Кость из птичьего крыла

Лин  Когда вам предлагают прочесть переписку вашего соперника с человеком, которого вы… к которому вы были чуточку неравнодушны — это чуточку детский способ поглумиться, не правда ли? Примерно как не просто убить врага, а измазать труп какашками и написать на лбу «выкуси, мудила». Лину казалось, Ардашир как-то взрослее таких вещей, так что, может быть, в этой просьбе всё-таки был какой-то реальный смысл.  Только поэтому он и согласился. Но главным образом Лин не сказал «нет» потому, что по некоторым причинам ему теперь было затруднительно сказать хоть что-то. Как это вообще получилось? Весь этот год Лин не только пытался разнимать возникающие в городе свары и толкал этой толпе психопатов душеспасительные речи (которые, к сожалению, имели все меньше и меньше эффекта), но и занимался наукой. Ну, ладно, научного во всем этом было мало; тем не менее, Лин более или менее понимал, как это все должно работать — Илифия в свое время насовала ему в голову кучу сведений про разные мифы и религии, звезды, календари, соответствия стихий, камней, деревьев и так далее, после этого кое-что ему успел показать Ардашир, да Лин и сам хорошо умел искать информацию. Он был одержим идеей отыскать магию смены облика, которая позволила бы ему помочь Юстину. И он действительно нашел такую: более эффективную, чем схима, и не требующую смерти человека, облик которого ты принимаешь.  Это было волшебство откуда-то из диких северо-западных колоний Бизанта, то ли из Лондиния, то ли из страны Эрин. Тамошних магов называли друидами. Их магия была не такой сырой, как у арья, а скорее абсурдно странной. Конкретно это заклинание представляло собой сложную цепочку из семидесяти метаморфоз, предпоследняя итерация позволяла превратиться в человека — абсолютно любого. Например, в Юстина, — поэтому, собственно, Лин и заинтересовался. Длительность превращений должна была идти в арифметической прогрессии, каждое превращение должно было логично перетекать в следующее, образуя некий сюжет, последнее возвращало заклинателя обратно в собственное тело. Вдобавок изначально оно было заклинанием в стихах, что не упрощало дело.  Долго и нудно Лин перекладывал его суть на язык магии Бизанта — цифр, планет и эллинских богов, пытаясь сохранить рифму не слов, но понятий. Он почти удивился, когда у него действительно начало что-то получаться.  Изобретенную им формулу следовало на ком-нибудь испытать. Первым делом он опробовал ее на двух котах — но было бы гнусным поклепом сказать, что они пали жертвами его экспериментов: оба уже были дохлыми, когда он за них взялся. Один в конце метаморфоз обзавелся человеческими ушами (строго говоря, это были уши Юстина), а у второго вывалилась вся шерсть. (Лин решил сохранить обоих на память, приказал набить из них чучела, поставил в лаборатории и назвал котов Цезарь и Марк Антоний. Почему? А почему бы и нет?). После этого он учел свои ошибки, переписал пару мест и, скрепя сердце, решился поставить опыт на живом животном. На шестьдесят девятой итерации кот превратился в Юстина, а затем — снова в самого себя. После этого бедный зверь, издав вопль непередаваемого возмущения, сбежал. Но если не считать шока, кот выглядел неплохо, шерсть на нем имелась и уши у него были нормальные, так что Лин счел эксперимент успешным и решил опробовать магию метаморфоз на себе самом. Это была не лучшая его идея. Побывав камнем, словом в книге, струной арфы, древним мечом, горстью морской воды, комком снега, веткой цветущей вишни и так далее, Лин… ну… Не то чтобы он отлетел кукухой полностью — он худо-бедно смог вспомнить свое имя и в каком из миров обитает. Но, вернувшись в прежнее тело, он оказался мало на что способен, кроме как уставиться в стену напротив, пытаясь осмыслить в человеческих понятиях, каково это было — струиться по камням или весело трещать в камине, разгоняя ночную темноту. Сидел он так несколько дней. Не шевелясь. Но так и не смог подобрать ни одного слова, чтобы связать эти воспоминания хоть с каким-то человеческим опытом. Да и вообще в словах теперь было не особо много смысла. Возможно, именно поэтому, когда Лин позже взглянул на себя в зеркало, губы его отражения стягивали грубые черные нитки. Юстин, увидев итог его упражнений в магии, пришел в полный ужас и попытался разрезать нитки на его рту, но каким-то образом они возвращались на место снова и снова. В еще больший шок он пришел, узнав, что Лин теперь не ест и не пьет. Чтобы избежать унизительного кормления через трубочку, Лин попытался втолковать Юстину (он писал мелом на грифельной доске, очень кратко и косноязычно — человеческие слова давались с трудом), что все эти мелочи типа еды и туалета — это не более чем идея, чье-то пещерное представление о том, каким должен быть человек.  Очень трудно, оказывается, объяснить другу, что ты не свихнулся, а перешел на другой уровень бытия. Но время — лучший лекарь, и через пару недель Лин вернулся к прежнему, не столь продвинутому мироощущению. Правда, он по-прежнему ничего не ел и не пил. Теперь это уже казалось немного странным, но он не худел, так что решил не вдумываться, как работает его тело. В конце концов, он был Архонтом. К тому же это оказалось очень удобно: не нужно было тратить время на всю эту ерунду.  А вот зашитые губы, которые тоже пока что никуда не исчезли, начали здорово его бесить. Лин вспомнил, зачем нужны слова, но ему все равно приходилось всюду ходить с этой дебильной грифельной доской. А у него на языке иногда даже вертелись неплохие шутки. Но пока он записывал их, они каким-то образом успевали стать такими же плоскими, как эта доска. Воистину, ни одно доброе дело не остается безнаказанным.   Итак, что он узнал из этой проклятой переписки, слащавой, как дюжина котят в розовых бантиках? Ну, во-первых, Лин весь этот год растравлял обиду, представляя себе Нарсе с Ардаширом трахающимися во всех позах — а вместо этого оба, похоже, занимались непонятно чем и даже ни разу не увиделись друг с другом. Нормально вообще? Ни себе, ни людям, вот как это называется. Вот же срань! Едва у Лина отросло немножко самоуважения, едва он начал просыпаться с ощущением, что дышит, что свободен, что больше нигде не болит, — как оказалось, что болит по-прежнему, что никто не выпускал его из тюрьмы. Что он все еще готов соревноваться за расположение Нарсе с человеком, который всегда будет взрослее, умнее, умелее и лучше Лина во всем просто по определению… Как тупо и как позорно. Ладно, это не имело совершенно никакого значения. Важно было вот что: кто-то вмешивался в исследования Нарсе. Да так рьяно, что под конец стал бесстыдно стирать ему память. Неужели такое возможно? Видимо, да; Лин уже видел фарн Велизария, который вкладывал людям в голову совершенно не свойственные им мысли. Почему Ардашир решил, что с Лином Нарсе ничего не грозит — было понятно: Архонт был защищен от воздействия фарнов. (На самом деле это было не совсем так. Лин помнил, когда он оказался в Нескучной башне, дар Велизария на него влиял — потому что он влиял на всех, кто там находился. Но по крайней мере фарны не действовали на него напрямую, потому что перевертыши не видели в Лине тех… жизненных нитей, или как там они это называли, на которые они могли воздействовать. Экспериментировать, к каким конкретно силам он восприимчив и при каких обстоятельствах, Лин не хотел, по крайней мере не с такими фарнами, которые играют с твоим разумом — ничего хуже этого он не мог представить). Словом, кто бы ни мешал Нарсе искать лекарство от черной язвы, он не рискнул делать это в присутствии Архонта. Все это значило, что Лину не обязательно помогать Нарсе. Или общаться с ним. Достаточно было просто позволить ему перевезти свои исследовательские приборы на их с Юстином виллу, дать ему спокойно заниматься работой и находиться неподалеку.  