Кость из птичьего крыла

Нарсе Мой князь, Патрокл и Валерия не стали сердиться на меня за промедление, или по крайней мере никак не показали этого. Они предоставили мне для исследований болезни превосходные инструменты и множество всевозможных устройств. Думаю, вам было бы любопытно взглянуть на них. Но, может, вы их уже где-то встречали и они даже у вас есть, хоть я и не видел. Из Совета пока никто не заболел. Но в городе с каждым днем смертей все больше. Целые ряды домов стоят в окружении сторожей и в черных метках, и на улицах повсюду плакальщики и люди в трауре. Валерия назначила нового городского эпарха (никто так и не знает, что же случилось со старым), но даже со стороны видно, что этот человек в полной растерянности и отчаянии. Да и меня даже удивительные приспособления из Магистерия пока что ни на шаг не продвинули в борьбе с болезнью. Наверно, вы спросите, зачем же я тогда вообще написал эту записку? А я и сам не знаю, просто мне сейчас так ужасно плохо. И просто невыносимо хочется вас увидеть. Я не знаю, как я протяну эту зиму, я не могу больше, прошу, заберите меня отсюда Вот просто решил доложить вам, как идут дела, как писал и раньше. Новый эпарх распорядился запрещать людям покидать зараженные дома и приставлять к ним охрану. Сегодня я, проезжая мимо одного из этих домов, услышал такие ужасные крики о помощи, что меня замутило. Эти люди, может, могли бы вылечиться, или даже вовсе и не больны, — а их запирают, как в тюрьме, пока они попросту не умрут от голода. Как же им одиноко и страшно, особенно старикам. Вы знаете, что я немного не в ладах с головой и в таких случаях обычно вытворяю какие-нибудь глупости — убегаю в лес и всякое такое. Но здесь и леса-то нет. Если захотите, напишите мне, как у вас дела, здорова ли госпожа Геларе и остальные. А если сердитесь на меня — то лучше ничего не отвечайте. Хотя что бы вы ни написали, даже если злое, я все равно буду рад каждому вашему словечку! ПРОСТИТЕ за это сумбурное, неопрятное письмо. Берегите хорошенько ваше здоровье и ешьте как следует. Здравствуй, моя радость! Ты всегда очень много и сильно чувствовал — сильнее, чем большинство, — поэтому тебе, должно быть, видеть все это особенно тяжело. Но я тоже часто ощущаю это бессилие и отчаяние оттого, что скольким людям бы ты ни помог, всегда останется гораздо больше тех, кому ты помочь не смог. Когда на моих глазах впервые умер человек, я, помню, подумал: поскорее бы стать взрослым, тогда-то я, уж конечно, буду знать, что делать в таких ситуациях, что сказать его близким; и вот я давно взрослый, а все еще каждый раз не знаю, ни что делать, ни что говорить — как будто вообще какие-то слова могут тут что-то исправить. Так и проходит жизнь: бьешься, бьешься, как мотылек о стекло, а толку ноль. И передышки на что-то кроме горя — короткие и редкие. Не буду просить тебя не принимать чужую боль так близко к сердцу, ведь тогда это будешь уже не ты. Но ты всегда можешь написать мне, что совсем устал, и чтобы я забрал тебя домой, или что тебе надо встретиться и выговориться, или просто что хочешь отвлечься, — и я попробую придумать способ помочь тебе развеяться. Но если ты еще раз скажешь про себя «не в ладах с головой», я больше не напишу тебе ни одного письма. И я не шучу. У нас оттепель, хотя в гроте, конечно, все время холодище. Снег сошел, очень ветрено, пасмурно, одним словом — тьфу. Сейчас светает, за окном серые горы. Все здоровы, хоть и расстроены твоим отсутствием, и передают тебе привет. Неужели ты до сих пор занимаешься исследованиями в тех катакомбах? Должно быть, это страшно гнетущее место — не представляю, каково там работать. Если ты нуждаешься в каких-то из своих вещей, напиши (нет, это не повод увидеться, — я понял, что видеть ты меня не хочешь). Могу просто незаметно доставить нужное, если пришлешь мне список. Отдыхай побольше, работай, не беспокойся за меня, посылай мне письма. Настоящие письма, а не донесения. Мне это куда интереснее, чем происходящее в городе. Целую твою милую голову. Как вы хорошо пишете! Я даже рассмеялся вслух, хоть письмо и совсем не веселое. А я вот совсем не знаю, как вообще пишут письма, и о чем? У меня все работа да работа, и еще вот осмотрел Валерию пару раз — у нее все не так скверно, как она сама думает (по крайней мере пока). А что делать, если в письме хочется что-то поправить? Так и отправлять с закрашенными словами, хотя это выглядит жутко неряшливо, или переписывать все заново? И еще, пока пишешь, в голове все успевает поменяться! Первое письмо я переписывал трижды и все равно каждый раз что-то исправлял. Если переносить на бумагу то, что в голове, то я просто буду повторять в каждом письме, что я скучаю, если бы ты знал как — я скучаю так, будто отрезали часть меня и еще просить, чтобы вы отказались от своей затеи с магической завесой. Но я знаю, что вы не откажетесь, хотя я бы ЧТО УГОДНО сделал, чтобы вы передумали. В городе роют огромные ямы, куда на телегах свозят трупы, ну и жуткие же они. Тела не просто хоронят там, а сжигают, и уже не ради уменьшения скорости распространения заразы, а просто потому что сгоревшие останки занимают меньше места. Люди сначала роптали, что новый эпарх разрешил такую чудовищную вещь, будто готовится похоронить полгорода, но вот яму возле церкви святых Космы и Дамиана закончили рыть месяц назад, а вчера туда уже ничего не смогли выгрузить: кости и так лежат слишком близко к поверхности. Там поместилось около тысячи человек. Постоянно думаю про то, что вы написали про жизнь, — скоро наизусть выучу. Только мне кажется, что это неправда. По-моему, это очень, очень много счастья — жить. Это ведь дар, и не кому-то, а — именно тебе! Родиться — это как когда в детстве тебя друзья зовут играть, и понимаешь, что они все это время тебя ждали, а не кого-то другого. Вы не смеетесь над моими мыслями? Я и сам знаю, бред какой-то получается — я ведь сейчас думаю только о больных и ямах для мертвецов. И все равно: в жизни столько всего, что можно любить! Ваш день рождения уже прошел, но я все равно, как получил ваше письмо, только и думал, как хорошо было бы чем-нибудь вас порадовать. Все книжные лавки закрыты, да и что бы я ни купил, вы, наверное, уже читали это или сочтете глупым. Я привязал к лапе вашей Афины кулечек с несколькими миндальными шариками, их делают повара Валерии — это очень вкусно и совсем нетрудно сделать, даже вы сумеете если вам понравится, попросите кого-нибудь: надо просто смешать толченые в муку орехи с сахарным сиропом или медом. Но кормить этим сову нельзя! Я уже заметил, что она у вас пристрастилась к сладкому, но птицам это ужасно вредно! Да, я живу и работаю в катакомбах. Но на самом деле это совсем не так ужасно, как звучит. Гроты горных кланов тоже поначалу меня удивляли, а теперь кажется, что места уютнее не найти! Люди Валерии регулярно привозят мне все, что я прошу, и даже больше, так что у меня тут уже целый подземный дворец! Разве что мрачновато — свечи и факелы не дают сколько света, как световые колодцы, и воздух сырой и затхлый, но я провожу много времени на улице — там лучше думается. Юстин звал меня остаться в Совином доме, еще в самом начале, но я подумал, что если удастся найти Лина, то лучше бы он там поселился: компания Юстина вернет ему хоть отчасти радость от жизни, а я и один справлюсь, — ну а на одной вилле, конечно, нам теперь жить нельзя, он ненавидит меня. Конечно, тут не хватает моих Если я увижу что-то из привычных и любимых вещей, в очередной раз начну думать, что устал и хочу домой, так что