Кость из птичьего крыла

Лин Лин приоткрыл глаза и какое-то время пытался понять, почему дощатый потолок над его головой покачивается, как с похмелья. Он честно не брал в рот ни капли уже чуть ли не целый год, как и обещал Юстину. Юстин!.. Валерия!.. И главное: Нарсе! Где Нарсе?! — ...да, да, ты права, бесхребетен и упрям одновременно, — наихудшее сочетание, — услышал он хорошо знакомый голос Илифии. — Но что же мне было, оставлять его там, чтобы его использовали наши убийцы? Пауза, словно Илифии кто-то отвечал беззвучно. Та продолжала спорить с бессловесным собеседником: — Вдобавок ты ведь видела его шалости в борделе. Кто знает, вдруг, если у тебя ничего не выйдет... Снова пауза. — Нет, что ты, я не сомневаюсь в твоих умениях! Но, возможно, и этот малыш нам тоже пригодится. Лин с удовольствием притворялся бы спящим и дальше, чтобы послушать еще, но нос ужасно чесался изнутри — должно быть, из-за порошка, который он вдохнул, прежде чем потерять сознание, — он не выдержал и чихнул. — Ты наконец проснулся, Лин? — спросила Илифия мягко. Пришлось открыть глаза полностью. Потолок действительно качался. Они были на корабле. Но он понял это только по специфической планировке, иллюминаторам вместо окон и виду за ними: палуба, мачты и морская синева. Лин не просто никогда прежде не бывал на таком большом судне — по правде говоря, он и не представлял, что каюта может быть не пропахшей дегтем каморкой в носу лодки, где вместо кровати ютишься внутри клубка каната, а настоящей комнатой с дорогой отделкой и изысканной мебелью. Илифия сидела в кресле, положив подбородок на переплетенные руки, и задумчиво смотрела на него. Одну из ее рук украшало уже знакомое темно-красное кольцо с разорванным крестом. Теперь Лин вспомнил, где видел его. На этом же пальце, конечно. Бессловесным собеседником Илифии была ее помощница Анна, стоявшая за спинкой кресла. В свое последнее пребывание дома... нет, домом это место называть как-то не хотелось... в общем, в тот период, к которому относились упомянутые Илифией «шалости», Лин не особо осознавал происходящее вокруг, но кажется, у Анны и правда был отрезан язык — она обычно объяснялась жестами. Его матушка, всегда такая величественная и невозмутимая, сейчас была... впрочем, она даже сейчас была довольно невозмутимой. Но помимо этого — измотанной и сломленной. Ему случалось видеть такие лица у игроков в кости, поставивших на кон все и проигравшихся в одночасье. Умелых игроков — но все-таки не рассчитавших силы. В принципе, можно было не спрашивать, что произошло. Лин затруднялся оценить провал бунта перевертышей как нечто хорошее или нечто плохое. Мир вообще был сложнее разделения на хорошее и плохое, но это для него давно уже не было новостью. Ему просто было очень скверно от того, что он вообще позволил всему этому случиться. Наверное, то, что его матушка не погибла и ей каким-то образом удалось сбежать, было хорошо, вот только... Вот только она оказалась совсем не тем человеком, которым считал ее Лин. Почему она просто не поговорила с ним? Зачем... От обиды он даже не находил подходящих слов. Зачем — вот так?.. Он шевельнул губами, собираясь это и спросить... Нитки мучительно впились в губы. Он схватился за рот. Вернее — за шарф, который сшил ему Нарсе. Впрочем, Илифия поняла его отчаянный взгляд без слов. — Лин, ну где бы я нашла время поговорить? Среди сражения? Не смеши! Я не хотела тебе вредить, ты же знаешь. Я просто усыпила тебя, да и то — чтобы придать смелости своим товарищам. Они боялись Архонта. Мне пришлось это сделать. Лин продолжал молча смотреть на нее. Он понятия не имел, где осталась его грифельная доска для письма. «Ты лгала мне», — вот что он сказал бы, если бы мог. Почему Илифия не поговорила с ним еще давным-давно? Он ведь спрашивал ее... тогда, когда ему было тринадцать. Он верил ей тогда. Он был готов сделать что угодно. Да он бы тогда отдал жизнь ради нее. Анна, нетерпеливо глянув на него, что-то показала знаками. Лин понятия не имел, что она хочет сказать. У немых есть какой-то особый язык, да? Когда он изображал молчаливую красавицу из Инда на вечеринках в доме Юстина, он тоже делал всякие загадочные пассы руками, но конечно, на самом деле в них не было никакого смысла. Было что-то судьбоносное в том, что именно когда он сполна оценил