кому-то из слуг? — Эй! Кто вообще посмел… Они миновали переполненную людьми залу на нижнем этаже, свернули в коридор. Куда его ведут? Лин почувствовал характерную вонь отхожего места. — Ты меня в дерьме потопить, что ли… — начал он, и тут на его голову обрушился ушат ледяной воды. Когда Лин отплевался и отфыркался, он обнаружил, что на него, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, смотрит Юстин. Очень зло смотрит. Затем он снова схватил Лина за шкирку и окунул головой в бадью. То ли от холодной воды, то ли от шока, но мир вокруг начал проясняться. Правда, состоял он в основном из бьющего в нос запаха фекалий и тошнотворного духа перегара в глотке. Но Лин всегда знал, что мир именно таков. — Часто по блядям шастаешь? — смог выговорить Лин, стуча зубами. Взгляд Юстина неодобрительно прошелся по его сползшему набок венку из мокрых и все более дряблых анемон и куцему хитончику. Вот те на, блюститель нравов нашелся! Между прочим, на самом Юстине была туника ненамного длиннее и такие же зимние кожаные чулки — правда, он каким-то образом умудрялся выглядеть в этом нормально, ну, как солдат или всадник, а не как главное украшение лупанария. — Тебя искал, дебил ты паршивый, — ответил Юстин. Он подтолкнул Лина к плохонькому зеркалу из мутного стекла. — Посмотри-ка на себя. Посмотри-посмотри. Ты пьян, как матрос, и скажи, когда ты в последний раз мылся? По-твоему, это очень сексуально? — Ой, отвали. До тебя никто не жаловался. — До того, как ты придушил их как отпетый злодей или после? — Зато никто не скажет, что я бревно в постели! — радостно заявил Лин. Юстин зачерпнул из бочки еще одну бадейку воды. — У тебя была способность сохранять человечность среди любого зверства, и, поздравляю, ты эту способность проебал, — сказал он холодно и угрожающе. — Что ты вообще, блядь, творишь? Ого! Лин прежде не слышал, чтобы он матерился. — А что, не видно? — сказал Лин, хоть и отступил на всякий случай от бадьи подальше. — Делаю работу Архонта. Воздаю каждому по делам его. Наказываю старых сволочных ублюдков, которые не могут удержать хер в штанах при виде молоденького красивого мальчика. Юстин вздохнул, тяжело и понимающе. К счастью, все-таки поставил бадью на пол — решил, видно, что Лин достаточно прочухался. — Воздай и мне тоже, чего уж там, — кротко сказал он. — Я люблю девушку, которая младше меня на семь лет, и я безрукий урод. — Какой ты, к воронам, урод? Девицы к тебе липнут, будто медом намазано. Я бы сам с тобой трахнулся, жаль, не на тебе переклинило. — Лин с сомнением скользнул взглядом по Юстину. — Какое огорчение, — сказал Юстин едко, — стало быть, я потерял шанс поразвлечься так же, как тот бедолага со второго этажа... В нем-то, видно, ты нашел изюминку? — В нем, ну… — Лин не хотел копаться в этом так глубоко. Юстин выворачивал все как-то гадко. — Не знаю. Чего ты пристал? В любом случае ты — другое дело. Ты самый хороший и добрый на свете парень, и ты правда любишь свою Маргаритку. И семь лет — это все-таки не десять. — А если было бы восемь лет? Девять? С какой разницей точно нельзя? Ты предупреди заранее, а то мало ли что… Жаль, с тобой не был знаком тот дурачина, который сказал, что с великой силой приходит великая ответственность. Не ответственность приходит, а только вседозволенность, как я вижу... Ты собрался наказать каждого, кто женился на женщине моложе себя или завел чересчур юного любовника? Ой, да это ведь почти весь Бизант, если не весь мир… — Так и есть, — мрачно подтвердил Лин. — Мир — абсолютно гнилое и больное место. Если Бог есть, все эти жирные, морщинистые, волосатые, обрюзгшие уроды, польстившиеся на миленьких девушек и парней, получат по заслугам. Надеюсь, демоны в аду отжарят их огненными кочергами так, что мало не покажется. — Лин… Ты прекрасно знаешь, что он не морщинистый, не волосатый, не жирный и не обрюзгший урод. Он самый величественный человек в мире, прекрасный, как Аполлон, умный, как Афина. Или наоборот, умный, как Аполлон, и... Короче, даже меня, хоть я и совсем не по парням, иногда вело. — Это-то и хуже всего! — крикнул Лин. — Почему из всех людей в мире именно он?! С кем-то другим можно было бы соперничать, но с ним… — Он закрыл лицо руками. Спустя пару мгновений, осмыслив услышанное, угрюмо сказал: — Так ты все знал. Ты знал! — Давай не будем разговаривать об этом в нужнике борделя? — взмолился Юстин. — У тебя много вещей? — Каких вещей? — не понял Лин. — Ну там, какая-нибудь одежда? Книги, может? Я забираю тебя отсюда. — Что? Зачем? Это мой дом. — Дом? Ты спятил? Извини, да, я понимаю, этот лупанарий держит твоя приемная мать, но ты вообще видел этих бедных измученных женщин, этого беззубого пацана на входе? Это самое отвратное место в мире. Лин не понарошку обиделся. — Это просто моя жизнь. Да, она вот такая! И ничего, жить можно, если залиться выпивкой и просто не замечать некоторых мелочей вокруг! — Лин, пожалуйста! Я все равно не отстану. Если ты не пойдешь со мной добром, я приду с десятком громил и уведу тебя силой. Ты можешь остаться со мной в Совином доме — в конце концов, многие и так до сих пор думают, что Архонт там живет... — Совином доме? Я купил тебе виллу, и ты назвал ее в честь этой блядской совы