спасибо, но не стоит. И ты неправ — я ОЧЕНЬ хочу тебя увидеть. Так хочется поговорить с тобой по-настоящему! При одной мысли о встрече у меня слезы наворачиваются. Но если мы увидимся хоть раз, я знаю, что точно не смогу тут оставаться и продолжать заниматься всем этим — так от этого тошно… И все же это мне очень нужно, хоть и не могу объяснить почему. Просто я должен доделать эту работу, раз уж взялся, вот и все! На самом деле катакомбы — захватывающее место. Тут когда-то собирались последователи Исы, в основном для тайных встреч и молитв, но, видно, некоторым приходилось прятаться подолгу, так как тут кое-где есть и подобия комнат для жизни, в стенах даже выдолблены полки, служившие кроватями. Валерия — еще до того, как захворать, — показала мне пару фресок на стенах в помещениях, где я раньше не бывал. Она хорошо знает катакомбы, мы ведь тут с ней и встретились. Она рассказала, что после того, как ее отец отправил Юстина в армию, она часто убегала из-под присмотра слуг — где-нибудь бродила или скакала на лошади, Красному императору было все равно, или он надеялся, что это поможет ей забыть Юстина поскорее, — и часто играла одна тут, в тоннелях. Очень мне нравятся эти фрески: не сложные и изысканные, как в церквях, а неуклюжие, как будто ребенок рисовал, но в них столько жизни! Как такое может быть, что несколько веков назад эта вера признавалась преступлением, а теперь во имя того же бога церковники преследуют других — и те вынуждены точно так же прятаться? Все это так запутано. Хорошо, что у арья нет никаких богов. Мне очень нравится, как ты пишешь, дорогой мой; я, когда читаю, так и вижу твое лицо — такое вроде бы тихое и скромно-грустное, а где-то на дне прячется демоненок. Закрашенные слова меня совсем не смущают. Наоборот, это очень забавно, что хотя бы в письмах ты чуть менее педантичен, чем во всем остальном. Спасибо за сладости (и за их рецепт), это и правда неимоверно вкусно. Но, честно говоря, я уязвлен, что ты считаешь меня настолько безнадежным в готовке! То, что мне обычно лень это делать, не значит, что я не могу, если надо. Это не сильно отличается от того, чем я занимаюсь в лаборатории, знаешь ли. Пиши, пожалуйста, обо всем, что делаешь, что думаешь. Ты и правда бываешь очень смешным, и это я тоже в тебе люблю ужасно; но вот над твоими мыслями я как раз никогда не смеялся, по-моему, даже подростком ты очень интересно размышлял и чувствовал. Мне всегда было жаль, что ты предпочитаешь держать все в себе. После рассказа Валерии, по крайней мере, ясно, откуда она так хорошо знает катакомбы, но он не объясняет, откуда у нее ключи от закрытых проходах в них. Жаль, что титул вынуждает ее быть такой скрытной; тайны ее прошлого могут быть связаны с тем, что происходит в Бизанте сейчас. Было бы здорово, если бы ты выяснил, кто все-таки научил ее вызывать двойника. Расскажи, как твои успехи в работе, и что такого скверного случилось у Валерии? Она заразилась? И вот тебе еще одно письмо вдогонку, радость моя. Из того, что я успел увидеть, болезнь не закончится быстро, даже если тебе удастся найти лекарство. Я могу дать несколько немедицинских советов насчет мер, которые, по-моему, помогли бы городу, а ты, если поверишь, что я всё-таки не замышляю Бизанту зла, передай их Валерии и Патроклу. Полный карантин, как сейчас, — очень действенная мера при эпидемии более короткой и менее всепроникающей, но если она продлится год или, хуже, несколько лет, то даже больше людей умрет уже не от самой болезни, но от ее последствий: голода и крайней нужды. Так что по возможности стоит поддерживать прежнюю жизнь. Самое главное, я открыл бы город для торговли, хотя бы для самых насущных товаров. Горожане могли бы оставлять у дорожных застав деньги и списки того, что им требуется, а жители окрестных деревень — подвозить туда продукты. Да и торговлю, связанную с судоходством, тоже неплохо было бы восстановить, пока хоть какие-то порты еще не боятся принимать у себя корабли из Великого Города. Это, конечно, самый спорный совет, и очень важно свести до минимума необходимость сходить на берег, надо осматривать и проветривать по несколько дней все грузы. Но если навигация не возобновится, останутся без работы не только моряки, но и изготовители парусов, таможенники, грузчики, корабельные плотники и так далее, а в городе, который живет морем, этих людей множество. И в целом прекращение торговли — это ведь не только потеря денег для купцов; это означает, что больше не нужен труд портных, кузнецов, вышивальщиков, ювелиров, ткачей, столяров, стеклодувов и остальных людей, зарабатывающих на жизнь своим ремеслом. Представь, какая это тьма народа, и ты поймешь, в каком бедственном положении окажется столица, если все эти люди лишатся своего дохода. Чем в большее отчаяние будут впадать горожане, тем тяжелее будет властям поддерживать общественное спокойствие. Страх и так уже подталкивает людей к беспорядкам, и бедняки рано или поздно просто начнут вламываться в дома побогаче. И еще было бы хорошо, если бы власти смогли выделять какой-то паёк для людей, которые оказались в особенно бедственном положении: можно не сомневаться, что они в любом случае в какой-то момент бросятся грабить городские склады и заберут тот же паёк силой. К тому же обнищавшие горожане, может, будут больше верны правительнице, которая протянула им руку в тяжелую минуту. Скорее всего, все эти идеи уже давно пришли в голову Валерии, Патроклу и новому эпарху, я-то разбираюсь в хозяйственном управлении постольку-поскольку. Но поскольку никто еще не сталкивался с болезнью такого масштаба, как нынешняя, может, эти мои соображения сойдутся с мыслями городских властей и подкрепят их уверенность в собственной правоте. Я пересказал Патроклу ваши советы насчет хозяйственных мер. Он сначала хотел вам через меня передать какое-то послание — должно быть, со всякими подробностями на ту же тему, — но потом передумал и говорил со мной довольно резко. Мне показалось, он боится, что мы хотим вызнать подробности, сколько у города свободных денег, продуктовых запасов на складах и все такое. Так или иначе, тут недалеко одна из дорожных застав, и я вижу, туда потянулись повозки из деревень, прямо как вы написали. Я никогда не считал, что вы желаете Бизанту дурного. Разве только злился, что вы (даже вы!) не можете как-то по волшебству сделать так, чтобы везде и у всех все стало хорошо. А у меня Патрокл все пытается выяснить, что за секрет Ксенофонта хранила Валерия. Он не связал его с разрушением Великого Храма и возвращением птицы Лина, и, похоже, считает, что я плету какие-то интриги! Наверное, он и сам не знает, что о нас думать: вроде бы и помощники, а вроде бы и недавние враги, которые в любой момент могут снова стать врагами! Трудно ему. Если я начну писать про работу, ты вы ты с ума сойдешь от скуки! Но я попробую. Ты наверняка знаешь, что у болезней есть две природы: одни вызываются маленькими-премаленькими организмами, которые обладают собственным обменом веществ и могут самостоятельно размножаться не только внутри, но и вне тела зараженного. Они встречаются повсюду – в почве, воде, воздухе, организмах людей и животных. Среди них есть как вредные, способные вызвать инфекцию, так и полезные, например, те, что помогают в переваривании пищи в кишечнике. Другие же болезни провоцируют иные, еще более крохотные существа, которые ничем не напоминают жизнь, а, скорее, цепочку приказов — они неактивны, пока не найдется живое тело, готовое выполнять эти приказы. Вторые еще опаснее первых, потому что в этом