Но даже «находиться неподалеку» оказалось непросто. Нарсе не пытался заговаривать с ним, но каждый раз, когда он видел Лина, буквально сиял. Господи, Лин помнил этот взгляд, помнил слишком хорошо.  А затем Нарсе пару раз понадобилось съездить во дворец, и... Ну, Лин же не мог отпустить его одного! А если эти люди уже не просто продолжат мешать его работе, а убить попробуют? К тому же Нарсе ездил туда, чтобы увидеться с Валерией: не стоило забывать, что она и сама перевертыш и вдобавок многое о себе скрывает. Нарсе считал ее жертвой (возможно, тех же людей), но по мнению Лина, никакую вероятность отметать не стоило. В нем проснулся сыщик. (Стоило ли Нарсе показываться в компании Архонта? Ну, люди, что пытались помешать ему работать над лекарством, и так уже увидели, что Нарсе обратился к Лину за помощью. Раз уж секрет их знакомства сохранить не вышло, можно хотя бы быть угрожающим предупреждением). Глядя, как Нарсе останавливается перекинуться парой слов с некоторыми из людей во дворце, Лин подумал, что он изменился за эти месяцы. Стал более уверенным в себе, более общительным — но, парадоксально, и более закрытым. Когда кто-то говорил и делал что-то, что ему не нравилось, Нарсе вел себя непривычно холодно, иногда даже резко. Но самые важные вещи не изменились: его доброта, трудолюбие, честность. Нарсе теперь не скрывал, что он арья. Чтобы не слишком шокировать бизантийцев варварскими штанами, он облачался в длинный, ниже колен, черный кафтан, но все равно это была явно арьянская одежда, и он носил ее с гордостью. Одно его ухо украшала серьга с крупной жемчужиной — это уже была дань здешней, приморской моде, хотя Нарсе даже с ней совсем не походил на придворных щеголей — завитых, нарумяненных и пресыщенных жизнью. Все в нем было простым и безыскусным. И то ли с его лица наконец сошли остатки детской мягкости, то ли он похудел из-за не самого здорового образа жизни, но его черты стали еще изящнее и четче, будто рисунок тонкой кистью, а голубизна глаз — какой-то словно припыленной: в них появилась горечь, которая теперь никогда не уходила полностью. Лин, конечно, старался не пялиться на него, но, видно, все-таки иногда смотрел. И Нарсе заметил это: на следующий день он снова вдел в ухо жемчужную сережку, хотя им уже не нужно было ехать во дворец, и вокруг его шеи тоже была обернута короткая нитка жемчуга. А еще через день после этого он появился в тонкой, почти прозрачной белой рубашке, и поглядывал на Лина с явным лукавством. Сквозь рубашку слегка просвечивали мышцы на груди, темные соски, впалый живот.  Разумеется, в борделе Илифии водились и гораздо более откровенные прозрачные тряпки, и даже одежонка с прорезями в нужных местах, не оставляющая и вовсе никакого пространства для воображения, но все равно Лин был готов поклясться, что это самый распутный предмет одежды, что он видел в жизни. Он рассвирепел. «Не знаю, что ты там себе навоображал, — написал он на доске. — Я просто помогаю тебе с лекарством, и все. Между нами все кончено, ясно?» (Нарсе внимательно читал, шевеля губами, и понимающе кивал). Лин мог написать и много чего еще. Например: Мы даже не друзья и никогда ими не были. Я с первой встречи просто хотел тебя трахнуть. И вообще я тебя не хочу и ненавижу. Ты заскучал или что? Конечно, немудрено приуныть, когда драгоценный князь никак не может решить, этично ли ебать своего воспитанника, или кто ты там ему. А тут под боком я, симпатичный и безотказный. О-ля-ля! Пока никто не смотрит… А вот фигушки! Вали на все четыре стороны, блядина! Да, он мог бы написать все это… но не стал.  Он отложил доску. Не дури, сказал себе Лин. Пока ты тут пинал хер, беспробудно пьянствовал и рыдал в подушку, Нарсе пахал как раб на галере, спасая людей чужой для него страны (которые, как Лин имел множество возможностей убедиться, заслужили абсолютно все, что с ними происходило). И еще не забудь, как ты за пару дней проделал путь от «я не причиню вреда ни одному живому существу» до форменного садизма. Рассказал ли ему Юстин, где он нашел Лина и при каких обстоятельствах? Если да, надо сказать спасибо, что он вообще с тобой общается, что руку подает хотя бы. К тому же, если сейчас ему все это высказать, Нарсе, не дай бог, снова что-нибудь учудит, убежит, как в тот раз. Он ведь и правда немного ку-ку. И не вернется сюда больше, не попросит Лина о помощи. И обязательно вляпается в неприятности.  На следующий день ни жемчуг, ни неприличная рубашка, ни лукавые ласковые взгляды никуда не делись.  Ладно, Лин может просто… всего этого не замечать. Каким вообще озабоченным дрочилой надо быть, чтобы повестись на такие детские уловки? …А затем — то одно, то другое, слово за слово… Ну, то есть слово, а за ним хмурая надпись на грифельной доске… Нарсе робко поинтересовался, почему Лин все время молчит и ходит в маске даже дома; Лин попытался узнать хоть что-то про его «помощников» (безуспешно, Нарсе забыл все подчистую); Нарсе попросил показать нитки на его рту; Лин спросил, в чем именно затык с поисками лекарства… Кроме того, Нарсе навел порядок в его магической лаборатории (слугам Лин запрещал туда заходить). Было не совсем приятно осознать себя конченым лентяем и неряхой, но, ладно, Лин знал, если бы Нарсе отвечал на опросник «Что бы вы хотели делать в жизни», первым пунктом там стояло бы «помогать людям», а вторым — «наводить чистоту и раскладывать все пугающе симметрично».  Как ни странно, бесшерстный Цезарь Нарсе понравился — он переставил его на видное место, но вот кот с человеческими ушами явно заставил его занервничать, Нарсе попытался выбросить его несколько раз. Но в итоге смирился: сообщил, что почистил его и поставил напротив Лысика.  Какой он тебе Лысик, это великий полководец и диктатор, хотел было возмутиться Лин, но вместо этого, терзаемый любопытством, написал: «А как ты назвал второго?»  Нарсе смущенно ответил: — Усатик. Лин был бы свиньей, если бы не помог с лекарством хотя бы из благодарности. Убрать из раствора плесени воду, не выпаривая? Пфф, сущий пустяк. Свои опыты он тоже продолжал. Целиком друидская магия метаморфоз ему не подходила, это ясно: она чересчур сильно била по человеческой психике, и весь этот процесс попросту был слишком длинным. Если Юстин окажется в опасности, вряд ли у Лина будет время проделать всю нужную цепочку превращений. Он попытался разбить формулу на отдельные части, но это не работало, вся соль была именно в длине заклинания и взаимосвязанности метаморфоз. А как увлекательно было бы обсудить все это с Ардаширом...  