этого вшивого урода?! — Это не я ее так назвал, и… Господи, Лин, сова-то в чем виновата? Хорошо, хорошо, мы туда не пойдем. Пойдем в гостиницу, ладно? Они сейчас все пустые, тебя будут обхаживать, как царя. Я заплачу за месяц вперед, да хоть за год… Мир уже какое-то время слегка расплывался перед его глазами, но при этих словах все почему-то окончательно заволокла влажная дрожащая пелена. Не осталось ничего другого, кроме как шагнуть к Юстину, уцепиться за его одежду и уткнуться лицом в плечо. — Ну, ну, — успокаивающе пробормотал Юстин, гладя его по голове. — Все образуется. Ну и долго же я тебя искал… — Нет у меня никаких вещей, — пробормотал Лин немного гнусаво, боясь оторвать от плеча Юстина лицо в слезах. — Ничего нет. Где-то в его комнате лежал сверток с одеждой арья, в которой он был, когда прилетел сюда. Но он все равно никогда больше ее не наденет. Юстин снова критически оглядел его, расстегнул свой короткий шерстяной плащ и набросил на плечи Лина. Прикрыл срам, так сказать. Как назло, на выходе из борделя они столкнулись с тем несчастным мужиком. Тот при виде Лина вжался в стену, как при виде прокаженного, но глаза сверкнули скорее злобой, чем страхом. Кто-то тянул Лина за язык, какой-то безмозглый и никогда не затыкающийся демон: — Не дергайся ты так, лапуля. Неужели не хочешь задержаться в этом гостеприимном заведении чуть дольше? Подыщешь себе какого-нибудь симпатичного мальчонку. — И Лин не удержался от ухмылки: — Ну, знаешь, похожего на меня. Юстин дернул его за руку почти больно. — Я бы тебя сейчас огрел чем-нибудь тяжелым, — прошипел он. — Если бы не прожил столько лет среди арья, которые отучили меня так делать, даже когда очень хочется. — А что такого? — не понял Лин. — А то… Неужели нельзя хоть раз в жизни удержать язык за зубами? Ты, дубина, не понимаешь, что после того, что ты с ним сделал, с него станется и правда кого-нибудь найти? Кого-то, кто не будет Архонтом Мира Сего. Кого можно безнаказанно отлупить до полусмерти, искалечить, а то и… Лин заткнулся. Пройдя несколько шагов, он опять обернулся. Нетрезво покачнулся, но все-таки удержался на ногах. Ткнул в мужика пальцем. — Ты! Если у тебя появится хоть одна дурная мыслишка, хоть крылышки мухе оторвать, я узнаю. Уж не сомневайся. Я всё-ё-ё вижу. — Он многозначительно указал взглядом на небеса. В хмуром сером зимнем небе над Великим Городом Бизанта, похожим на пуховое одеяло, кружила огромная птица, намекая неверующим, что Страшный Суд близок — тем, кого еще не убедила в этом черная язва или недавно разрушенный Великий Храм. Кружила беспокойно, словно не зная, улететь или остаться. Город изменился. Лин понял это еще до того, как Юстин, посадив его перед собой на лошадь, повез в сторону богатых предместий, где стояла его вилла. (Вилла патрикия Аквилы. Вилла Лина. Вилла, что была домом им троим. Совиный — мать его! — дом). Раньше только сумасшедший оставил бы коня на улице без всякого присмотра, да еще и в этом паршивом квартале. И все же это создание, как чудесное белоснежное видение, нетерпеливо перебирало изящными ногами в помоях и зимней грязи в ожидании хозяина; ни один прохожий не покусился ни на саму лошадь, ни на вызывающе роскошные седло с уздечкой, хотя прямо напротив борделя манила вывеской с дождем из золотых монет скупка краденого. Впрочем, сейчас скупка не работала. Да и прохожих, в общем-то, почти не было. А те немногие, кого видел Лин, шли по своим делам быстро и целеустремленно, держась строго посередине мостовой, боясь приближаться к домам и тем более к тем, кто из этих домов выходил, и огибая друг друга по огромной дуге. Лин понял: люди стали так бояться заразы, что если даже бросить на землю кошель с деньгами, он так и останется лежать, никем не тронутый. Осмотревшись, он обнаружил, что на всей улице открыты всего два заведения — матушкин бордель и отстоящий от него на несколько домов игорный дом. То есть именно те места, которые и прежде работали вопреки одобрению закона, лишь благодаря таланту владельцев дать на лапу кому надо. Даже непередаваемой гнусности пивняк в конце улицы, где обычно толклись моряки перед тем, как хорошенько нагрузившись, направиться в заведение Илифии устраивать свою личную жизнь, теперь стоял заколоченный. На всех улицах, где они проезжали, Лин видел все то же самое — город притих и замер. Были открыты только самые злачные либо насущно необходимые заведения, вроде лавки мясника или хлебопека. Им не встретилось ни одного бродяги или нищего попрошайки, ни одного канатного плясуна, музыканта, танцора, кукольника, устроителя петушиных боев или наперсточника. Вместо них на улицах теперь появилось множество стражников, которые патрулировали или охраняли кварталы. И еще несколько раз по дороге им попались какие-то загадочные телеги — Лин никак не мог взять в толк, чем же могут быть эти огромные кучи на них, накрытые дерюгой: мешки? бочонки? — пока Юстин не сказал ему: — Не смотри. После этого Лин, разумеется, уже не смог бы отвести от телеги глаз, даже если бы захотел. На одном из ухабов телегу тряхнуло, дерюга слетела на землю, и Лин наконец разглядел, что было под ней: тела, чуть ли не два десятка. Юстин пнул лошадь ногой, чтобы она бежала