случае возможно лишь облегчить симптомы и укрепить иммунную систему (быстрее и надежнее всего — магией), чтобы тело, это чудо творения, само прогнало захватчика. Я пришел к выводу, что черная язва первого типа, с такими болезнями обычно чуть легче бороться, но эту ничего не берет. Валерия пока, к счастью, не заразилась. Она обратилась ко мне за помощью из-за беременности — точно, я совсем забыл про это написать: у нее было несколько небольших кровотечений, она каждый раз думает, что потеряла ребенка. А придворным врачам она боится давать осматривать себя, чтобы те не распространяли дурные вести. Ее все время тошнит и она так слаба, что едва встает с постели. Вынашивание малыша — большой удар по организму даже для женщин-арья, гораздо более здоровых и сильных. Пока что ее дитя живо, но сложно сказать, все ли с ним в порядке. Она ненавидит рассказывать о последних годах своей жизни, не знаю уж почему, но я попытался выяснить про катакомбы больше. Валерия говорит, что однажды встретила в этих катакомбах женщину с группой учеников, которым та рассказывала про старых богов. Женщина сразу восхитила ее: такая высокая, статная, умная, уверенная в себе, — и Валерия тоже стала иногда приходить на их встречи. Конечно, еретики вовсе не обязательно перевертыши, но мне пришло в голову, что это и есть та самая ее бывшая учительница магии (она ведь упоминала какую-то женщину). Но ответа на этот вопрос я пока не получил; когда я подбираюсь к этой теме, Валерия особенно замыкается в себе, словно чего-то боится. Надоел я тебе как писатель, да? А ты сам что делаешь сейчас, расскажи? Здравствуй, мой милый. Наоборот, я читаю твой рассказ с большим удовольствием, как раз потому что совсем мало понимаю в этом; да и когда люди рассказывают о том, что любят и в чем разбираются — это всегда очень красиво. Про черную язву спрошу вот что: я слышал, что иногда при эпидемиях врачи используют для борьбы с болезнью ее же ослабленную форму — дают здоровым людям вдыхать зараженные частицы или заставляют их пить жидкость из посуды, из которой до этого пили больные. Организм тогда не сильно страдает, но учится бороться с этой хворью (надеюсь, я правильно понимаю суть). Нельзя ли сейчас сделать нечто подобное? Я сейчас на Крите. Последние два дня я провел у подножия горы Иды, которую местные жители называют Великой Матерью, у одной женщины, которая разводит пчел и которая по доброте душевной предложила мне комнату. Ты, думаю, поймешь, зачем я тут, и не одобришь этого; к цели своей я пока не приблизился, зато о повадках пчел узнал даже чересчур много — и ты наверняка пришел бы в восторг от того, как исправно и сыто я теперь завтракаю, обедаю и ужинаю. Здесь даже теплее, чем в Великом городе Бизанта, все уже в цвету — персики, миндаль, красота невероятная. А в Эраншахре снега по колено, но все по-прежнему здоровы и скучают по тебе. Здравствуй, моя любовь Мое солнце Мое Все так и есть, как ты пишешь (а говоришь — мало понимаешь в болезнях! Уж точно побольше, чем я в том, чем занимаешься ты). Я много читал об этом методе и даже один раз видел такое своими глазами, когда мы с тобой были в Поднебесной — там врачи давали людям вдыхать струпья оспы. Это очень мудро, ведь сам организм способен бороться с болезнью гораздо лучше, чем любое лекарство, если подсказать ему, с чем именно надо сражаться! Так что именно это я первым делом и попытался сделать. Но пока ничего не выходит, черная язва ядовита даже в самых малых количествах. Валерия предложила мне перебраться со своими исследованиями прямо во дворец, в городе теперь не так опасно пользоваться магией — церковь не особо решается возражать. Но я отказался. Пустоши над катакомбами с этими лысенькими холмами — это, конечно, не настоящая природа (хотя тут тоже уже потихоньку чувствуется весна), но все равно чувствуешь себя на свободе, а не в противной коробке. То зайца увидишь, то лису, то птиц. Смотришь, как вьется тропинка, вдаль и вдаль, или какое небо огромное и глубокое — и все чувства, все мысли сразу делаются чище и понятнее. И я и так прихожу в ужас каждый раз, когда приходится за чем-то съездить в город — вот уж чего я не хотел бы, так это проводить там все время! В начале разгула болезни стоило выйти на улицу — и сразу увидишь плакальщиков или похоронные процессии. Из каждого дома слышались причитания: у всех находились умершие друзья или родственники. А теперь смерть постоянно у всех перед глазами, никто уже не надевает траур по усопшим и не звонит в колокола, даже гробы для покойников давно не делают. И от тел на улицах никто уже не отшатывается — они просто лежат, как какой-то хлам, пока служители порядка не положат их в телеги. Люди впадают кто в буйство, кто в какое-то оцепенение. Уже целые кварталы стоят пустые, ветер хлопает дверьми, которые некому запереть. Я понял, зачем ты на Крите. Я все еще не согласен, но по письмам я вижу, что ты — все еще ты и так счастлив этому, что готов признать, что, наверное, не так уж все это и ужасно, ладно. Я храню твои письма под подушкой и перечитываю все время. Только они мне и помогают держаться. А там, на Крите, красиво? А Лабиринт из мифов существует? Ты правда думаешь, что этот остров — родина нашего народа? Да, Лабиринт существует. Это огромный не то город, не то дворец, не то храм, построенный с потрясающим мастерством: каскады лестниц, бассейнов, удивительные расширяющиеся кверху колонны. И все древние поселения на Крите — такие лабиринты: громадные, сложные, странные, ни на что не похожие; похоже, тут не было отдельных царских дворцов или святилищ, все жили вместе, жизнь этого народа была одним сплошным праздником, священнодействием. При желании тут можно найти немало подтверждений теории, что именно этот остров когда-то был нашей Арьяной, окруженной волшебной завесой. Эти города-дворцы настежь открыты морю и врагам, у них нет никаких укреплений — словно жители в самом деле были равны могуществом богам и никого не боялись. И даже оружие у критян — только охотничье или ритуальное, как лабрис — топор с двумя лезвиями, а не предназначенное для настоящего убийства. Тебе бы понравились фрески, что сохранились на стенах этих городов-дворцов — часть ты уже видел в книгах: это легкие, радостные рисунки, выполненные яркими нежными красками, и они в основном о природе. Рыбы, морские волны и раковины, деревья и цветы, домашние и дикие животные, игры с быками, а если люди — то преимущественно женщины. А один из самых больших залов дворца в Кноссе украшают удивительные полуптицы-полукошки. И никаких военных подвигов, никаких размахивающих мечами героев и униженных пленников здесь не увидишь. Конечно, мне льстит мысль, что этот мудрый и утонченный народ — это наши предки. Но правда ли это? Откуда он взялся, куда исчез? Трудно сказать. Те, кто строили эти дворцы, ушли на Изнанку слишком давно, а письмена их языка так никто и не смог прочитать. Для такой развитой культуры они писали удивительно мало. Хотя меня-то это как раз не удивляет, арья ведь тоже крайне редко нужно письменное общение — зачем, если есть мысли и путешествия через Изнанку? Сейчас остров заселяют совсем другие люди, полудикие, но простые и добрые. Если магия, что я ищу, и скрывается где-то здесь, здешние долины и холмы даже не подозревают об этом. Тут все словно дремлет. Это самое райское, самое спокойное место, какое я только видел в жизни. Полное впечатление, что и через сотню, и через тысячу лет тут ничего не поменяется, жители острова будут греться под тем же ласковым южным солнцем, разводить гусей и