Проклятье! Слушайте, да, он был в курсе, что означают периодические тоскливые порывы поболтать с определенным человеком о том о сем. Просто есть вещи, о которых лучше не думать. У него имелся план «Б». Которым Лин, кстати, был обязан как раз Ардаширу. Тот ведь однажды показал ему, как частично переносить сознание в мозг животного или птицы, чтобы наблюдать за кем-то. Лин долго крутил эту формулу так и сяк и добавил пару элементов из той странной друидской цепочки. Теперь формула годилась не только для слежения, он мог просто забрать у человека сознание, переместить в любой предмет. Если не будет другого выхода, он просто сделает с Юстином это: временно перенесет его разум куда-нибудь (остается надеяться, тот не так повредится рассудком при этом, как Лин). А тело… ну, тело… Не то чтобы Лин вознамерился пополнить ряды некромантов, но, эй, давайте решать проблемы по мере их появления! Сшить Лину шарф, который прикрывал бы это позорище на рту, Нарсе предложил при следующем визите во дворец. Лин согласился лишь потому, что маска выглядела глупо, болезнь-то уже шла на спад, и…  Да к воронам это все — он устал выдумывать оправдания. Хоть все, что между ними было, и осталось в прошлом, Нарсе сделает для него что-то своими руками, и эта вещь навсегда останется с Лином. Как и воспоминания. (После этой глубокой мысли он опять полночи рыдал в подушку. При каждом всхлипе нитки больно впивались в губы, заставляя их сочиться кровью). Теперь по вечерам Нарсе вышивал — серый шарф с серебристо-сиреневым узором для Лина, вообще-то довольно стильный, и какой-то унылый бежевенько-золотистый для Ардашира. Время от времени он искоса поглядывал на Лина с таким кротким и одновременно ужасно хитрым видом, словно они уже жили все втроем в каком-то гейском раю, где каждый стал мамочкой десяти ангелочков. Юстин вел себя на удивление тактично, но увидев в один вечер, как они с Нарсе довольно мирно сидят в одной комнате, хоть и в разных концах, — Лин читал, а Нарсе вышивал, — он все-таки не выдержал, подтолкнул Лина локтем и нарочито громко прошептал: — Что, а дела на любовном фронте-то налаживаются? Расскажешь потом, кто кого? «Сгинь, а?» — не поленился написать Лин. …А потом оказалось, что лекарство работает. Нарсе вбежал в его комнату, румяный от холода поздней осени, и в порыве чувств обнял его. Как будто между ними все было по-старому. От объятия уже знакомо ёкнуло сердце и что-то случилось с дыханием. Лин неуверенно поднял руку, почти обняв его в ответ, затем вспомнил, почему ему не следует этого делать. Но и возразить он не мог — ведь он был нем.  Тело, которое он знал до каждой родинки, прижималось к нему, тепло и радостно. Лин застыл, закрыв глаза, и панически пытался вспомнить, как это было: быть веткой цветущего дерева, словом в книге или, еще лучше, комком снега, когда на всем свете не существовало ничего кроме холода и безупречного спокойствия.   ***   В истории с мешающими Нарсе перевертышами Лина смущало вот что: он ведь мог бы устроить этим людям ловушку… если бы узнал об их существовании раньше, до того, как Нарсе к нему пришел. Чего уж проще? Пока Нарсе занимался сизифовым трудом, снова и снова забывая то, до чего дошел в своих исследованиях, а эти перевертыши изображали его коллег, Лин мог бы просто незаметно понаблюдать за ними — и сразу понял бы, что происходит и кто именно это делает. Если бы Ардашир не написал об этом самому Нарсе, а обратился сразу к Лину… ну да, его Лин вряд ли стал бы слушать, но можно было объяснить ситуацию через Юстина, например… Так почему Ардашир этого не сделал? Конечно, ему тоже пришло это в голову — он был уж точно не глупее Лина… И он прекрасно понимал, что Лин не откажется помочь, как только узнает, что Нарсе угрожает опасность. Может… Может, он хотел, чтобы Лин попросту в это не лез? Помог Нарсе закончить лекарство, охранял его — но не более того. Но почему? А вот еще интересно: Нарсе сейчас мешали те же перевертыши, что прежде планировали бунт вместе с Велизарием? Скорее всего да. Ардашир ведь успел что-то узнать о них… Но от вопроса Лина он отделался парой бесполезных в силу своей очевидности фактов. «Как вы и предположили, это те самые люди, что пишут кровью на стенах воззвания убивать всех, кто не связан с Изнанкой, подписываясь именем Геи… Они все еще планируют переворот, их руководительница — маг не слабее Велизария, и приближаться к ним гораздо опаснее, чем я думал…» Хотя нет… Он тогда сказал что-то еще… Что?.. Весь этот год Лин старался вспоминать тот их, последний разговор как можно меньше — но на самом деле помнил его довольно хорошо.  Ардашир тогда предложил отложить рассказ о тайном обществе перевертышей на потом. «Потому что этот разговор расстроит вас обоих, хоть и по разным причинам». Вот что он сказал. И это, если вдуматься, звучало более интригующе. То ли Ардашир опасался связываться с этими людьми, то ли просто выжидал, строил какие-то свои очередные странные, сложные планы… Но он определенно не хотел, чтобы Лин вмешивался в это… Что не могло не вызвать желание вмешаться. У Лина была ровно одна зацепка: упомянутый в письмах иуда по имени Исаак, врач, предположительно ровесник Нарсе. Если бы он сам принялся расспрашивать о таком человеке в той части города, где жили иуды, пожалуй, он привлек бы слишком много внимания даже не в костюме Архонта. Так что сначала у него возникла идея поручить расспросы кому-то из слуг Юстина — казалось, они преданы хозяину и не болтливы, — но в итоге он передумал. Слуги — подарок для шпиона. Хоть сто раз назовите Лина параноиком, но буквально в каждом богатом доме можно было найти телохранителя-варвара из какого-нибудь северного племени, который вместо молитв Исе плел венки и прыгал через костры на день летнего солнцестояния, или шибко образованного раба-эллина, вбивавшего в господских детей арифметику и диалектику и мечтавшего в один прекрасный день сжечь этих маленьких тупиц во славу старых богов. И если кто-то в самом деле умудрился объединить всех этих невидимых, отверженных людей в некое тайное братство, мечтающее свергнуть существующий порядок… Лин совсем не хотел, чтобы это братство узнало о его планах. Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. Так что он наблюдал за кварталом иуд через уличных голубей и крыс, с помощью все той же магии вселения в чужой разум. Надо сказать, на случайных животных она работала скверно и с перебоями, те всячески пытались прогнать его из своей головы. Но если все-таки удавалось освоиться в их разуме, Лин мог без последствий провести там целую кучу времени — это был единственный полезный итог инцидента, закончившегося зашитым ртом: опыт существования камнем, снегом и мечом так укрепил его разум, что бытие крысы или птицы совсем не шокировало.  