быстрее, телега осталась за поворотом, но увиденное так и продолжало стоять у Лина перед глазами: люди, люди, люди… Одни — закутанные в простыни, другие — в одежде, по большей части в лохмотьях, третьи — и вовсе голые; и все вперемешку, богачи и оборванцы рядом… Выходит, умирает так много, что уже не успевают делать гробы даже для тех, кто позажиточней… — Какой сейчас месяц? — решился спросить Лин. — Сатурналии уже прошли? Юстин издал невеселый смешок. — Господь с тобой, Лин, уже конец января, какие Сатурналии. И не то чтобы в этом году многие вообще их отмечали. Вот же гнусь! Лин догадывался, что в пьяном угаре и заволокшем его разум отчаянии он слегка потерял счет времени — в борделе дни и ночи сливались в одну серую массу, которая просто тянулась и тянулась, как вязкая каша в миске у бедняка, — но ему казалось, прошла максимум пара недель. …— Так я останусь? — спросил Лин неуверенно. — Так ты останешься? — спросил Юстин. Замечательный диалог, очень осмысленный. — Скучно тебе тут без меня, что ли? — А то. Ведь слушать, какой я вероломный гаденыш, которому жалко капли спиртного для товарища, так занимательно. Последнюю пару дней Лин провел в двух местах — в постели и в сортире. Сортир на вилле Юстина был прекрасен: с лепниной, вазами с цветами, статуями в нишах, посередине бил фонтан, — в общем, блевать там было одно удовольствие, так что Лин частенько там и оставался лежать на приятно прохладном мраморном полу: а зачем брыкаться, если все равно скоро накроет очередной приступ. Если же какой-нибудь добросердечный слуга или сам Юстин помогал ему добрести до комнаты и лечь в кровать, то вот там-то, в кровати, разверзался настоящий ад. Мокрые, воняющие больным потом простыни душили его, он бредил, плакал, цеплялся за дежурящих у постели людей, не разбирая слившихся в одну издевательскую хохочущую морду лиц. В просветах между бредом он всячески бодрился и объяснял всем, кто был готов слушать, что это у него не черная язва, а тривиальная белая горячка. Слуги, похоже, не очень-то верили, ну и правильно, Лин на их месте и сам бы не поверил, что человек способен довести себя до такого убожества. Он то постыдно клянчил кружку вина, хоть самого кислого и слабенького (тщетно), то клял Юстина на чем свет стоит, начиная с того, что встреча с ним и его проклятущим дружком разрушила всю Линову жизнь. Юстин молча, безропотно сносил любые оскорбления и не уходил. На третью ночь Лин впервые выполз из постели не ради сортира: просто вдруг невыносимо захотелось выйти на балкон и вдохнуть свежего воздуха. С юга налетали порывы ветра, не то чтобы теплого, но, может быть, говорящего о скором приходе весны. Лин сидел в плетеном кресле, закутавшись в одеяло, слушал, как шумят в темноте деревья. Тихо подошел Юстин, уселся рядом. Ему-то чего не спится? — А хорошо зимой выпить подогретого вина с пряностями, да? — сказал Лин, косясь на кубок в его руках. Юстин приложился к кубку. Лин завистливо проследил за движением его кадыка. Тяга к спиртному перестала выламывать тело — но все равно каждая увиденная бутылка и кружка продолжали шептать, вкрадчиво и настойчиво, что всегда согреют и приголубят, что уж они-то любят Лина и никогда не бросят. Что в этом мире нет ничего, что сравнилось бы с даруемым ими ласковым забытьем. А если и есть, то не для такого, как он, — а то ишь, навоображал тут всякого. — Пока ты тут, ты ни капли в рот не возьмешь, — сказал Юстин спокойно. — Что-то не помню, когда это ты заделался моим воспитателем! Юстин вздохнул, сунул кубок ему под нос. Сделал приглашающий жест: пожалуйста, друг, хоть до поросячьего визга упейся. — Ты прав, я не твой воспитатель. И кому я вру: я, конечно, не выгоню тебя, если ты продолжишь пить. Лучше уж ты будешь валяться пьяный под моим присмотром, чем измываться над очередным бедолагой в борделе, постепенно теряя человеческое лицо. Или уже не просто измываться, а убивать. Или я найду тебя самого в канаве с ножом под ребрами, или придется несколько месяцев лечить тебе порванную в клочья задницу, или я уж не знаю, как ты там представлял свой дальнейший жизненный путь. Пришлось признать, что Юстин оценил его планы на будущее довольно точно. А какой еще жизненный путь может быть у того, кто все потерял? — Ну так что? — не отставал Юстин. — Останься со мной. — Зачем тебе я? Или тебе тут без меня и поговорить не с кем? — уклончиво сказал Лин. Юстин не выдержал: — Если хочешь о чем-то спросить — спроси прямо. Лин отвел глаза. Помолчав, спросил: — Часто он тут бывает? — Сейчас ему не до меня. Пару раз виделись, да… Мы найдем другое место для встреч, если ты не захочешь его видеть. — А что, похоже, что захочу? — вспылил Лин. И вот тут его наконец прорвало: — Почему?! Почему ты меня не предупредил? Мог бы сказать с самого начала, друг хренов! Юстин покачал головой. — Я пытался. Как я мог сказать прямо? Если он даже сам этого не понимал… Лин молча, возмущенно смотрел на него, ожидая продолжения. Юстин потер лоб. — Это сложно. То, что Нарсе влюблен в князя, было очевидно всем, кто близко их знал… Всем, кроме него самого. Я никогда не видел человека настолько беззаветно, безоглядно влюбленного. И, конечно, это было взаимно, потому что… — …Потому что