важность коммуникации, он оказался категорически к ней неспособен. Он указал Анне на свой шарф в районе рта и как мог попытался донести эту мысль. На всякий случай он даже замычал. К сожалению, Анна поняла его совершенно неправильно: вся вспыхнула от гнева. И в глубине ее холодных северных глаз тоже что-то полыхнуло, и... Лин не особо понял, как это произошло, но он подлетел на полметра над кроватью и врезался лицом в обитую досками стену. И еще раз. И... «Ух ты, круто, Анна тоже перевертыш». Ладно, на самом деле он в эти секунды думал нечто гораздо менее пристойное. Безуспешно пытаясь закрыть лицо от ударов одной рукой, Лин шевельнул пальцами другой. Сжимающая его тело невидимая хватка разжалась, он упал назад на кровать. Анна схватилась за горло и захрипела. Он подождал несколько секунд, затем отпустил. Илифия смеялась, словно произошедшее было потасовкой двух детишек. — Хватит, ты сама погорячилась, — сказала она Анне, которая заходилась кашлем. — Но глянь-ка: когда есть правильный объект приложения гнева, он кое на что все-таки способен. Ну, да. Лин бы извинился, если бы мог говорить — да, он не додумался показать нитки на своем рту под шарфом, а его пантомима была довольно обидной, хотя он вовсе не хотел смеяться над увечьем Анны, — но это не повод колошматить его лицом о стену. Каким бы пацифистом он ни был, арья научили его защищать себя. И своих близких, если понадобится. (Близкие. Что, если они схватили Нарсе? Нет, быстро думал Лин, Нарсе не у них, иначе Илифия еще в начале своего бунта точно додумалась бы шантажировать Лина его смертью, как Красный император когда-то угрожал убить ее саму... Лин не смог бы сопротивляться. Ради Нарсе он убил бы всех, кого она приказала бы, — хоть после этого и оставалось бы только повеситься. Должно быть, Нарсе как-то ускользнул... Или погиб. Но этот вариант Лин пока отставил в сторону как... не то чтобы как малореальный... но, в общем, отставил). Во взгляде Илифии на Лина был интерес. И что-то вроде грусти. Может быть, она все-таки тоже сожалела, что не поговорила с ним честно еще давным-давно. Но у Лина после избиения как-то подугасло желание общаться. Утирая хлещущую из носа кровь, он просто смотрел на матушку мрачно. — Я вернусь позже, когда ты станешь более приветлив, — решила Илифия. Угроза?.. Но она тут же сказала, словно прочитав его мысли: — Ну что ты, дорогой мой, не стоит думать обо мне так скверно. Наоборот, я могу кое-что тебе предложить, кое-что, что тебя наверняка заинтересует. Естественно, при условии, что ты будешь вести себя благоразумно. С тобой будут вполне сносно обращаться во время плавания... Лин молчал. — Неужели ты даже не спросишь, куда мы плывем? — спросила Илифия вкрадчиво. Проклятье, ему было интересно. Даже очень. Но он лег на кровать и отвернулся к стене. — Надо же, я готова была поклясться, что этот мальчишка физически неспособен молчать дольше двух секунд, — пробормотала Илифия почти что с уважением. Лин не пошевелился, и так и не дождавшись реакции, матушка с Анной покинули каюту. Лин лежал и думал, что это очень красивая каюта. Думал, откуда у Илифии вообще нашлись деньги на такой корабль. И на все остальное... на весь этот заговор, например. Она никогда не жаловалась на нехватку денег, но Лин-то, годами сводивший приход с расходом, как никто другой знал, что выручка от пары борделей — это не бог весть что... ...Разве что она владела не одними только борделями... Это ведь было до боли очевидно, не так ли? Даже Юстин в их первом же разговоре о матушке Лина, ткнув пальцем в небо, попал в самую середку. «Ну надо же, целая сеть влияния... Это обычное дело для владельцев борделей?.. А ты бы в будущем стал трущобным воротилой? Магнатом подворотен?» Ну конечно — кто бы позволил «скромной хозяйке пары борделей» держать их открытыми в разгар черной язвы? Нет, Илифия была по-настоящему влиятельна. Возможно, она была одной из тех самых страшных главарей порта. Тех, на чью территорию никто не рисковал соваться, потому что их люди отрезали чужакам пальцы или втыкали кол между ног — и, как поговаривали, и не чужакам тоже, когда те нарушали портовой кодекс. Или она даже была легендарным заправилой всего преступного мира Великого города, которого обычно называли «теневой эпарх» и которого Лин до этого момента считал