На Сребробоком он магию вселения в голову использовать не хотел, понятия не имея, чем это закончится: Сребробокий животным не был. Лин не знал, что он такое. Может, и правда двойник-фраваши, как считали арья (да, он должен был обитать на Изнанке, а не в обычном мире, но, в конце концов, у Архонта все было не как у людей). К тому же Сребробокий вечно пропадал бог знает где, хотя иногда прилетал на виллу Юстина и в хорошем расположении духа даже давал себя покормить. Так вот. Среди иуд Лин действительно нашел нескольких Исааков. Как он понял, кто из них ему нужен? Очень просто: во-первых, пару раз Лин заметил на руке этого парня красное кольцо, прямо как у того книжника (первого, но не последнего из тех, у кого Лин покупал сочинения по магии). А во-вторых… он был похож на Лина. Ну, насколько вообще может быть похож на Лина темноволосый и кудрявый паренек из этого народа. Он был бледным, худым, с упрямым и угрюмым взглядом. Как уже говорилось, Лин был параноиком, но именно такого парня он подыскал бы, если бы перед ним стояла задача подобраться к Нарсе поближе. И это было очень-очень плохо: значит, этим людям было известно об их знакомстве еще до того, как Нарсе пошел к Лину за помощью. Что еще они знали? В один из дней, наблюдая за Исааком через мышь (они не так агрессивно, как крысы, воспринимали гостей в своем разуме, хоть и были непроходимо тупы), Лин увидел, что паренек направляется куда-то в центр города. Последовав за ним, Лин в конце концов оказался у ипподрома.  Это гигантское, почти полкилометра в длину, сооружение было сердцем города, центром интереса одинаково для богатых и для бедных, для молодых и для старых, для кристиан и еретиков. Здесь показывали свое искусство плясуны, атлеты и мимы, здесь «голубые» и «зеленые» зарабатывали невероятные деньги и укрепляли свое влияние, устраивая бои гладиаторов и гонки колесниц, здесь проходили празднества и триумфальные шествия. Сейчас, в эпоху черной язвы, никто не давал представлений, и казалось, что это сердце перестало биться. Однако Исаак уверенно прошел вдоль клеток зверинца, из которых доносился рев, мемеканье и клекот, и направился в подсобные комнаты рядом с конюшнями, где циркачи обычно готовились к выступлениям, тренировались и гримировались. Лин — вернее, мышь, которой он был, — направился туда же.  Оказалось, на самом деле ипподром, хоть и непривычно тихий и безлюдный, продолжает жить: кому-то все еще необходимо было подметать ступенчато поднимающиеся вверх зрительские трибуны и величественную императорскую ложу, ухаживать за лошадьми, кормить животных в зверинце; откуда-то доносилось фырканье коней и тихие звуки музыки, он увидел силача, поднимавшего железные гири, гимнастку, крутившую обручи с затейливыми переворотами — некоторые не бросали привычные занятия даже в болезнь, боясь потерять сноровку или надеясь, что тренировки не дадут впасть в уныние. Пройдя через эти помещения, Исаак свернул в коридор, тускло освещенный подвешенными к потолку лампадами, а затем остановился перед одной из запертых дверей. Он стукнул в нее три раза и после паузы тихо произнес (Лин разобрал слова лишь потому, что знал этот гимн): — Гея, Богиня, блаженная Матерь бессмертных и смертных; кормишь и нежишь, приносишь плоды, но и губишь живое. Дверь приоткрылась, впустив Исаака, и закрылась. Помедлив, Лин-мышь скользнул к той же двери как мог бесшумно и заглянул в щель между ней и полом. Он увидел почти темную комнату, заставленную реквизитом для представлений: сваленные в кучу силуэты царских тронов, мечей и трезубцев богов и героев, крыльев сирен и хвостов чудовищ.  — Здравствуй, Исаак, сын Мирьям, — донеслось до него. Когда глаза мыши начали что-то различать в полумраке комнаты с реквизитом, Лин едва не вздрогнул: с Исааком говорило чудовище с головой быка. Через мгновение он понял, что это человек с маской на голове, но такой реалистичной, что можно было принять эту рогатую морду за живую. Маска скрывала лицо и искажала голос, но фигура, прислонившаяся к стене со скрещенными на груди руками, была высокой и женской. — Ты принес план той части катакомб, что под кожевенным кварталом? — Да. Принес и слепки ключей. И все же… — Исаак зашуршал чем-то в сумке, но пока не спешил отдавать это, — я надеюсь, что ты передумаешь. Неужели нет иного пути? Валерия не заслуживает смерти. Лин не сразу поверил своим ушам. Валерия?.. Он отправился на разведку в квартал иуд, готовый узнать что-то про черную язву, но… не это.  — Она — не заслуживает?.. Разве мало таких, как мы, она отправила на казнь? — Если бы она помнила все, что случилось, — если бы помнила себя, — она бы этого не сделала, — возразил Исаак. — Ты разве не помнишь, эта девочка бросилась к ногам отца и умоляла пощадить Октавия и Северина, пока Красный император не поклялся, что ее постигнет та же участь, если она еще хоть слово скажет о перевертышах... — Другого выхода, кроме как забрать ее память, не было. Если бы она помнила время, проведенное с нами, тиран узнал бы, какое множество людей в Великом городе жаждет его смерти. И что ты думаешь, если бы ее действительно постигла та же участь, что и наших товарищей, Валерия стала бы молчать под пыткой, когда указание участников заговора могло бы спасти ее? Надо было во что бы то ни стало не допустить этого. Конечно, лучше бы ее удалось сделать нашей союзницей мирно, как я планировала изначально, но случилось то, что случилось. — И чуть мягче женщина добавила: — Да неужели же ты считаешь, она была не дорога мне? Я научила ее столь многому. Я видела в ней свою копию, хоть и очень юную и неуверенную в себе... Ее смерть не будет напрасной, не бойся. Она покажет нашу силу, станет символом нового мира. Воцарилось молчание. — Уж не сомневаешься ли ты в новом мире? — холодновато поинтересовалась женщина. — Я… и впрямь сомневаюсь, моя добрая госпожа. Я смирился с тем, что мы распространили черную язву, потому что в конечном итоге это Божий суд — жить больному или умереть. Но пачкать руки кровью? Я хотел служить созиданию, жизни… — В нынешнем Бизанте ты никогда не сможешь раскрыть свой талант. Ты блестящий ученый, чья слава могла бы быть равна славе Гиппократа и Галена — но кто знает о тебе, кроме горстки соплеменников? Никогда у человека из твоего народа не будет равных с ромеями и эллинами прав и возможностей. Разве тот, кто ударил или оскорбил иуду, несет такое же наказание, как если бы оскорбил кристианина? — Может быть, когда-нибудь и понесет, — сказал юноша, но не очень уверенно. — Валерия обещает снова отстроить наши синагоги, на деньги тех же эллинов и ромеев, что разрушили и разграбили их. Она обещает способствовать нашей торговле. В этом году мы впервые отметили наши праздники открыто… — Обещать можно что угодно, Исаак. Разве не очевидно, это только временное послабление! Валериин любимчик-арья закончил лекарство, несмотря на все наши попытки помешать ему. Как только с болезнью будет полностью покончено и магия перестанет быть им нужна, они вернут прежние жестокие законы против еретиков. Они вечно будут ненавидеть нас, завидовать нашей свободе и силе. И они правы. Надо ударить именно сейчас, пока они не отошли от ужаса и уныния болезни! — Но ведь в наших книгах сказано, — это прозвучало почти умоляюще, — «Если Я создам мир, опираясь только на милость, грех будет преобладать повсюду. Если Я создам мир, положив в основу только принцип суда, мир не сможет устоять. Поэтому Я использую как меру милости, так и меру суда»… — Вот именно, Исаак, меру суда . Время милости давно прошло. Ты вот-вот начнешь мямлить, как последователи Исы, про «подставь другую щеку». Что-то в говорящей было знакомо Лину… Он никак не мог понять, что. — А скажи, — неожиданно спросил Исаак, — ты ведь и мне стерла память, а не только этому молодому врачу-арья?  — Конечно. Иначе ты мог бы выдать имена. Никто из нас не знает, не попадет ли в руки палачей. — Ты забрала больше, чем нужно: воспоминания и о нем самом, этом добром и умном юноше, а я помню, что они были дороги мне, и я хотел по-настоящему помогать ему, а не мешать. — Забрала, потому что ты в очередной раз заколебался. Симпатия к нему мешала тебе следовать нашим целям. Исаак вздохнул. — Благодарю, что хотя бы сказала правду… — Нравится тебе это или нет, — произнесла женщина довольно резко, — но твоя воля вступила в противоречие с мазохистическим учением последователей Исы, которое приказывает возлюбить своих убийц и насильников, как только ты научился защищать свою жизнь и свободу с помощью двойника с Изнанки, которую у твоего народа называют Эйн-Соф. И снял со своих глаз повязку невежества, начав изучать запрещенные кристианами книги своих предков, «Зогар» и «Сефер Йецира», постигать смысл сефирот и понимать, что все тайное знание всех стран мира — суть одно и то же знание. — Да, но это знание не обязательно должно слу… — Отказываясь участвовать в этой войне, ты помогаешь врагам. Большинство восстаний потерпели неудачу не потому, что власть была непобедима, а потому, что тех, кто пытался что-то изменить, раздирали противоречия или они не могли найти в себе достаточной решимости. Неужели ты хочешь постыдно сбежать и стать причиной поражения, новых пыток и казней своих сестер и братьев?  — Нет, — испугался Исаак. — Никогда! — И, больше не колеблясь, он, наконец, протянул женщине в бычьей маске то, что принес. Женщина довольно кивнула. — Так-то лучше. Наше единомыслие — наш самый прочный щит.  — Да, — повторил Исаак, точно околдованный, — только вместе мы сильны.  — Но сейчас тебе пора уходить. Здесь небезопасно. Будь в условленном месте в условленный час.   Впервые за долгое время Лин зашел, даже влетел в комнату Нарсе не раздумывая, почти забыв о своих обидах.  «Твои перевертыши, — написал Лин на доске. — Я проследил за ними. Они хотят убить Валерию».  Глаза Нарсе расширились. Он все понял.  Настал Тот Самый Момент, и Валерия… Впрочем, что Валерия? Ей-то ничего не будет. В пророчестве сказано, что Юстин спасет ее. Спасет — а сам… — Ты… Ты предупредишь Юстина? — сказал Нарсе совершенно несчастным голосом. «Уже предупредил. Он намерен быть там, где она».  Лину показалось, Юстин даже испытал некоторое облегчение, услышав о заговоре. Как заключенный, когда наконец настало утро казни. — Что еще ты узнал? — поколебавшись, спросил Нарсе. Какая разница? Ты же все равно не решишься ничего предпринять, это ведь идет вразрез с волей твоего разлюбезного князя, хотел было ответить Лин, но в итоге написал другое: «Им зачем-то нужен план катакомб и водостоков под городом и ключи от переходов».  — Я был в водостоках, когда искал, как попасть в тюрьму, это настоящий подземный город! — оживился Нарсе. — У меня был такой план, но очень общий и неточный… Если знать все эти переходы, думаю, можно попасть в абсолютно любое место! В каждый дом, да хоть во дворец… — Он осекся, не договорив. Лину вспомнились собственные недавние размышления: почти в каждом доме найдется слуга-еретик, или даже не слуга… Если каждый из них составит максимально точный план известной ему части подземелий и раздобудет ключи — ясно, заговорщики достанут Валерию где угодно.  — Разве мы не должны хоть что-то сделать? — спросил Нарсе почти умоляюще. — Я не понимаю, как работает судьба и все эти пророчества! Но мы не можем просто сидеть и ждать, пока… Пока Юстин… «Спроси у…»  …своего благоверного, если твой рот будет не слишком занят другим… «Спроси у Ардашира», — наконец заставил себя Лин написать кратко и сухо. — Я не знаю, как! Я уже давно не видел его сову. Он пока даже не ответил на мое последнее письмо. Я предложил встретиться, но… — Нарсе замолк, потерянно и грустно.  Лин скрипнул зубами, но попытался сохранить спокойствие. «А раньше он быстро тебе отвечал?»  — Да, довольно быстро. Писем не очень много, но это потому что обычно я сам подолгу молчал, мне было страшно навязываться… Момент был неподходящий, но Лин не выдержал: «Навязываться? Да если бы ты мне писал такие письма, я бы обоссался от счастья. Вот только со мной ты почему-то никогда не говорил так задушевно…»  — Ну… Я бы хотел! Но откуда я мог знать, что тебе вообще интересно со мной говорить? Ты ведь всегда называл меня дебилом и тупицей, — застенчиво сказал Нарсе. Лин несколько мгновений смотрел на него. Молча. Ты не дебил. Ты, может, самый гениальный ученый в мире, который в одиночку изобрел то, что еще никто не изобретал, и что спасет жизни тысяч людей. Это я — дебил. Если бы я с самой встречи не оскорблял на чем свет стоит и не осыпал непристойностями человека, лучше которого не встречал, — просто потому что меня научили, что быть добрым и искренним не круто, потому что я умею быть только токсичным куском говна, — может, тогда сейчас все было бы совсем иначе, и… В общем, этого он тоже не написал.  Сглотнув подступающие к горлу слезы, он написал вот что: «Ты как хочешь, а я попытаюсь помешать. Раз мы узнали про заговорщиков и катакомбы, значит, так и должно было случиться, и предполагается, что мы вмешаемся. А судьба уж придумает, как сделать свою работу».  Судьба будет делать свою работу, а Лин — свою… Но он не собирался рассказывать Нарсе о плане с перемещением сознания. «Я бы перекрыл все катакомбы во дворце и его окрестностях, — писал Лин, — и… Валерия бывает где-то еще?»  — Во время черной язвы она не покидала дворец. Но сейчас… — Нарсе задумался. — Она говорила, ее советники убеждают ее посетить храмы. В народе уже давно ходят слухи о беременности императрицы, и придворные считают, пора подтвердить их, показавшись на людях. К тому же, увидев ее, горожане более охотно поверят, что лекарство работает. «Ты предупредишь Валерию, узнаешь, в какой именно храм она собирается. И нужны устройства, которые засекут использование магии или если кто-то попытается пронести какие-либо магические предметы. И, конечно, надо следить, чтобы никто не пришел с оружием. А если Валерия, узнав о заговоре, вообще передумает покидать дворец — тем лучше. Мы ничего не испортим. В самом худшем случае просто отсрочим гибель Юстина. Но это значит, что мы сможем радоваться его компании еще целые месяцы, или даже годы!»  Лин абсолютно не был уверен в своих словах. Но Нарсе, читая его ответы, с каждой новой строчкой все сильнее светился от облегчения.   