кроликов, продавать грецкие орехи, мед и сыр из козьего молока. Жаль только, я это не могу оценить по достоинству — мне сейчас все скучно, тоскливо, и устал, и отдыхать не выходит. Плохо без тебя. Как ты чудесно пишешь! И как я хотел бы оказаться там с тобой! Только лучше все-таки не за тем, что ты сейчас ищешь, а — так просто… Сегодня грустный день. Юстин долго отказывался со мной видеться, а теперь я узнал, почему: он обижен и злится, что я скрывал от него так много. Раз уж он обо всем узнал, я рассказал и о том, как тяжело дается Валерии беременность. Он, кажется, более-менее понял, почему она не хочет видеться с ним и молчит о происходящем, но теперь переживает еще больше. Может, не стоило говорить? Я совсем не знаю, как вести себя в таких ситуациях! Я составил для Валерии план питания и попросил ее делать специальную гимнастику, но сомневаюсь, что у нее хватит на это сил. И вылечил ей небольшую язву желудка, чтобы организму было легче справляться с беременностью. Это, конечно, не очень предусмотрительно, меня ведь просили не тратить силы — чтобы если кто-то из Совета внезапно заболеет, я был способен спасти его; но я все равно иногда потихоньку помогаю людям в больницах, то одному, то другому, — если вижу, что организм всего-то и нужно чуть-чуть подтолкнуть, а дальше он справится сам. В эти моменты чувствую себя немножко не таким бесполезным. Помнишь, я рассказывал про ямы, куда скидывают тела, чтобы потом сжечь? Иногда заболевшие — а иногда и даже здоровые, но потерявшие надежду и обезумевшие люди сами бросаются в эти ямы. А из них потом не выбраться, даже если эти бедняги передумают. Сегодня я по дороге из больницы как раз застал сожжение. Какие ужасные крики раздавались из этой ямы — и, конечно, вонь стояла на весь город… Радость моя, я не уверен, что вправе давать советы и вмешиваться в твою дружбу с Юстином (я и так уже достаточно в ней напортил), но думаю, правда всегда лучше обмана, даже если это ложь во благо. Может быть, они с Валерией наконец разглядят друг друга нынешних, с их настоящими трудностями и бедами. Прошлое может быть очень притягательным, но оно осталось в прошлом. Здравствуй! Наконец-то могу сказать, что немного продвинулся, вот только не знаю, есть ли тут чем хвастаться. С помощью всего этого удивительного оборудования из Магистерия, особенно благодаря прекрасным увеличительным устройствам, у меня получилось довольно хорошо изучить крошечные организмы, что разносят болезнь, и ослабить их. При введении в кровь этой ослабленной формы черной язвы вырабатывается иммунитет — то, о чем ты как раз и писал. По крайней мере, это должно так работать. Я отдал Валерии с Патроклом препарат, который у меня получился. Но он далеко не совершенен, а против легочной формы мой препарат вообще не помогает. Выходит, я своими руками убиваю людей, которые могли бы и не заболеть! Прикладываю письмо от Патрокла для тебя. Наверное, это какое-то предложение встречи. Ты все еще на Крите? Мне очень жаль. Да, случаются ситуации, когда любой выбор приводит к чьим-то смертям — и подсчитывание, где ты выиграешь больше жизней и где потеряешь, совсем не помогает. Помни, что ты делаешь невероятно важное дело. Не говоря уж о спасенных жизнях, ты вернул нам наши земли (которые, надеюсь, когда-нибудь перестанут называть Выжженными). Возможно, бизантийцы рассчитывали на большую помощь в борьбе с болезнью, но они сдержали свое обещание и подписали договор о передаче территорий. Мы встретились с их посольством в месте, которое род Красношеек когда-то называл Серебряной Рощей, затем бизантийцы нарекли Гермополисом, а теперь его попросту некому как-то называть. Не считая того, что пейзаж вокруг — один из самых удручающих, что я видел, все прошло благополучно. На Крит я иногда до сих пор наведываюсь — к сожалению, у меня есть обязанности дома и в других местах, их нельзя взваливать на других чересчур уж надолго, в том числе эти детишки, которых я обучаю сражаться, хотя предпочел бы учить чему-то более стоящему, — но я склоняюсь к мысли, что то, что я ищу, все-таки не на Крите. Представляешь, главная трудность оказалась в том, чтобы заставить людей пользоваться моим препаратом. Ведь это не лекарство: если кто-то уже заразился, оно не поможет. А доказать здоровому человеку, что тот должен добровольно позволить заразить себя, чтобы не заболеть в будущем, совершенно невозможно — все просто впадают в панику и нисколько не верят в пользу этой затеи. Так что горожанам приходится вкалывать этот препарат силой. К тому же городские власти не говорят им, что это та же болезнь, только ослабленная, а врут, что это «средство для укрепления организма». Из-за всего этого я чувствую себя просто ужасно. На практике болезнь все равно иногда оказывается сильнее иммунитета, который он дает: вот госпожа Андромаха из Совета серьезно заболела после того, как ей вкололи мой препарат; но я сумел ей помочь. Я пытаюсь все-таки найти и настоящее лекарство. Сегодня я видел Лина. Он говорил такие хорошие вещи, но люди почему-то чуть не побили его камнями — они совсем одурели и даже не боятся ничего. Они и друг на друга бросаются, как звери, как будто успели забыть, что перед ними их знакомые и соседи! Но некоторые все-таки слушают его. Я рискнул подойти и попросил, чтобы Лин заодно со своими проповедями рассказывал людям о самых простых и действенных мерах борьбы с болезнью: чаще мыться, кипятить белье и все такое. Эти сборища опасны сами по себе, но что делать, люди все равно будут сбиваться в толпы — слушать если не Лина, то священников или каких-то самозваных пророков и фанатиков; им тяжело переживать происходящее в страхе, одиночестве и неизвестности. Еще я попытался обсудить нас и то, что ты не против то, что мы могли бы то, что произошло, но он наговорил таких ужасных гадостей, что мне даже слушать их было стыдно!!! Вспоминаю, и слезы подступают! Но все равно то, что он делает — потрясающе. Тебе тоже надо его увидеть. Здравствуй, душа моя. Я время от времени проверяю, как дела у вас обоих, так что я уже не раз видел Лина, видел Бога в нем. Неудивительно, что его слова нравятся людям все меньше и меньше. Я все больше убеждаюсь, что любая религия — это отсутствие Бога, этакий не-Бог, который не терпит таких вещей, как честность, доброта и смелость (какими бы простыми и с детства понятными они нам ни казались), и особенно этому не-Богу неприятно умение думать своей головой. Религия всегда была призвана взращивать стадо — когда надо, послушное, а когда надо, ничего не соображающее и сносящее все на своем пути. Твой старый знакомый Велизарий, скорее всего, цинично заметил бы, что люди по своей природе — стадные животные, всегда ищущие погонщика, какими бы божественными именами или титулами его ни назови. А Лин сейчас совершает самый непростительный из возможных грехов — убеждает людей самим быть себе пастырями. Тебя я тоже видел недавно. Ты стал еще красивее, чем раньше. Не сердись на Лина. Всем нам иной раз случается наговорить такого, чего мы и думать не думали. Я вот жалею, что повел себя как подросток и велел Лину убираться из Арьяны: это не то оскорбление, когда можно просто извиниться, сказав, что чуток перегнул палку. Мне очень не хватает вас обоих. Здравствуй! В Великом городе уже совсем лето. Лучше бы, правда, оно не приходило — зной, духота, пыль такие, что с ума схожу. Я очень боялся, что болезнь разгуляется с новой силой, ведь рост лихорадок часто случается в летнюю жару, но, наоборот, она немного утихла. Мой препарат, похоже, все-таки помогает. И у меня