это Нарсе? — тихо, с болью сказал Лин. — Да, потому что это Нарсе — как его не полюбить? И это было просто смешно — как Ардашир старательно бегал от него первые несколько лет, но снова и снова возвращался, как привязанный. Они понятия не имели, как друг к другу подступиться, о чем говорить. Нарсе, дурачок, покупался на жалкие придумки, что князь хочет обсуждать со мной сочинения Марка Аврелия или кого-нибудь еще из заплесневелых мертвых ромеев, хотя было ясно, как день, что Ардашир проводит в моем гроте столько времени только ради него. Я в мертвых ромеях ни бельмеса не понимал, и это становилось все более очевидно — тогда Нарсе измыслил, что князю будет интересно попробовать еду Бизанта. С какой радостью Ардашир ухватился за эту идею! Помню, задвинул телегу, что чужую культуру лучше всего познавать через кухню — это он-то, который рыбу от курицы не отличит, но речь была мощнейшая! Так что пришлось готовить все известные мне блюда по очереди, чтобы они двое могли и дальше торчать у меня и пялиться друг на друга, как на величайшее на свете сокровище. Зато кухарничать научился вот… Лин хотел что-то сказать — наверное, просто попросить Юстина заткнуться, — но было так больно, что голос пропал. Как он мог быть таким слепым? И ведь не то чтобы кто-то нарочно водил его за нос. Все кусочки были перед ним. Их не собрал бы только слабоумный. «Нарсе один из его советников. Они очень близки». «Князь брал меня с собой в путешествия. Я даже видел Чанъань». «Боюсь, у меня уже есть человек, которому я хотел бы показать все царства земные». «Я верил, что у меня будет так же, как у моих родителей: я встречу человека и полюблю на всю жизнь». «...Я встречу человека и полюблю на всю жизнь». «...На всю жизнь…» Дурак, какой же он дурак! Ну еще бы, два сказочно красивых парня — какой, к дьяволу, «советник»? Интересно, как они это делают? Князь ебет Нарсе или Нарсе князя? Меняются? С этим их искусством чтения мыслей такие экзерсисы можно устраивать… Трахаются с комфортом на кровати или любят пожестче — на столе или на полу, стирая колени? Думать про это было больно, но хотя бы весело. Гораздо менее весело было думать про другое: оба они успели урвать не только секс, и наверняка отличный — как будто этого мало! — но и искреннюю заботу, близость, настоящую жертвенную верность как в слюнявых бульварных романах. Аполлон, блядь, и Гиацинт, Александр и его ёбаный Гефестион. И все это никуда не денется, как бы он ни старался вымазать эти отношения грязью. И любовь Лина никуда не денется тоже, хоть ему еще недавно это казалось единственным спасением – убить ее бесстыдством… А еще у них были близкие, семья, любимый и прекрасный край, свой народ, все вот эти трогательные, неземные арья, та самая сраная родина, за которую не жалко положить жизнь… Лин ненавидел их за то, что у них все было, а у него не было ничего. Родители погибли, близкими друзьями он не обзавелся — понимал, чем чревата дружба с человеком со знаком Архонта на лбу. Вся его жизнь была похожа на бордель, где в лучшем случае ебались равнодушно, а в худшем вешались после этого либо ходили тихие, покорные с выбитыми зубами. У него всегда была только Илифия, да и та, хоть и любила Лина, всегда была слишком занята своими высокими идеями и куда более приземленными делами… Он тут же пристыдил себя за такие мысли — что за черная неблагодарность, эта женщина все-таки вырастила его! — но отчаяние никуда не делось, он скорчился, уткнувшись головой в колени и обхватив их руками. — …Поначалу, по правде-то, все это казалось мне довольно стремным — по причинам, которые ты сам недавно мне озвучил, — продолжал Юстин. — Но Нарсе вдобавок еще и ходил на эти свои обожаемые игры — и пару раз возвращался с них в таком виде, что меня прямо скручивало от ярости, и тогда я начал думать… ну, он все-таки молодой здоровый парень с потребностями, лучше уж пусть спит с одним озабоченным ублюдком, чем с разными. Но Ардашир, видно, считал иначе, хотя сам ходить на игры перестал. Я всячески пытался открыть Нарсе глаза на то, что вокруг есть сверстники, и в частности девушки. И ведь просто невероятные девушки, боги! Умереть и не встать! Впрочем, ты их видел. А Нарсе не спорил — он со всеми отлично сходился, — но какие девушки ему нравились: ироничные всезнайки с веснушками, кудрявые и, кто бы сомневался, безгрудые. В конце концов я понял, что плевать против ветра бесполезно. Где бы они ни были, оба первым делом искали взглядом друг друга, будто их связывала невидимая нить. Стоило им разлучиться хоть на день, Нарсе начинал сходить с ума. Все, что он делал, он делал ради Ардашира, все, что говорил — было для него… Тогда я стал пытаться как-то намекнуть ему на это, но он умудрялся ничего не понимать. Считать это верностью подданного правителю или чем-то вроде. Его не смущало, что остальные арья вовсе не преисполнены таким восторгом, а, наоборот, готовы вгрызться Ардаширу в горло за любой просчет. — Короткий смешок. — И не знаю уж, в каком из миров, по его разумению, правитель и подданный так улыбаются друг другу, и делят мысли, и ходят, держась за руки, и только что не воспитывают общих детей… — Зачем ты все это рассказываешь? — сухо спросил Лин, оторвав голову