Но Валерия не передумала. Казалось, она не восприняла угрозу всерьез. — Перевертыши? Эти горемыки? Да их же всего горстка... И там, куда я собираюсь, даже нет подземелий! А если Архонт будет рядом, мне и подавно ничего не грозит… Вы ведь будете? Уж конечно, Лин собирался там быть. Храмом, который Валерия либо ее придворные выбрали для посещения, была маленькая церковь Богородицы посреди зеленой рощи. Туда приходили, чтобы попросить о помощи в грядущих родах. Лин не знал, рассказала ли Валерия своим Красным плащам о готовящемся покушении, но процессия была небольшая: десяток гвардейцев (не в солдатском облачении и спрятавших мечи под одеждой, потому что вооруженные люди не допускались в священную рощу), и еще пара десятков слуг и приближенных. И хорошо: так в нее будет труднее затесаться лишним людям. Лин и так здорово нервничал, пока процессия двигалась по городу и народ вовсю глазел на них из окон и даже выбегал на улицы, хотя еще неделю назад на тех же улицах не было ни души. Новость о лекарстве разнеслась молниеносно, люди отбросили всякую осторожность. Валерия даже в пышном императорском одеянии выглядела паршиво. Лин мог бы припомнить ей то, что она прятала его Сребробокого, но в нынешнем ее состоянии это было бы просто низко. Живот у нее был не особенно огромный, но каким-то образом она ухитрялась быть одновременно и распухшей, и изможденно-осунувшейся. Нарсе смотрел на нее как на святую; Лина ее вид откровенно напугал.  Арья считали предпочтение строго женщин или строго мужчин некоторой причудой — по их мнению, любое здоровое спортивное тело было прекрасно, а дальше уже вступало в дело влечение характеров и все такое, — но Лина к женщинам совсем не тянуло. Ну, да, они бывали красивыми, но это было что-то сродни красоте картины или статуи; допустим, девушки арья казались не такими противными, как в Бизанте, с ними можно было по-человечески поговорить и посмеяться, но так или иначе в каждой женщине таилась эта странная сила произвести на свет новое живое существо. Человек в утробе другого человека, который потом еще и вылезает наружу в муке и крови — это же впору рассказывать на ночь как страшилку! А главное, потом этот новый человек чуть-чуть подрастет, и отец будет лупить его так, что он иногда не сможет ходить по несколько дней, а мама умрет, бросив его одного, и он будет всю жизнь задавать себе вопрос, мог ли он это предотвратить, чем он это заслужил и что с ним не так. Рожая детей, люди только множат страдание в мире. Нет уж, Лин будет держаться от этого всего подальше, спасибо. Лин с Нарсе шли впереди гвардейцев, неподалеку от самой Валерии, чтобы лучше видеть происходящее. Лин был в своем алом костюме Архонта и в недошитом шарфе. Шарф не особо подходил к этому наряду, но все лучше, чем пугать народ зашитым ртом. А еще под шарфом у него на шее висела цепочка с маленькой склянкой с раствором, напоминающим золотую ртуть. Просто на всякий случай. Может, и не пригодится. Присутствие Лина никого не удивляло — впервые в жизни он делал что-то из того, что должен делать Архонт: подтверждал правомерность императорской власти. В вышине парил Сребробокий, следуя за ними словно на привязи. Когда из толпы зевак выступил Юстин, гвардейцы сначала преградили ему путь. Он словно не заметил их, смотрел только на Валерию. — Мы можем поговорить? — поинтересовался он мрачно. Откуда Валерии было знать, что это должен быть их последний разговор? И все же она, поколебавшись, словно почувствовала что-то, сделала знак, чтобы Красные Плащи пропустили его.  Юстин с Валерией пошли рядом.  — Это ведь мой ребенок? — спросил он после долгого молчания. — А есть разница? — ответила она холодно. — Тебе ведь он на самом деле не нужен? Ты хочешь наследника. Это просто средство удержаться на троне. — И что? — и на этом оба снова замолчали. Процессия вступила в рощу.  Когда-то, очень давно, и роща, и источник целебной воды в ней были посвящены Артемиде. И часовня Богородицы была построена как Артемидин храм. Но в отличие от многих других святилищ старых богов, это никогда не приходило в запустение, не превращалось в склад мусора или туалет; люди всегда чтили это место.  Между кипарисами и платанами белели изваяния. Даже статуи старых богов здесь остались неприкосновенными, просто теперь они считались изображениями кристианских святых: скажем, на барельефе с Кастором и Полидевком выбили надпись, свидетельствующую, что это Петр и Павел, хотя любой, у кого были глаза, видел, что это не они. Глядя на деревья, на статуи, на кого угодно, кроме Валерии, Юстин сказал: — Знаешь, у арья встречаются довольно чудные семьи. Большинство их детей в Бизанте обозвали бы внебрачными, приемными и еще по-всякому. Ребенок от предыдущего спутника? Круто. От временного любовника? Пойдет. У кого-то два ребенка и женщина одного отдает на воспитание родичу, у которого ни одного? И это не редкость. Но они никогда не бывают нелюбимыми и лишними. Валерия, тоже избегая встречаться с ним взглядом, напряженно сказала: — Ты так расхваливаешь обычаи арья, но скажи, удалось ли тебе построить крепкие отношения хоть с одной девушкой там? Как я видела, у тебя выходит жить бок о бок и нормально общаться только с мужчинами — с Нарсе, с Лином… Интересно, почему? Не потому ли, что женщины для тебя — это кто-то, кто может нравиться только в этом смысле, но не как друг и собеседник? — Нет! Серьезно, ты спрашиваешь, почему у меня ни с кем не сложилось отношений? — вспылил Юстин. Лин даже испугался, как бы остальные сопровождающие не услышали лишнего (он находился к паре ближе всех). К счастью, Юстин осознал опасность и заговорил тише: — Да потому что я не мог забыть тебя, хоть и был уверен, что никогда уже тебя не увижу — вот почему! Я хотел бы назвать тебя своей спутницей, увидеть, как появляется на свет этот ребенок… Или хотя бы вовремя узнать о его существовании! Вечерело. По мере того как они приближались к храму и свет дня гас, сопровождающие Валерии зажигали факелы и маленькие лампады, которые собирались оставить на алтаре — так же как и сотни лет назад, когда в святилище Артемиды было принято приходить с факелами, в венке из цветов. Все здесь напоминало о прошлом: и изящная эллинская конструкция здания, на крыше которого позже установили неуклюжую хризму, и форма массивного, высокого каменного алтарного стола, который некогда был языческим жертвенником. Может, Валерия нарочно выбрала именно этот храм, пытаясь расположить к себе и кристиан, и еретиков. На пороге храма Валерия и Юстин оба, как по команде, остановились, увидев центральное изваяние. Если бы оно изображало Артемиду-охотницу в коротком хитоне, с луком и оленем, статуя точно не уцелела бы, но это была Артемида в приличном покрывале до самых пят, Артемида-помощница при родах, к которой легко удалось приделать позолоченный нимб Богоматери. Как у одного божества могут быть столь разные ипостаси? Да легко. Более того, от Илифии Лин знал, что все эллинские богини, от мудрой Афины до прекрасной Афродиты — воплощения одной, гораздо более древней, Матери, которую чтили во всех краях земли под разными именами.  