появились коллеги! Валерия и Патрокл уже не раз предлагали отрядить мне в помощники кого-то из придворных лекарей, но я отказывался, для меня они были бы скорее обузой: что, если они заразятся? Но обо мне узнали перевертыши Бизанта (я не ношу никакую маску теперь, и если я появляюсь в городе, люди видят, что я арья), и несколько из них захотели помочь мне в исследованиях. Все они врачи, очень милые и славные люди и много знают, а у одного впридачу есть настоящий целительский дар! В последний раз я говорил с другим лекарем, когда гостил у Воронов, там есть такая умная и потрясающая женщина — хотя ты, верно, знаешь ее, она ведь побывала на войне. (Сейчас это все кажется таким далеким, как в какой-то чужой жизни). Этот перевертыш, мой новый друг — иуда, и зовут его Исаак. Он научил меня производить рассечение тела по способу великого анатома Герофила. А больше всего его увлекают как раз крошечные существа вроде тех, что вызывают черную язву. Он называет такие организмы «бактерионы», «палочки» по-эллински (потому что многие из них правда похожи на палочки своим видом). Он жутко увлекательно о них рассказывает, и, конечно, для нашей работы его знание этой темы невероятно полезно! Боюсь, я уже успел надоесть ему, мы болтаем целые дни и ночи напролет! По правде говоря, мне это все кажется странным, но я рад, что тебе есть с кем поговорить о медицине. Надеюсь, ты не пытаешься заставить меня ревновать? Нет!!! То, что мне нравишься ты и нравится Лин, и я несколько раз сходил на игры полнолуния, не значит, что я готов разделить постель с каждым своим знакомым! «Несколько раз»?.. :( Если ты пишешь это всерьез, это, к твоему сведению, страшно обидно и немногим отличается от тех мерзостей, что наговорил мне Лин!!! Прости, прости. Я просто шучу. Но, признаться, я действительно ревную тебя ко всем, с кем тебе явно проще находить общий язык, чем со мной. Вообще-то я об этом давно хотел написать… Друзей-лекарей у меня никогда не было, и к своим учителям медицины я не сильно был привязан. И я даже не сознавал, как это здорово и как мне этого недоставало! Когда я смотрел на вас с Лином, мне было интересно (и чуточку завидно), каково это, когда кроме притяжения (или как это назвать, я не знаю) есть и родство душ? Кажется, вы с ним так хорошо понимаете друг друга, даже если не соглашаетесь. А мне всегда было так сложно с тобой — даже сейчас я так подолгу подбираю слова в каждом из этих писем, ты ведь видел в сто раз больше меня, и потерял больше, чем я даже могу себе представить, и вдобавок ты всегда казался мне таким умным, загадочным и восхитительно странным. Мне так часто и так много всего хотелось сказать, а я почему-то молчал! Наверное, было бы попроще, если бы у нас с тобой было больше общих интересов? Но в то же время тогда не было бы этого чувства, что перед тобой какая-то тайна, которую никак не разгадать, правда? Я глупо спрашиваю? Что ты об этом думаешь, скажи? (Но если бы ты не смеялся надо мной, точно было бы проще!) Меня тоже часто беспокоило, что мы такие разные. Есть мнение, что влюбленные должны дополнять друг друга, но на практике это порой тяжело и скучно, верно? Ты вряд ли когда-нибудь проникнешься моими формулами, а я не пойму до конца твою завороженность природой и людьми. Но в то же время меня всегда восхищало, что ты любишь и понимаешь жизнь настоящую, а не выдуманную. Мне иногда кажется, я и не жил по-настоящему: война, война, война — ничего не помню и помнить не хочу, да попытки забыться в книгах, и только ты на самом деле и существуешь. Может, я и умный, но что с того? Чем дальше, тем больше кажется, что человеческая мудрость стоит немногого или вовсе ничего не стоит. Конечно, за меня сейчас говорит хандра, но вся наука только множит глупость: люди столько книг понаписали, столько копий переломали в философских беседах — а не стали ни капли лучше. Есть куда более важные вещи — например, доброта. И не думаю, что имеет смысл меряться, кто из нас сколько потерял. Может, я специально над тобой подшучиваю, а? Честно говоря, я очень боюсь, что ты однажды рассмотришь меня получше и разочаруешься. Я, кажется, только и делаю, что вру самому себе и остальным, злюсь, не ценю ни себя, ни жизнь. Может, ты любишь меня, совсем меня не зная, а на самом деле любить меня совсем не за что? Наверное, не такую тайну во мне ты ожидал найти? Лучше бы ты продолжал считать меня «восхитительно странным». Одна моя половина всегда хотела, чтобы ты встретил кого-то получше, чем я. А другой половине ужасно страшно, что ты меня разлюбишь или, по меньшей мере, привыкнешь к тому, что меня нет около тебя. Не отвыкай от меня, прошу, не забывай. Мне так скверно на душе от этого твоего письма, я сижу и реву, как дурак. Что ты такое говоришь? Как ты вообще можешь такое о себе думать?! Я, наверное, глупо напишу, но вот: сердце все понимает и чувствует, и если по-настоящему любишь кого-то или что-то, значит, есть за что! Я абсолютно в этом уверен. Разве не у всех так? Вот знаешь, люди иногда смеются над собственными детскими друзьями и увлечениями, и это всегда так грустно видеть — они как будто сами себя предают. Потому что они, может, тогда не очень умели понять и объяснить свои чувства, или могли как-то глупо себя вести, поддавались чужому влиянию, скуке или какой-то моде, и потом стыдятся этого, — но ведь в серединке этого все равно было что-то хорошее и искреннее, желание найти что-то НАСТОЯЩЕЕ! Или даже больше не в детстве сложно это различить, а когда ты подросток, особенно если хочешь казаться крутым и всем нравиться: очень сложно расслышать собственный голос, а ведь он — единственное, что имеет значение. И вот тут-то хорошо быть таким нелюдимым и странным как я, потому что меня не особенно сбивали с толку чужие голоса, я хорошо научился различать, где мое и где нет. И вот ты — МОЕ, я это сразу понял, как только тебя увидел. Ужас, я так рвано, невнятно пишу. Ты понимаешь, о чем я говорю? Вот главное: уж будь уверен, я тебя люблю, и когда узнаю лучше, еще больше буду любить. Я когда начинаю тебе писать, все время отвлекаюсь на мечты, как мы увидимся, вспоминаю твой голос, глаза, улыбку, и как ходишь, как снимаешь плащ, как покусываешь кончик пера, когда увлечен работой, все-все… Вот сейчас мне ужасно хочется, чтобы был поздний вечер, и камин бы горел, и месяц в небе такой тоненький, и чтобы где-то далеко на улице кричали ночные птицы немножко тревожно, и чтоб ты глядел мне в глаза и гладил бы меня по волосам, и рассказывал что-нибудь, а я бы как всегда ничего не понимал и просто думал, как с тобой хорошо. Или я бы болтал всякую всячину, веселое и грустное, а ты усмехался, но все равно меня любил... А ты меня не забыл, какой я? Ох, чудится мне, ты слишком мудрый для своих лет. Если ты все понимаешь уже сейчас (да что там сейчас! — всегда понимал), каким же ты станешь лет через десять? Наверное, я уже не буду казаться тебе таким умным и загадочным, и ты поймешь, что я на самом деле довольно скучный. Только, пожалуйста, не нужно очередных заверений в любви, иначе я почувствую себя совсем жалким. Но раз уж мы стали говорить более откровенно, знай, что у меня очень много страхов, что ты повзрослеешь и изменишься, а я — уже вряд ли, да и вообще насчет всего на свете. Думаю, я всегда казался тебе куда увереннее, чем есть на самом деле. Да, дорогой мой, я думаю, что понимаю, о чем ты говоришь. Я тоже считаю, что сердце не ошибается, и каждое наше увлечение, даже с виду глупое, достойно уважения, потому что за напластованиями всякой неуклюжей чуши, всего