от коленей и каким-то чудовищным усилием воли даже умудрившись не заплакать. — Думаешь, мне так интересны подробности? — Я рассказываю это затем, чтобы ты понял, что вперся в грязных сапогах в то, что давно уже было семьей. Немного чудной, но, в общем-то, бывает и чуднее. Пойми, Лин… Они не такие, как ты. Раз уж ты имел глупость влюбиться в одного из арья, придется играть по их правилам. Ты либо примешь это, либо останешься ни с чем. Как я понял из рассказа Нарсе, Ардашир и так проявил великодушие, выразив готовность поделиться. — Поделиться? — воскликнул Лин. — Подели… Что?! Да пошел он в жопу! — Нарсе любит тебя, действительно любит, — продолжал уговаривать Юстин, — я это вижу. Но он не откажется от того, кто много лет был смыслом его жизни, ты же это понимаешь?.. Тебе надо научиться любить не присваивая. Чего ты больше хочешь — Нарсе как вещь, или чтобы он был счастлив? — Что ты несешь? — рассвирепел Лин. — Вообще-то это самая естественная вещь на свете — не отдавать свое! Может, ты раздашь имущество и деньги беднякам, раз такой щедрый? Я вижу, что для тебя все иначе, твоя Валерия замужем за другим человеком — и тебя это как будто совсем не парит. Но это ненормально, вот что! — Человек не дом, Лин, у него есть собственная воля. Не хочешь поразмыслить, почему тебе так ненавистна мысль делить Нарсе с кем-то? Ты ведь не ревнуешь его к безымянным партнерам на играх, хотя их было множество? — Ну… Меня утешало как раз, что они безымянные. Это совсем не то, что по-настоящему кого-то любить. — И окончательно помрачнев, Лин добавил: — Любить годами, чуть ли не с детства, как ты сам мне только что заботливо рассказал… Юстин попытался зайти с другой стороны: — Хорошо, скажи, тебе нравилось дружить втроем? На самом деле разница не такая уж большая. Ты же не ревновал Нарсе ко мне. — Я ревновал! Еще как. Да и тебя к нему тоже, — буркнул Лин. — Не в этом смысле, не обольщайся. А Нарсе он тогда ревновал в двойном объеме: и по-дружески, и не по-дружески отнюдь... Учитывая все эти мыслишки, терзавшие в то время его воспаленное воображение… Да, он был счастлив с ними двумя — и в то же время это было мучительно, как будто ребра разводят в стороны в какой-то неведомой пытке. — Да, да, конечно, я тоже таким был: ревновал друзей, родителей, всех, пока не отвык среди арья так мыслить, — задумчиво сказал Юстин. — Ладно, тогда все сложнее, ты слишком большой собственник… Но я еще подумаю, как тебя убедить… Скажи-ка лучше, откуда ты вообще знаешь про Валерию? Лин прикусил язык, но было поздно. Дьявол, Нарсе ведь ни словечка не говорил Юстину о своем знакомстве с Маргариткой — а значит, и Лину неоткуда об этом знать… Его охватило острейшее желание взять и выложить все как на духу. Он что, виноват, что Нарсе то ли берег душевное здоровье друга, то ли старался, чтобы тот не сбился с намеченного Ардаширом пути жертвенного агнца? А, к воронам это все! И он стал рассказывать. По мере его рассказа Юстин все больше мрачнел. Лин не скрыл ничего. Рассказал, как Нарсе по приказу Ардашира искал возможность познакомиться с девушкой, как обучал ее магии («Она — перевертыш?» — растерянно пробормотал Юстин). Как Нарсе невольно поучаствовал в выяснении отношений Валерии с церковью, и как Валерия с Патроклом попросили его разобраться с черной язвой. Не умолчал он и о том, что Валерия знала о его птице, которую Ксенофонт и Красный император держали в плену, и о том, что ее ждет будущее великой правительницы (возможно), и о том, как она попыталась соблазнить Нарсе, и о том, что у нее будет ребенок. То, что ему предназначено погибнуть, спасая Валерию, Юстина, похоже, мало тронуло — конечно, он ведь давно к этому готовился, — а вот при новости о ребенке на его лице мелькнула настоящая боль. — Он мой?.. Подумать только… И она о таком промолчала, — тихо сказал он. — Я давно чувствовал, что все паршиво, но никак не хотел поверить… Мы с ней оба цепляемся за прошлое, а в настоящем уже давно ничего нет. У него был такой бедолажный вид, что Лин почувствовал себя полным козлом. Хотя что он-то? Он ведь ничего не сделал, просто рассказал правду… Но теперь Юстин точно не станет жертвовать собой ради этой девицы. Кажется, Лин только что засрал самое лучшее, по мнению Ардашира, будущее. Ну и плевать. Зато друг, настоящий друг, готовый месяц разыскивать его по всем злачным местам города, будет жить. Выкуси, всезнающий ублюдок! — Любовь — сука, да? — сказал Лин. Юстин вдруг без предупреждения швырнул пустой кубок о стену балкона. Великолепная расписная керамика разлетелась вдребезги. — Еще какая, — ровно сказал Юстин, как ни в чем не бывало. Лин растерянно моргнул. Он не хотел задумываться, что именно побудило его все рассказать: простая искренность — или же мелкая, глупая, но такая сладкая месть... Но чего он точно не хотел, так это чтобы Юстину тоже стало больно, раз уж больно ему самому. Или?.. Все в нем вскричало, что он должен как-то исправить это. Лин робко пододвинулся поближе, накрыл его руку своей. Рука Юстина была сжата в кулак, так сильно, что побелела. Как? Как это исправить?! Юстин не должен быть таким. Кто угодно, только не он. Что он натворил, идиот?.. Лин в полном отчаянии смотрел, как быстро, сумбурно