Какое-то время Валерия и Юстин молча смотрели на изваяние. Богиня поднимала каменный факел, словно разглядывала недавно родившийся мир, — и, хоть она и создала его из себя, как и всех созданий, которые были и будут, все равно удивлялась его ужасу и красоте. Потом Юстин сказал: — Мне неважно, мой этот ребенок или нет. Важно, что он твой, и я хотел бы заботиться о нем… и о тебе. Да, мне нечего тебе предложить! Я мертв. Я — призрак, созданный Лином, с чужим именем, чужим домом… И все равно я хотел бы поддерживать тебя как могу. Я не понимаю, почему ты не хочешь даже со мной видеться! Валерия быстро глянула на своих спутников, затем повернулась к Юстину. — Посмотри: мы просто стоим рядом, но все сверлят тебя взглядом и гадают, в каких мы отношениях... А если мы продолжим видеться, о тебе начнет сплетничать вся страна. Ты хочешь, чтобы половина двора мечтала тебя убить? — Мне все равно, — сказал Юстин упрямо. — А мне нет. — И она продолжила с неожиданной мягкостью: — Сейчас ты свободен и весел. Я видела вашу виллу, эти пиры... Твой Лин задумывал сочинить порнографическую фантазию для всего города, но на самом деле эти вечеринки были полны уюта и улыбок. Ты сделал это место настоящим домом. Я злилась, потому что даже слуги там стали частью семьи, и любой из них выглядел счастливее, чем я была когда-либо. Ты говоришь, тебе нечего мне дать? Но мне все равно, как тебя зовут и что у тебя есть. Это ты мне был нужен, с твоей большой душой, с твоим умением приносить тепло в любое место, где ты оказался, и радоваться каждому дню, как подарку, даже пережив все то, что ты пережил… Это мне нечего предложить тебе, а не наоборот. Только гадючье гнездо придворных интриг и политику, которая тебя сожрет, — вот и все, что я могу тебе дать. Нарсе говорил мне: ты надумал купить виноградники… И я хочу, чтобы ты сделал это, и все остальное, к чему лежит душа. А со мной ты станешь несчастен. Да и я ведь уже совсем не та девушка, которую ты любил. — Иногда, — возразил Юстин, — вот когда ты говоришь со мной честно, как сейчас, мне кажется, не так уж сильно ты и изменилась. — Это вряд ли. Я даже сама не знаю, какая я. Я просто не… — Она неуверенно замолчала. Юстин сумрачно сказал: — Нарсе рассказал мне про перевертышей, умеющих стирать память. — Да, — в ее голосе досада смешалась с облегчением. — Значит, ты понимаешь… Я столького о себе не помню! Я иногда думала, что схожу с ума. Последние несколько лет моей жизни — это просто череда пустот.  — Какая ты? — задумчиво сказал Юстин. — Упрямая. Высокомерная. Тебе нужно, чтобы все было по-твоему. Тебе никогда нельзя было навязать никакого «так принято», ты всегда руководствовалась только свободой и смелостью… — Это уж точно неправда. Я боюсь… Всего боюсь, Юстин! Темноты, крыс, своих советников, гвардейцев, слуг и отравы в посуде. Боюсь действовать. Боюсь бездействовать… — Я тоже теперь боюсь темноты. Да и раньше-то боялся — а теперь и вовсе не могу спать без света… Не боятся только сумасшедшие. Смелые боятся — но все равно делают. — Ты не знаешь, какие ужасные вещи я творила! Подписывала указы о казнях перевертышей — таких же, как я… — При прежнем пути страны это была просто формальность. Если бы не ты, их бы подписал кто-то другой. — Я отправила нескольких своих родственников в ссылку, потому что слишком боюсь заговора. А ведь они и твои родные тоже. Твои двоюродные братья Марк и Люций теперь вдали от Великого города, в Армении… — Да ладно, они же не горбатятся на рудниках, а всего-то вынуждены наслаждаться менее помпезными пирушками и смотреть не такие впечатляюще кровавые гладиаторские бои, чем в столице. А учитывая черную язву, ты, может быть, жизнь им спасла. — Говори что хочешь, но на троне я буду становиться все более дурным человеком. Ты будешь смотреть на меня все с большим ужасом и презрением. — Ну, если ты надумаешь отказаться от трона, призрак с одной рукой будет счастлив жениться на тебе. — Юстин широко улыбнулся. — Только учти, тебе и самой тогда придется стать призраком. Это заразно. Но раз уж тебе так нравится мой дом… Я был бы счастлив, если бы он стал и твоим домом, правда. А как тебе идея с виноградниками? Это Лин придумал. Правда, все виноградники поблизости от Великого Города ужасно дрянные, а привезти и высадить здесь хорошие сорта — дело не быстрое. Лин даже набросал смету: сколько саженцев понадобится, сколько тонн можно собрать с каждого гектара, сколько стоит оборудование и сколько денег в год нужно, чтобы поддерживать жизнь винодельни… И знаешь, я еще подумывал про ресторан… Но ты, ясно, скажешь, что негоже благородному человеку заниматься такими плебейскими делами! У Лина все внутри как-то тошно перекрутило. Он-то знал, Юстин говорит все это, прекрасно понимая, что сегодня последний день его жизни. Последний час, может быть. Он просто мечтал вслух, как перед казнью озвучивают последнее желание… — Нет, я совсем не считаю их плебейскими… Думаешь, я не хотела бы? — спросила Валерия почти с отчаянием. — Но если даже мне правда удастся сбежать, сменить имя, как ты, — кто придет к власти вместо меня? Ты ведь знаешь, что за люди во дворце и логофесиях, управляющих империей: в лучшем случае хапуги, в худшем просто маньяки… Патрокл кое-как их сдерживает, но он уже очень немолод, и… Может, это глупо, никто не воспринимает меня всерьез. Ты прав, в основном я просто подписываю приказы. Но пока у меня есть возможность повлиять хоть на что-то, я хочу хотя бы попытаться. — Я знаю, — вздохнул Юстин. — Может, ты и забыла, какая ты, но я помню. Помню девочку, которая всегда старалась залезть на дерево как можно выше, до тех пор, пока ветви держат ее. Затем — девушку, которая ухаживала за любимой лошадкой до конца, даже когда та стала слишком старой, чтобы вставать и есть, хотя никто вокруг не понимал этой причуды. И теперь вижу женщину, которая не откажется от трона, потому что для нее это значит струсить. И, знаешь, по-настоящему дурные люди не задумываются о том, скверно ли они поступают.  Она вздохнула. — Ты не слушал меня. Нет уже той девочки… — Я слушал. И я знаю, что она есть. Может, она немного запуталась, но я уж постараюсь, чтобы она никуда не исчезла.  Она лишь покачала головой. — Все равно мы понятия не имеем, что делать друг с другом. Но Лин заметил, как пальцы Валерии дрогнули, словно она желала взять Юстина за руку. Нет, она этого не сделала: даже в сумерках люди заметили бы… — Может, и так, — признал Юстин. — И все-таки, если позволишь, я буду с тобой так долго, как смогу. Валерия зажгла свою лампаду. Подошла к алтарю, поставила лампаду на него. Затем скрылась за алтарем, опустилась на колени, собираясь положить цветы к мраморным ногам богини. Массивный куб алтаря закрывал ее от взглядов. Она не показывалась так долго, что Лин даже иррационально забеспокоился, словно заговорщики могли появиться прямо тут, прямо из-под земли...  Но нет, вот Валерия появилась из-за алтаря снова. Вернулась к сопровождающим. После нее другие тоже стали заходить в храм, класть цветы и ставить лампады на алтарь. Сама она встала рядом с Юстином неподалеку от входа.  