чужого и наносного всегда есть крупица настоящего чувства. Мне тоже всегда досадно, когда люди себя предают или пытаются казаться кем-то, кем не являются; и от этого еще досаднее понимать, что я сам сейчас заврался и запутался. Как тебя забудешь? Я за эти годы уже не раз пытался. Я вижу, что ты пытаешься сделать: доказать мне, что ты весь какой-то унылый и сломленный, чтобы опять от меня ускользнуть. Но ничего у тебя не получится! Я очень долго шел к тому, чтобы понять, чего хочу, но теперь-то я знаю. Не забывай, что, может, я и решился пытаться называть тебя на «ты» только сейчас, но ты и так для меня самый родной человек уже много лет. То, что произошло происходит между нами (это так ужасно неловко писать!), просто добавило моей любви к тебе новый оттенок (или как это назвать, ты-то точно подобрал бы какое-то слово получше). В общем, я знаю тебя довольно хорошо, и я уже какое-то время назад начал догадываться, что ты не такой веселый и усталее, чем выглядишь. Это ничего. И ты, может, считаешь, что я прожил все это время вдали от тебя и занимаюсь этой болезнью, потому что обижен и хочу заставить тебя передумать насчет завесы (это тоже чуть-чуть правда, но я не хочу сказать, что мы в ссоре или вроде того), но я думал-думал и понял — еще я сейчас делаю то, что делаю, чтобы почувствовать себя взрослым (ну не то чтобы прямо ровней тебе, но ВЗРОСЛЕЕ, в общем, не знаю, как объяснить), и помочь тебе справляться со всеми бедами! Вот так. Смейся, если хочешь! Ну что ж, я почувствовал себя достаточно жалким, спасибо. Сердце мое, я люблю тебя и не знаю, чем тебя заслужил. (Но вот насчет завесы — это не очень тонкий шантаж, дорогой мой. Я и так еще ни разу ни в чем не сомневался больше, чем в этой затее, и ты совсем не упрощаешь дело. Давай пока не будем больше говорить об этом). Здравствуй! Так хочется спросить, где ты сейчас — наверное, продолжаешь искать ту свою магию где-то среди пирамид Эгипета или под небом Тибета? — но раз ты не хочешь рассказывать, ладно уж, не буду. Меня очень вдохновили разговоры с Исааком о «бактерионах». Наверняка ты знаешь, что они просто не выносят соседства с некоторыми видами плесени, врачи иногда даже пытаются обеззараживать ею раны? От черной язвы пара плесневелых корок, конечно, не спасет, но мне кажется, если двигаться в этом направлении, можно чего-то добиться. Можно мне писать тебе «моя любовь»? Это нормально? Я говорю себе, что ты не рассердишься и не будешь дразниться, но все кажется каким-то неподходящим. Все время вспоминаю тебя. Мне так жаль, что у нас так ничего и не было по-настоящему! Ну, ты понимаешь, о чем я? Жаль, у меня не очень хорошо получается придумывать. Обычно я просто представляю, что дело происходит несколько лет назад, только у меня куда больше дерзости и понимания своих чувств, чем было на самом деле, и я храбро соблазняю тебя, тайно страдающего от любви, и вынуждаю сказать все, что я хочу услышать... Или ты сам приходишь ко мне, настойчивый и решительный, а я ужасно смущаюсь... Правда, кроме фантазий есть еще и воспоминания, и там ты просто холодно смотришь на меня, неприкосновенный, как статуя Бога. Я уже понял, что секс совсем не разрешает противоречий, и даже любовь ничего не исправляет. Наверное, если бы у нас было что-то, потом стало бы еще горше. Но все равно часто думаю... А ты думаешь об этом? Мне будет очень приятно, если ты будешь называть меня «моя любовь», и да, я все-таки живой человек и, бывает, думаю, как было бы с тобой в постели. Но, прости, сексом по переписке я с тобой заниматься не стану. Необязательно было высказывать это так грубо!!! Я даже не знал, что нечто подобное существует! Мне сегодня доставили рукопись сочинения Диоскорида «О лекарственных веществах». Это ты? Да. Понятия не имею, насколько она толковая, но мне понравились иллюстрации. Очень толковая! Это самый лучший во всем мире трактат про растения! Я давно искал эту книгу, а в этой версии еще и несколько сотен картинок! Исаак сказал, наверное, она была очень дорогая? Это потрясающе! Спасибо!!! Ты моя любовь :) (Не так-то уж и сложно это написать, оказывается!) Я рад, что тебе понравилось. Ты вообще помнишь про свой день рождения? Ой! Я действительно забыл. У нас-то дома в это время уже холодает, особенно ночами, и листья уже желтые. А тут все еще так жарко! Море в этот сезон здесь считается самым лучшим для купания — не то чтобы у меня было время плавать, но все равно еще словно лето на дворе, и я совсем потерял счет дням. А насчет того, о чем мы недавно говорили, ну, об этом: ладно, писать больше ничего не буду, но когда мы наконец увидимся, я буду так изводить тебя ласками, что надоем тебе и ты прогонишь меня! Я продолжаю проводить много времени с Валерией. Ребенок жив и, насколько я могу понять, у него по крайней мере есть голова и положенное количество рук и ног, так что, наверное, все идет не так плохо, но ей все так же тяжело. Бедная она бедная, похоже, она думает, что это какое-то Божье наказание. Я пытаюсь объяснять ей, что во всем происходящем с ней нет ничего странного, и что легкая беременность — это скорее счастливое исключение из правил, особенно здесь, в Бизанте, где здоровье почти у всех, и мужчин и женщин, в совсем плачевном состоянии. Я ведь упоминал, что ее всегда очень увлекала тема наших фарнов и она хотела узнать, нет ли какого-то дара у нее самой? Сегодня она плакала весь день напролет и повторяла, что вся эта черная язва — это ее вина, что это она наслала хворь на народ. Хорошо, что это не слышал никто из церковников, они ведь уверены, что болезнь и правда возникла из-за магов! Я сказал ей: «Я не верю в это, потому что, хоть любой фарн и можно использовать во зло, но ни у кого не может быть такого дара, который просто УЖАСЕН от и до: губит людей и больше ничего». Но, кажется, это не особенно ее убедило. И вот еще насчет беременных женщин: мне кажется, именно им во время болезни приходится хуже всего. Много пожилых повитух умерло, в церковных больницах никого не принимают из-за черной язвы, известные акушеры уехали из города или где-нибудь затаились, сделав запасы продуктов, и когда приходит срок рожать, женщинам совсем некому оказать помощь. А если все-таки и удается найти какого-нибудь акушера, то, как правило, неумелого и невежественного, и в результате его «помощи» погибают и мать и дитя. Ну и, конечно, те случаи, когда мать уже больна — тогда никто просто не решается приблизиться к ней, и она умирает вместе с малышом. Такое тоже происходит постоянно. Только вчера я прямо посреди улицы видел труп женщины с ребенком, соединенным с ней пуповиной — видно, она из последних сил выбралась из дома, надеясь найти помощь, но далеко не ушла. Я каждый день вижу подобные вещи или еще худшие и уже должен был привыкнуть, но все равно каждый раз нападает какой-то огромный ужас и особенно сильно хочется увидеть тебя и взять за руку, лучше на этом закончу, прости, что вместо благодарности за подарок понаписал всяких дурных вещей. Радость моя, я тоже очень хочу оказаться рядом и взять тебя за руку, когда ты пишешь о таком. Помни, что хоть мы и «в ссоре», по твоему выражению, я всегда в пределах досягаемости. И знай, я невероятно тобой горжусь. Я всегда берег тебя, как хрустального. Я был уверен, что мир очень быстро сломает человека такой чистоты и силы чувств. Теперь вижу, как сильно ошибался, как он не ломает тебя, а выковывает нечто еще более прекрасное. (Но это не значит, что я хотел бы, чтобы ты отправился на войну или что-то вроде. Ни в коем случае). Попробуй выяснить, почему