бегут, то пряча, то открывая маленькую озадаченную луну, клочья облаков, как колышутся под ветром черные ветви. Юстин тоже бродил взглядом по пейзажу, но мысли его явно были в другом месте. — О чем думаешь? — апатично спросил он у Лина. Вот!.. — Ну, — начал Лин, — прямо сейчас я думал, если бы Иса стоял на реке, он бы находился на ней неподвижно или двигался вниз по течению? «Когда ты действительно стараешься кого-то рассмешить, а не просто злишься, выходит, по-моему, здорово», — всплыло в памяти. (Господи, да сколько же раз сердце может разбиваться вдребезги снова и снова?) Ему было совсем не до смеха, но он бодро продолжал: — …А еще: как вообще люди открыли молоко, ну то есть что вообще было на уме у чувака, который решил подергать корову за соски? И еще я думал, что было бы классно, если бы молодожены выпускали в толпу не голубей, а рой пчёл... Улыбка Юстина была куда тусклее, чем хотелось бы, но это было лучше, чем ничего. *** И еще одну перемену заметил Лин на улицах Великого Города, когда Юстин забирал его из борделя: то тут, то там на дверях дома теперь была криво нацарапана змея, или три фазы луны, или даже и вовсе три лика Гекаты, покровительствующей любой магии и гаданиям, или — еще откровеннее — фразы типа: «Амулеты и обереги», «Целебные эликсиры» или «Тут вам расскажут ваше будущее». Один раз по пути они наткнулись на распотрошенного пса, которого блюстители порядка еще не успели убрать, и поскольку он лежал не где-нибудь, а строго на перекрестке трех дорог, Лин не сомневался, что бедную тварь кто-то тоже принес в жертву Гекате. Прежде подобное можно было встретить только в самых забытых богом трущобах, и даже там на такие услуги лишь осторожно намекалось, либо передавалось в виде слухов из уст в уста. Он вспомнил, что по указу императрицы Валерии магия больше не вне закона. Кто его знает, что думали об этом настоящие перевертыши, но в последние месяцы город явно заполонили толпы самозваных колдунов, астрологов и гадателей по кишкам, жаждущих нажиться на чужом страхе и отчаянии — либо просто сбрендивших. Сейчас Лин стоял перед знакомой ему книжной лавкой. Когда он был еще ребенком, Илифия пару раз заходила сюда вместе с ним. Лину смутно помнилось, что владельцу лавки понравился бойкий умный мальчик, он даже потратил время, чтобы рассказать Лину о некоторых книгах, пока Илифия была занята чем-то своим; жаль, что те книги и свитки, что выглядели по-настоящему интересно, продавец не разрешал трогать или заставлял надевать перчатки… Теперь на двери этой лавки появился глотающий собственный хвост уроборос — тоже символ магии, хоть и более затейливый, чем фазы луны, деревенщины не поймут... Неужели владелец тоже из этих? И что самое подозрительное, лавка была открыта. Ну, то есть, власти не запрещали работу книжных — в них никогда не собиралось таких толп, чтобы стать источником происхождения заразы, — но все вменяемые торговцы бежали из города или прятались по подвалам, побросав работу. Кроме тех, которые не боялись болезни, потому что… потому что что? Может быть, они просто знали, к кому обратиться, чтобы вылечиться? Хозяин — тот же мужчина, что в воспоминаниях Лина, хоть и чуть постаревший — аккуратно расставлял свитки в корзине. Узнает ли он его? На руке книготорговца Лин заметил необычное кольцо из густо-красного полупрозрачного камня. На камне был вырезан крест из четырех палочек, не соприкасающихся друг с другом. Лин уже где-то когда-то видел такое кольцо и такой знак… Наверное, здесь и видел, на этом же человеке?.. — У вас есть какие-нибудь сочинения по магии? — спросил Лин, чувствуя себя очень глупо. Торговец выпрямился, не спеша приблизился к нему, внимательно оглядел с головы до ног. — Вы хоть понимаете, что нельзя вот так просто войти в лавку и спросить, есть ли здесь сочинения по магии? — сказал он насмешливо. — Никто так не делает. — А что я должен был сказать? «Синий журавль улетает в полдень»? «Слоны идут на водопой»? «Простите, мы случайно не встречались на Мальте в 45-м?» — огрызнулся Лин. Книжник какое-то время смотрел на него молча, затем наконец издал тяжелый задумчивый смешок. — Да, в идее, что любители книг — это тайное братство со своими паролями, есть здравое зерно. Даже если бы речь не шла об этой стране, где запрещено все, что заставляет хоть немного думать. — Уже нет. — Уже нет, — согласился хозяин. — Но надолго ли?.. Ладно… Что именно вы ищете? — Ну, если я скажу, что меня интересуют способы принять чужое обличье — как то, что называется схима, но лучше бы нечто иное, — вы, небось, тоже возмутитесь, что нельзя вот так просто прийти и это потребовать? Лин помнил, как Ардашир на его глазах превратился в девочку из Хребтовки. Та маскировка, правда, имела изъяны, да и главное условие — изначальный носитель облика должен быть мертв — Лину никак не подходило… Хозяин лавки не приставил палец к губам и не зашипел возмущенно «тссс!» при слове «схима». Он просто рассмеялся. — Этого в книгах вы не найдете. Над такими вещами всегда работают индивидуально с учетом того, кто именно это делает, чего он хочет добиться и множества других факторов. Да, в тех формулах, что Ардашир успел показать ему, так и было… Лин мысленно отругал себя