выдумкой. И, до кучи, Ксеноном, тем загадочным владельцем изысканно-бунтарских бань, тоже наверняка была Илифия. Ну, или Велизарий. Лин предпочел бы и дальше брести в темноте, чтобы кругом были одни загадки. А сейчас словно каждый уголок осветило солнце, такое ослепительно яркое, что... Что глаза жгло, и по щекам текли слезы. Ведь было время, когда он ни о чем большем и не мечтал, как бы раздобыть денег, вытащить Илифию из этой бордельной трясины, купить для них двоих дом — маленький, простой, тихий домик у моря... Хотел, повзрослев, получить работу нотария по уголовным делам. Хорошенький из тебя вышел сыщик, Лин. Тупой ты пень, слепошарый олух. Вот опять, как с Нарсе, все было у него перед самым носом, а он ничего не хотел видеть из-за какого-то слепого пятна. Это слепое пятно, он знал, называется «любовь». Часы тянулись за часами, одинаковые, как доски, обивающие каюту. Увы, в ней не нашлось никаких люков, спрятанных под ковриком в полу, или стеллажей, поворачивающихся как дверь при нажатии на тайный рычаг. Лин на всякий случай все обыскал. При всей изысканности этой каюты, в ней не было ничего лишнего. Если не считать самого Лина. Стеллажей тут вообще никаких не было, так что Лин умирал со скуки. Хотя в каюте самой Илифии наверняка нашлись бы и книги. Один раз пришел матрос с кормежкой — еда была вполне недурная, не какие-нибудь там сухари с вяленой рыбой. Но Лин со своим зашитым ртом все равно не мог порадоваться разнообразию стола, так что блюда так и остались нетронутыми. В основном Лин просто ходил по каюте от стены к стене. Как заключенный, ну да. Он им и был. Покинуть каюту он не мог — Илифия заперла дверь, и за дверью вдобавок торчала пара мужиков, может, перевертышей, может, и нет, но в любом случае это были здоровенные ублюдки, которые легко пересчитают Лину все кости. Он мог бы убить их и уйти. Вообще, кого-то убить можно всегда. Хоть весь экипаж уничтожить по щелчку пальцев. Дурное дело нехитрое. Вот только в открытом море Лин далеко не уплывет, кораблем в одиночку управлять не сможет, да и смысла горячиться уже не было. Если Нарсе сбежал, то сбежал, и даже если... даже если умер — то умер. ...Может, Нарсе унес Сребробокий? Хорошо бы. И это объяснило бы, почему Сребробокий не ищет Лина. Куда он делся? А что, если Сребробокий... Нет, он не может погибнуть. По крайней мере, пока сам Лин жив. Теперь он знал это. А может, эта пернатая тварюга вообще бессмертна, передается от Архонта к Архонту, как семейное уродство... В общем, время не поджимало, и можно было разобраться, что происходит. Итак, помощницей Велизария в подготовке восстания перевертышей была Илифия. Хотя, возможно, с ее точки зрения это Велизарий был ее орудием, а она — архитектором грандиозного плана. Именно она была загадочной проповедницей, которую Валерия несколько лет назад встретила в катакомбах... хотя вряд ли встреча была случайной, но изрешеченная лакунами память Валерии прятала подробности; всей правды никто уже никогда не узнает. Илифия так хотела обратить наследницу престола на свою сторону, что всячески изображала симпатию и даже обучила ее каким-то зачаткам магии. Но вряд ли она ожидала, что девушка станет выступать в защиту перевертышей открыто, прося отца пощадить кого-то из них. Пришлось стереть ей память ради безопасности организации и уйти в тень... Впрочем, может быть, Валерия сама стала сторониться подруги и учительницы, почувствовав неладное. Черная язва была творением Илифии и ее людей. В первую очередь они создали ее, чтобы избавиться от Красного императора. Но факт, что она распространилась и на остальную страну, ничуть их не смущал. Они пытались помешать Нарсе создать лекарство, но Лин не дал им это сделать. Когда заговорщикам показалось, что город достаточно ослабел, они все-таки решились на восстание. Но Илифия переоценила свои силы. Куда она теперь везет Лина? На что она вообще надеется, если, похоже, потеряла все, за что боролась? Может, даже поговорить будет еще не поздно... Илифия хочет что-то предложить ему — это значит, поторговаться. Это язык, знакомый им обоим. Но если Лин заранее разберется, что происходит, у него будет преимущество, и он, по крайней мере, не купит кота в мешке. Для начала, ему было интересно, зачем вообще Илифии держать его в каюте взаперти, под стражей. Они