Валерия вообще считает себя виноватой в распространении болезни. Это может оказаться важным. А еще вот что ты можешь узнать у нее, не вызвав подозрений: знала ли та женщина из катакомб, что Валерия — дочь Красного императора? У меня возникла идея — возможно, безумная, — что если та загадочная проповедница старой веры и учительница магии из прошлого Валерии — одно и то же лицо, не может ли она быть связана с организацией перевертышей, замышляющих восстание. В Великом Городе не так уж много настолько запоминающихся женщин. Но, вероятно, я ошибаюсь. Если она знала, что Валерия — наследница престола, она должна была убить ее еще тогда. На вопросы про смерть отца Валерия отвечает с особенной неохотой. Говорит, у нее в голове все события тех дней перемешались. Главное, что ей запомнилось — это крыса. «Она все время шебуршала под моей кроватью, и я постоянно думала, что я убила бы ее, если бы могла; однажды я нашла ее в углу дохлую, а на следующий день мой отец заболел и еще через три дня умер. И вот после этого и случилось то, что в народе называют переворотом. Хотя на самом деле никакого переворота не было, просто все разом захотели меня убить, а Константин и его гвардейцы меня защитили». До меня еще давно долетали слухи, что болезнь началась как раз со столицы, и хотя про нее каких только безумных сплетен не ходит, я решил узнать об этом побольше. Я расспросил придворных лекарей и особенно слуг, — может, я это сделал не очень тонко и у Лина бы это вышло более умело, но, в общем, как мог. Послушай, что я узнал! Люди, работающие во дворце, считают, что именно там и появились первые умершие с симптомами черной язвы, раньше, чем в других районах города: было это примерно в то же время, что умер Красный император, но в эти дни во дворце происходили такие бурления, что за множеством убитых и прогнанных людей никто не обратил на болезнь внимания. А дальше еще интереснее! Большинство считает, что Красного императора убили гвардейцы Валерии, но никто не видел его тело. И несколько слуг императорской опочивальни уверены, что он умер вовсе не от чьего-то меча, а от черной язвы, один из первых! Если черная язва в самом деле началась с Красного императора, это какой-то удивительный злой рок! Или… я начинаю думать, что слухи, что болезнь — дело рук магов, не беспочвенны, хоть и не хочется верить, что люди способны на такое… Мне все не давал покоя рассказ Валерии о мертвой крысе. Вообще-то в этой истории нет ничего странного, крысы переносят множество разных болезней через съеденную ими пищу или укусы, но я все равно решил подробнее изучить механизм заражения — просто на всякий случай. Я провел череду опытов на крысах и поподробнее их изучил — и оказалось, что черную язву переносят не сами крысы, а блохи на них! Это значит, что переносчиком может стать вовсе не крыса, а собака или лошадь, или нестираный матрас! Это полезное открытие, верно? Ты наверняка счастлив в очередной раз убедиться, что чистота — залог здоровья? Нет, я совсем не рад. Знал бы ты, что тут творится! Городские власти оповестили людей, что зараза идет от блох, — и вместо того, чтобы просто соблюдать чистоту и травить насекомых, люди стали убивать домашних и уличных животных, тех, кого еще не успели съесть. Иногда горожане нарочно поджигают их и смотрят, как они мучаются… Постоянно впадаю в отчаяние из-за того, что сколько бы я ни сделал, этого никогда не будет достаточно, и я как будто бы могу только наблюдать за происходящим. Я вытащил из Валерии признание, что загадочная проповедница старой веры из катакомб и учительница магии из прошлого Валерии — в самом деле одна и та же женщина. Но вот что странно, проповедница из катакомб фигурирует во многих ее воспоминаниях: Валерия говорит, они много обсуждали политику, да и многое другое тоже, и та женщина определенно знала, что Валерия — наследница престола. А вот про уроки магии Валерия не смогла ничего рассказать — и сама как будто озадачена этим. Даже никаких подробностей о том, как ее научили вызывать двойника, я не услышал. Сначала она вообще заявила, что научилась этому сама, без чужой помощи. Затем — просто сказала: «Я попросила ее научить меня магии, и... она ответила, что тут достаточно простого желания, вот и все! Любой может снять хризму, переступить через глупые законы, установленные церковью, и приобщиться к Изнанке. После этого я попыталась вызвать двойника и у меня получилось. Ничего особенного!». Непохоже, что они поссорились: о женщине из катакомб Валерия говорит с теплом. И все же что-то ее явно во всем этом смущает... Почему они прекратили общаться, и почему Валерия не попыталась связаться с этой женщиной в следующие годы — я так и не понял. Как будто помимо восхищения она вызывает у Валерии еще и страх, но почему, она сама не понимает... Ладно, сам не знаю, что я хочу сказать! Но, скажи, весь этот ее рассказ не кажется тебе немного странным? Она еще и рассердилась на меня, что сую нос не в свое дело.  Неужели ты считаешь, эта загадочная женщина и есть сообщница Велизария, та самая, чьи люди оставляют кровавые надписи «Гея» на домах? По обрывкам рассказов Валерии кажется, это очень ученая и благородно мыслящая дама, вряд ли она способна на такое зверство! Да и действительно, вряд ли она оставила бы Валерию в живых, если бы была одной из революционеров. И уж тем более не стала бы чему-то ее учить! Я надеюсь, ты ошибаешься! Ты совершенно прав, эта история звучит не то чтобы фальшиво, но в ней явно много пробелов. И если Валерия в самом деле научилась вызывать фраваши вот так с первой попытки без всяких тренировок, сама, ей очень — нет, я даже выделю это слово, как ты любишь выделять: ОЧЕНЬ повезло, что она осталась жива при этом. Думаю, я начинаю понимать, в чем дело. Я укрепился во мнении, что это та самая сообщница Велизария. Скорее всего, раньше у нее были какие-то свои планы на Валерию, — может, та даже была ей искренне симпатична. Когда Валерия стала императрицей, она стала мешать планам заговорщиков, но теперь к ней так просто не подобраться.  Пожалуйста, прекрати все расспросы насчет смерти Красного императора, ты привлечешь к себе внимание. Про животных: я бы и рад написать, что потрясен, но к сожалению, я уже не раз видел, как люди, еще недавно с виду цивилизованные, признают вполне приемлемыми вещи, которые еще вчера бы их ужаснули до глубины души. Мы живем в круговороте разного рода мерзостей, которые человечество делает друг с другом и с миром. Мне часто кажется, что люди безнадежны, и сколько ни строй мосты через эту всеобщую пропасть невежества и насилия, они тут же рассыпаются прахом. Никто не думает, не задается вопросами, все просто с готовностью идут множить море крови. Всегда так было и, наверное, всегда будет. Я всегда старался не ненавидеть всерьез никого конкретного, и все же люди приводят меня попеременно то в бешенство, то в отчаяние. И все-таки хочется как-то сопротивляться этому и помнить, что так быть не должно. Это правда, но в то же время и нет! Людям просто очень страшно сейчас, вот они и не понимают, что творят. Знаешь, я только недавно понял, насколько многие люди одиноки. Я ведь после смерти своих родных тоже как будто бродил в темноте и мог стать злым, но у меня был ты, и Юстин, и твоя семья и вся эта безусловная любовь, которую вы мне давали, да взять хотя бы то, что ты пришел мне на помощь, совсем незнакомому человеку, рискуя жизнью! А представляешь, как тяжело людям, у которых в жизни никогда не было ничего светлого? Им очень хочется доброты, но они не понимают, как это