Неужели обошлось? Им с Нарсе правда удалось отсрочить гибель Юстина? Или они вообще напрасно беспокоились, и это не тот день и не то место? Лина не покидало чувство, что он что-то упускает. Если бы он организовывал покушение, как бы он это сделал? Водостоков в роще не было. Он позаботился, чтобы у гвардейцев были при себе устройства против магии. Конечно, обычное оружие тоже таило опасность, особенно дальнего боя: арбалеты, луки… Но в священную рощу нельзя было проносить оружие… Глаза Лина рассеянно скользили по белеющим в сумерках статуям. Посейдон с мощным трезубцем, Афина с копьем, вооруженный мечом и щитом Арес… Странно, но вандалы не тронули статуи рядом с храмом, хотя эти боги уже совершенно ничем не напоминали кристианских святых. Они казались такими живыми — казалось, если бы день был не такой безветреный, складки одежды и волосы шевелились бы. Каким вот чудом в этом городе лицемеров, приравнявших все прекрасное к непристойному, уцелел этот Эрот — голый юноша, почти мальчик, с луком и колчаном стрел? Нарсе тоже смотрел на Эрота. И в его глазах почему-то плескался ужас. А у Юстина взгляд был какой-то весело-обреченный — но и он не сводил глаз с мраморного мальчишки и его лука...  Его лу… О господи! Следующие мгновения показались Лину бесконечно долгими. Он видел все, вот только сделать ничего не успевал. Вот мальчик на пьедестале, весь покрытый белой краской, молниеносно выхватывает из колчана сразу две стрелы, накладывает на рукоять лука… Вот Юстин делает шаг в сторону, чтобы закрыть собой Валерию… И тут Нарсе, наплевав на все пророчества и запреты, оборачивается своим черным двойником (вспыхивают противомагические устройства у гвардейцев, все разом), — и двойник этот, быстрый, как мангуст, бросается к Юстину, чтобы оттолкнуть его с траектории выстрела. Но в тот же миг раздается свист копья, Посейдон взмахивает трезубцем, и Арес тоже оживает, спрыгнув наземь и подняв меч… Смерть несут не только стрелы. Следующее, что запомнил Лин: он на коленях возле упавшего на землю Юстина. А тело того насквозь проткнуло брошенное с нечеловеческой силой копье — словно насекомое насадили на иголку. Валерия же…  Валерия тоже не стояла на дорожке возле храма, а медленно валилась на землю! Одна стрела торчала из ее груди, другая пробила горло. Нет. Не может быть. Пророчество касалось только Юстина. Он должен был спасти ее! Они не могут умереть оба!  (В таких ситуациях все думают именно это, не так ли? Такого-просто-не-может-быть). Ты хотел поспорить с судьбой? Что ж, поспорил. Юстин попытался что-то сказать, но раздалось только бульканье. Кровь толчками вырывалась и изо рта, и из обоих отверстий в теле. Даже человеку, ничегошеньки не смыслящему в медицине, было очевидно: после таких ран не выживают. Умирают моментально. Даже при том, что рядом был Нарсе, снова принявший собственный облик: обхватив Юстина за плечи, он с серым, как пепел, лицом, вливал в его тело капли жизни, прекрасно понимая, что всех его сил хватит лишь на несколько мгновений...  Несколько мгновений. У Лина есть эти несколько мгновений. Он не просто так учился всему, чему нужно было научиться! Казалось, его руки движутся медленно, словно в толще воды.  Он опрокинул в рот Юстина пузырек с приготовленным зельем. В тот же пузырек поймал его последнее дыхание — стекло помутнело, — и тут же закупорил его. Только в этот момент он понял, что Нарсе видит все это. Тот, обнимая Юстина (не Юстина — лишь тело, уже просто пустое тело) за плечи, растерянно проследил взглядом за пузырьком, снова скрывшемся у Лина под одеждой. Ну, давай, возмутись, что Лин испортил все, что можно! Плевать на все эти пророчества. Все равно хуже уже не будет. Пока в мире существует магия, Юстина он не отдаст. Но Нарсе ничего не сказал. Лишь оглянулся на Валерию с немым вопросом в глазах. Лин покачал головой: нет. Он приготовил один пузырек с золотистым зельем, похожим на ртуть, только один. Если бы он знал!.. Если бы… Еще одна бесполезнейшая мысль, которая всегда идет прицепом к «Не может быть». Да и было ясно, Валерии уже не помочь. Она не шевелилась, лежала, словно брошенная на землю кукла. Кровавое пятно расплылось на ее одежде, залив всю грудь. И весь этот ужас был только началом. Раздались далекие взрывы, и вдали показалось зарево огня, где-то в городе, за рощей. В одном месте, затем в другом, в третьем… Катакомбы и водостоки, пронизывающие весь город, словно кровеносные сосуды… Как Лин мог быть так туп, что решил, что подробная карта катакомб нужна только чтобы подобраться к Валерии? Нет. Она была нужна, чтобы бунтовщики смогли появиться буквально из-под земли — но не где угодно, а везде, одновременно. Роща была полна криков, звона оружия, вспышек магических приспособлений. Среди отблесков огней метались непроницаемо-черные тени перевертышей, немного иные, чем у арья, похожие очертаниями на диких зверей (не то чтобы у Лина было время вглядываться). Сребробокий кружил совсем низко над землей, но не садился. Сам Лин стоял, беспомощно глядя на разворачивающуюся перед ним бойню, сжав руки в кулаки, и…  «И пошлю на город моровую язву и кровопролитие на улицы его, и падут среди него убитые мечом, пожирающим его отовсюду; и узнают, что Я — Господь…» Ему казалось, он научился убивать. И причинять боль. Даже, увы, научился получать от этого удовольствие… Вот только кого он должен был сейчас убить? Гвардейцев? Перевертышей? Эти люди, которых много лет мучили, выжигали глаза и распинали на крестах… сейчас они, конечно, делали нечто чудовищно неправильное, — но он не мог заставить себя ненавидеть их. И судьба гвардейцев и придворных Валерии Лина не волновала.  Ни до одного жителя Великого города ему больше не было дела. Они убили Юстина. Убили Валерию. Убили ее нерожденного ребенка. Но даже эта мысль не вселила в Лина кровожадность. Новые смерти никого не вернут — это он знал давно. Нарсе тоже ни с кем не сражался, не вызывал больше двойника. Он так и сидел на земле рядом с трупом Юстина, не отпуская его, словно никак не мог поверить в его смерть. Но это была не его война. А Лин — Лин все-таки должен был что-то сделать. Как раз потому, что гибли люди. Это надо было остановить. Не обязательно ведь убивать — можно как-то иначе… Можно же? Но на бунтовщиков уже не прикрикнешь, как на обычный сброд, не припугнешь. Да и даже сброд под конец эпидемии уже начал понимать, что Архонт — как тот пес, что лает, но не кусает… Перед Лином из теней и отсветов пламени соткалась высокая фигура с бычьей головой. Сребробокий, заклекотав, наконец опустился на землю, прикрывая Лина собой: хоть у самого Лина и не осталось больше никого, за кого он готов был сражаться, но его птица была намерена защитить хотя бы его самого, и драться до конца. Но тут женщина стянула с головы маску быка. И вот теперь-то Лин понял, почему фигура и речь женщины в маске еще там, на ипподроме, показались ему знакомыми. Конечно, он знал эту очень прямую осанку, эту гордую посадку умной головы — знал уже много лет… Это была Илифия, его приемная мать. Сребробокий растерянно замер. Лин замер тоже. — Как удачно, — усмехнулась Илифия, — что ты все так же нерешителен и бесполезен, дорогой мой. Она бросила к ногам Лина горящий факел, а затем туда же, в пламя — какой-то мешочек. Раздался хлопок, все окутал едкий розоватый дым, мир перед глазами Лина расплылся, и… Больше он ничего не помнил.