за глупость. — Но наверняка ведь есть сочинения с какими-нибудь подсказками, куда копать? — не отставал он. — Сотни. Тысячи, — с удовольствием сказал продавец книг и широким жестом обвел свою лавку. — Все книги мира. — И через мгновение немного снисходительно добавил: — Такое изучают только под чьим-то руководством, вы в курсе? — Да, — сказал Лин с раздражением. — Был у меня учитель… Был… да сплыл. — Он уже решил было, что надеяться не на что, и повернулся к выходу, но тут книготорговец вдруг сжалился над ним: — Ладно, я знаю пару трактатов, в которых, может быть, вы найдете что-то полезное. Или подпалите себе брови и серьезно пораните эго. Или на всю жизнь обзаведетесь хвостом и чешуей. Кто знает. Книги под заказ, но недели за две я их найду. Дешево не будет. Деньги-то есть у вас? — Есть… Он вышел из книжной лавки, договорившись, что книги, когда удастся их отыскать, доставят в Совиный дом. Юстин и его кобыла ждали у входа; в одиночку Лин никогда бы не сел на одно из этих тревожаще больших животных, а транспорт найти сейчас было практически невозможно. Заодно с визитом в книжный они пополнили в городе запасы сыра, масла и муки — все владельцы вилл, подобных вилле Юстина, старались запереться там вместе с домочадцами и делать вылазки за продуктами как можно реже. — Это что, еретическая лавка? — спросил Юстин с живым интересом, рассматривая рисунок уробороса. — Что ты в ней забыл? Лин лишь ухмыльнулся, напустив на себя самый таинственный вид. Идея Лина была проста как дважды два и, может быть, наивна, но других пока не появилось. Он все крутил в голове это пророчество насчет смерти Юстина. Лин заронил в него зерно сомнения — и это было здорово, но лишь наполовину; он осознавал, что если Юстин останется жив, это изменит и то будущее, о котором говорил Ардашир, и, возможно, ход каких-то других, неведомых ему событий, изменит серьезно и в худшую сторону… Лин не хотел этого, как бы ни хорохорился, что ему наплевать. Но что, если все будут просто думать, что Юстин погиб? Если Лин будет внимательно следить за происходящим, если догадается, что должно случиться, если не упустит тот самый момент… Можно ли подсунуть Валерии обманку, а настоящего Юстина как-то спасти, увезти, придумать чужое имя (это совсем несложно, Лин это уже один раз сделал), — короче, спрятать в этакую прореху на ткани судьбы, как лисица в норку? Легко ли будет надуть судьбу, как глупого ребенка?.. Он так глубоко погрузился в раздумья, что не сразу заметил над крышами вдали черные клубы дыма, а затем и языки пламени. — Скорее едем туда! Там что-то происходит! — Ты уверен, что хочешь знать, что? — мрачно ответил Юстин, но все же направил лошадь в сторону зарева. В ту же сторону стремилось множество зевак. Страх заразиться не помешал людям бежать глазеть на пожар, как на цирковое представление. Горела маленькая церковь святых Сергия и Вакха. Весь квартал был залит отсветами пламени и дышал жгучим жаром. Сама церковь пылала сверху донизу как факел, от пары прилегающих к ней зданий — Лин с ужасом понял, что это была больница при церкви, — уже остался один остов из углей. Мусор, кирпичи, обгоревшая разломанная мебель были разбросаны по всей улице. Лин зажмурился, когда увидел торчащую из обломков чью-то обугленную руку. Было ясно, что те, кто был способен покинуть церковь и больницу на своих ногах, сделали это, а остальным уже не помочь. Прибывший на пожар отряд вигилов таскал ведра с водой и плескал на пламя, обкладывал соседние здания сырыми кожами, пытаясь помешать огню перекинуться на них. Некоторые помогали им, но в основном народ просто таращился на пламя, кто с тупой беспомощностью, кто со злорадством. — Чудо! Это чудо! — вопила растрепанная женщина. — Старые небожители вернулись и явили нам свою силу! Зевс поразил своей молнией дом ложного бога! — Кто поджег церковь? Это еретики? — спросил Лин, соскочив с лошади, у старухи в монашеском наряде. Та со слезами на глазах смотрела, как горит храм. Но в ответ на вопрос Лина покачала головой. — Хотела бы я, чтобы это было так. Но церковь сейчас не внушает людям столько уважения, сколько раньше, и жители окрестных кварталов давно угрожали сжечь больницу за то, что мы давали приют зараженным. Может, среди них были и поборники старой веры, но полагаю, большинство этих людей называли себя кристианами. — Ложного бога?! Это твои боги фальшивые, а не наш! — крикнул женщине какой-то парень. — За это Бог и наказывает страну болезнью, что до сих пор везде стоят ваши идолы поганые! Куда ни плюнь, всюду гнусные голые тела этих воплощений греха! Долго ли нам терпеть бесовский соблазн и надругательство над истинной верой?! Люди начали спорить, кричать, обвинять друг друга в безбожии, распространении заразы и всех грехах. Распря перерастала в драку. Один мужчина, махая факелом, закричал: — Идемте в рощу Деметры, сожжем поганое капище! Вы уничтожили наш храм, а мы разрушим ваш! Смерть олимпийским богам! Разобьем распутные статуи, разграбим все их богопротивные логова! — Заткнитесь, вы все! — завопил Лин, выйдя из себя. Но, конечно, сквозь рев толпы никто не услышал его. И тут захлопали огромные крылья. То, что далеко в небе казалось чем-то вроде крупной чайки, росло