вообще, боятся, что это покажет их слабость, стараются казаться еще хуже, чем они есть, а потом им от этого совсем скверно, они пьют или еще как-то стараются забыться, и так без конца. А такая большая беда, как сейчас, обнажает людей до сердцевины — и самое хорошее в них, и самое дурное. Но именно когда реальность похожа на самые страшные кошмары, они совершают поразительные вещи. Сколько я за время этой болезни видел людей, которые, забывая о себе, кормили, спасали и лечили других, работали сиделками, помогали поддерживать порядок в городе! И это оправдывает все остальное. Даже один и тот же человек может совершить за день и хорошее дело, и ужасное, но я все равно верю, что по своей природе люди добры. Для меня самое поразительное в происходящем — это то, что ты прямо посреди всей этой жути умудряешься продолжать думать о людях хорошо. Но, полагаю, именно это и делает тебя тобой. Здравствуй, любимый! Я решил сосредоточиться на исследовании плесени, особенно голубоватой как на испорченных фруктах. Многие врачи из самых разных стран прикладывают к ранам плесневелый хлеб для дезинфекции, и плесень в самом деле очень активно уничтожает любые «бактерионы», но помимо этого полезного свойства у нее много других, гораздо более вредных, — так что мне всегда казалось это сомнительным. Чтобы убить болезнь, надо каким-то образом очистить плесень от вредных примесей, выделив из нее именно то вещество, что борется с «бактерионами», затем сгустить его, сделав как можно более концентрированным, и ввести в кровь. Но у меня пока что не получилось даже выделить его. Обычное выпаривание не работает: кажется, при нагревании нужное мне вещество просто разрушается. Скажи, тебе не скучно, что я пишу тебе обо всем этом? Отличный план, но ты уже писал об этом пару месяцев назад, разве нет? Ты как-нибудь продвинулся с тех пор? Разве я писал? Я даже не могу проверить, мои письма ведь у тебя. Мне казалось, эта мысль пришла мне в голову совсем недавно… Я так устаю каждый день, что в голове все путается. Иногда просто кружатся какие-то черные точки перед глазами. А иногда сверну за какой-нибудь поворот в катакомбах, и кажется, что сейчас встречу Маргаритку, которая пришла на тренировку, или тебя, дожидающегося, чтобы вернуть меня в Эраншахр. И только потом вспоминаю, как все поменялось, и чуть не плачу. Другие тоже устают. Исаак сегодня сказал: «Меня все время преследует чувство, что я уже когда-то делал все то же самое». Я посмеялся — такая странная мысль! Ты разве не ведешь рабочие записи? Да, ты точно писал об этом — что Исаак вдохновил тебя на изучение взаимодействия плесени и «бактерионов». Кто такой Исаак? Рабочие записи я вроде бы вел раньше, но потом решил, что можно держать все в голове? Я не уверен. Скажи, перевертыши, которые вызвались помогать тебе, все еще работают вместе с тобой? Да, они до сих пор помогают мне, я ужасно им за это благодарен! Не знаю, что бы я без них делал! Но среди них нет никакого Исаака. Прошу, найди Лина как можно скорее. Происходит нечто очень скверное. Покажи ему свою часть этой переписки, а я пришлю ему копию своей, он все поймет. Что, прямо ВСЕ показать?.. Я не могу, это слишком личное! Я и так боюсь с ним встречаться. Он опять наговорит всяких омерзительных вещей! Да, все. Это важно. Думаю, кто-то вмешивается в твой разум. Я не могу тебе сейчас помочь, но надеюсь, Лин сможет. Не бойся, он больше не станет тебя обижать. Как бы он ни злился и ни ревновал, куда больше он встревожится за тебя. А если ему и захочется пооттачивать свое остроумие, ему сейчас крайне затруднительно это делать :) Я увидел это! СОВСЕМ не смешно!!! Ты можешь ему помочь? Не сразу, но он согласился присмотреть за мной, пока я работаю. Я больше не сержусь на него. Так его жалко, когда он молчит! Я никогда не видел ничего подобного тому, что с ним случилось, но думаю, со временем разобрался бы. Но для этого нужно его добровольное содействие. Зная Лина, он, скорее всего, предпочтет ходить как есть. Здравствуй! Я сопоставил две половины переписки — вообще не помню, как писал многое из этого. (У меня горят уши, как перечитываю некоторые места… Но перечитываю часто!) Я так и не понял толком, что произошло. Теперь я забыл даже, что за люди мне помогали, они куда-то делись. Я помню что-то очень смутное: только что их было несколько, и что вроде бы они были славными и умными людьми — и все! А вот Исаака я совсем не помню. Так жаль, похоже, я и правда крепко подружился с ним. Надеюсь, он хотя бы жив и с ним все хорошо! А представляешь, если бы я забыл тебя или Лина? Так страшно об этом думать. Мне кажется, он никогда не захочет даже нормально разговаривать со мной. Такие вы оба упрямые, просто кошмар! Вот и толку, что вы оба якобы меня любите: я все равно один, как дурак, и, наверное, так навсегда и останусь один! Хорошо хоть с Юстином можно по-человечески поговорить или обнять. Но когда я с ним, не могу не думать, что он рано или поздно погибнет, и я бессилен ему помочь — это просто невыносимо. Когда Лин понял, чего я пытаюсь добиться, он предложил очень странную идею — заморозить концентрат плесени, с которым я работаю, а потом каким-то образом удалить всю воду, не размораживая. Звучит безумно! Уж не знаю, как он собирается это провернуть. Он устроил себе на вилле Юстина настоящую лабораторию, прямо как у тебя. И хотя в основном он, как и ты, занимается там совершенно ненаучными вещами, которые, как теперь ясно, не приводят ни к чему хорошему, я решил довериться ему и отдать несколько пузырьков со своим раствором для экспериментов. Еще я шью Лину шарф. Не хочу хвастаться, но выходит очень хорошо и его беда почти не заметна! А мне ты сошьешь шарф? Ты опять надо мной потешаешься? Нет, я посмотрел, что ты делаешь, мне правда понравилось. Очень красивая вышивка. Хотя удивительнее всего то, что Лин действительно носит его. Продолжаешь ли ты следить за беременностью Валерии? По идее, она должна родить уже скоро. Да, я по-прежнему иногда приезжаю во дворец. Ее дитя кажется очень маленьким для этого срока, я тревожусь. Я сошью и тебе, если хочешь. Мне было бы очень приятно! Ты точно не смеешься? Нет, нет, я не смеюсь. Юстин всегда подшучивал над моей любовью к шитью. Хотя оно вообще-то успокаивает и очень полезно для моторики! Жаль только, у меня не особенно хорошее воображение, чтобы придумывать такие замечательные узоры и рисунки, как у настоящих ткачей и вышивальщиков, но я могу повторить чужие. Я бы хотел сделать для тебя (для вас обоих) что-то по-настоящему красивое, а на это нужно время. Но я точно успею закончить к концу зимы, к твоему следующему дню рождения! Как же будет здорово, если вы оба станете ходить в моих шарфиках! Ты знаешь, что вы с Лином родились в одном месяце? И даже даты недалеко друг от друга, прямо на полпути между зимним солнцестоянием и весенним равноденствием. Да, знаю. Числа играют важную роль в магии, а дата рождения — особенно. Мне кажется, у нас наконец что-то получилось! Завтра я пойду в больницу и попробую вколоть лекарство кому-нибудь из зараженных, хоть и не нравится мне это. Жаль, я не могу опробовать его на себе самом, я-то уже переболел. А Лина я боюсь намеренно заражать, я ведь не могу лечить его магией, если вдруг что! Поздравляю! Но ты болел черной язвой — и ничего не сказал мне? Это было в самом начале, я специально заразился легочной формой, чтобы изучить, как сработает иммунитет, и быстро выздоровел. Для меня-то это не опасно. Мы можем увидеться и наконец-то поговорить не в письмах? Лекарство действует! Представляешь?