и росло, пока не приземлилось на четыре лапы, заняв всю ширину улицы. Толпа, ахнув, подалась в стороны. Сребробокий — он же Пушинка — встал за спиной у Лина, как серебристая тень. Наполовину расправил огромные крылья, угрожающе встопорщил перья. Люди разом притихли. Лин сорвал с головы капюшон. — Архонт, это Архонт… — стали повторять в толпе. — Благослови нас, пресвятейший! — крикнул кто-то. — Уничтожим тех, кто молится идолам! Сожжем все языческое во славу Отца, Сына и Святого Духа! — Если я узнаю, что кто-то что-то разрушил или поджег, своими руками шею откручу! — рявкнул Лин. — Что ты такое говоришь? Убьем их, побьем камнями! Ведь Бог с нами! — Козел, ты заебал меня! Нет никакого Бога! — А эллинские боги? — робко раздалось из толпы. — Правду ли говорят, что ты душой с нами, а не с кристианами? — Нет! И эллинских богов никаких нет! А вот труд, знания и любовь, которые вкладывали люди в эти церкви и статуи, — есть! Доброта, знание, красота, цивилизованность — какие еще боги вам нужны, дурачье вы несчастное?! И, главное, никто не подумал, что будет, если пожар перекинется на соседние кварталы? Полгорода сгорит, вот что! Вы вконец что ли ебанулись, мудилы? Оставьте любые храмы в покое, ясно вам?! Конечно, ломать не строить! Сначала возведите такую же церковь, сделайте такую же статую, а потом разрушайте, ладно? Лин осознавал, что бесстыднейшим образом врет. Слово «цивилизованность» — просто набор звуков, бессмысленный шум, что-то, чего в этом мире явно не существует. Господи боже, он пытается втирать что-то про доброту людям, которые только что осознанно подожгли больницу, сожгли заживо таких же, как они сами, людей, — самому-то не смешно? Ему вдруг вспомнилось, как князь Ардашир однажды сказал ему: «У вас есть дар обращаться со словами…» …— Вы все спрашиваете, чем могли бы пригодиться в Эраншахре… Да хотя бы вот этим. — Чего?.. Вы смеетесь, что ли? — Если вы предпочитаете думать, что я шучу, пусть будет так. Но на самом деле, это не раз приходило мне в голову просто при ваших замечаниях. У вас прекрасное чувство юмора и воображение, глубокий взгляд на вещи, и вы очень чутки к людям. Слова — это оружие, одно из самых сильных на свете. Ими можно ранить, можно даже убить, если не использовать их осторожно… Можно повести за собой армию... а можно утешить и подарить надежду, и дать человеку засиять, как звезда. После войны у нас очень многим нужно утешение и надежда… — Слушайте… Не знаю, чего вы от меня ждете, но я уже делал это в Бизанте: городил всякую чушь просто для смеха, и люди собирались послушать это. Но я бы никогда не стал делать это всерьез. Религия — одна из худших вещей, что придумали люди. Религия — как выпивка. То, что помогает забыться, когда вокруг творится какое-то дерьмище. Так удобно занырнуть в сказку про доброго Бога, который за все хорошее и против всего плохого… — Я не имел в виду проповеди. Может, вы могли бы сочинять истории… Я еще подумаю об этом. Я совершенно уверен, у вас есть этот дар, и со временем он раскроется полностью… Но вы правы, даже у дара рассказчика две стороны. Магия слова может развлечь и утешить, а может стать наркотиком, уводящим все дальше и дальше от реальности — и грань такая тонкая… Лин стиснул зубы в бессильной ярости. Почему? Ну почему именно этот человек?! Почему из всех живущих в мире Лину пришлось возненавидеть именно его?! Кто-то из толпы неуверенно спросил: — Кому же молиться тогда? — Никому! — Если Бога нет, кто остановит от преступлений? — А самому что, слабо остановиться? Ну, честно, понять, что ты мудачишь — это как два пальца. Если вам для этого нужен какой-то специальный Боженька на небесах, вы еще и тупы, как пни! — Лин немного подумал. — Ладно, я тоже иногда бываю туп. У всех случаются говняные времена, да? По себе знаю. Не делайте ничего, что не одобрила бы ваша мама. Да, вот так просто! Или кто-то, кого вы любите. С кем дружите, кем восхищаетесь. Вот появилось ощущение, что он вам при встрече руку не подаст — значит, вы точно чё-то не то творите. Он не видел на лицах ни проблеска понимания. Но, по крайней мере, драки прекратились, и идти жечь святилище Деметры уже никто, кажется, не рвался. Да и нечего там было жечь, оно было из мрамора, к тому же и так уже много лет стояло заброшенное и разграбленное. Наверное, хоть это дошло до них сквозь угар злобы. Люди, поворчав, начали потихоньку разбредаться кто куда. И это было хорошо: нет ничего отвратительнее, тупее и опаснее, чем толпа. Дар обращаться со словами… Да нет, какой, к воронам, дар. У него есть эта закорючка на лбу, только и всего. И эта здоровенная крылатая тварюга. А люди просто привыкли кого-то бояться. И добрый Бог, который за все хорошее против всего плохого, им на самом деле не нужен. Им нужен этакий Бог-папаша с ремнем, который припугнет и не даст тебе натворить дел, а то своей-то головы на плечах ведь нету. Иначе не умеют… А ведь такие поджоги и драки вспыхивают сейчас, наверное, по всему городу чуть ли не каждый день… Конечно, они недолго будут слушаться Лина даже из страха. Но если его слова не дадут озвереть хоть одному из сотни… Где-то на вилле Юстина лежит тот его старый костюм цвета крови… Надо бы его найти. С ним будет лучше.