уже не в Великом Городе, посреди водной пустыни некому использовать Архонта как оружие против нее и ее людей. Да и людей, похоже, почти не осталось... А это значит — она просто не хочет, чтобы он свободно бродил по кораблю... Не хочет, чтобы он что-то увидел? Что?.. Вечером матрос снова принес еду, явно рассердился, увидев, что Лин даже не тронул предыдущую порцию. — Парень, ты голодовку, что ли, объявил? В следующий раз, когда тебе принесут утиную печень в вине, лучше уж сразу отдай ее мне, а не жди, пока она превратится в несъедобный кусок говна. Он позвал Илифию. Лин, лежа лицом к стене, слушал, как матрос объясняет его матушке проблему. — Голод не тетка, завтра все съест как миленький, — заметила Илифия без особого сочувствия. Вообще, у Лина не было какого-то плана, он молчал и отказывался от еды просто потому что не был способен на обратное. Но кто знает, вдруг получится извлечь из этой глупейшей ситуации какую-то пользу? На следующий день повторилось все то же самое. Наутро после этого Лин, вместо того чтобы оставить еду нетронутой, взял часть этой еды и художественно смешал на полу. Результат напоминал блевотину, но именно к этому Лин и стремился. Он сопроводил это творение соответствующими звуками. В прошлом он много практиковался, и без ложной скромности сказал бы, что чрезвычайно в этом хорош. В тревоге зашедшие проверить, в чем дело, охранники увидели, что узник по-прежнему ни в какую не желает с ними разговаривать, зато его тошнит, и он мучительно хватается за живот. Тут важно было не перестараться. Есть разница между человеком, которому дурновато, и тем, кто вот-вот отъедет на тот свет и которого насильно отправляют в лазарет. Лужу на полу вытерли, матрос принес новую порцию еды, а заодно с ней — всякие травы и корешки. — Вот это, вроде, от пуза, это должно от рвоты помочь, а это в целом боль снимает... Слышь, ну не ломайся, поешь нормально, а то совсем худо станет. Илифия мне голову оторвет. Травы! Это было даже лучше того, на что рассчитывал Лин. Наверняка он знал бы о травах больше, если бы чаще разговаривал с Нарсе (и не только о том, какой тот красивый и как бы Лин хотел его трахнуть). Когда растения использовались в магических формулах, было важнее, что каждое из них знаменует собой в философском смысле и с каким цветом, какими камнями, богами, светилами соотносится, чем какие эффекты они реально оказывают на человеческое тело. Но всё-таки какой-то базовый минимум он знал: пара трав, принесенных матросом, что были болеутоляющим, работали и как снотворное. Он немного приберег на будущее. В следующий раз, когда ему принесли ужин, Лин вмешал туда травы и просунул тарелку назад под дверь с запиской «Спасибо за лекарства». Еда была еще теплой, и как он и надеялся, из-за двери раздалось чавканье. Вскоре послышался и храп. Тихо отпереть дверь импровизированной отмычкой, сделанной из согнутой двузубой вилки, оказалось очень простым делом. Теперь на тупейшие вопросы вида «Где ты научился этому, в борделе?» Лин мог отвечать, что его приемная мать, вообще-то, глава преступной организации, не хрен собачий, вот и у него набор навыков соответствующий. Не то чтобы тут особо было чем гордиться, конечно. Перед уходом он свернул парочку одеял по форме человека, лежащего в кровати спиной к двери. Он не собирался творить глупости типа побега. Пока что он был намерен просто сделать ознакомительную вылазку и вернуться. Ночью жизнь на корабле не замирает полностью, но стихает. Часть экипажа занималась своей обычной работой, но Лину удалось незамеченным прокрасться к следующей по коридору двери. За ней (он заглянул в замочную скважину) была красивая каюта, примерно такая же, как его. В ней горел свет, он увидел письменный стол — наверняка это была каюта самой Илифии. Но сейчас она пустовала, и Лин увидел в каюте еще одну дверь. Было рискованно соваться в матушкину каюту, но комната, что находится прямо рядом с ней, тоже должна быть чем-то важным. Дверь сама приглашающие подалась под его весом. А, ладно... Лин быстро пересек каюту и приник к замочной скважине второй двери. Внутри было темно, через скважину он мало что разглядел, но вроде бы внутри были стеллажи, а не матросские койки. Вот, он знал, что где-то на этом корабле найдутся и книги! Эта дверь тоже оказалась не заперта, и Лин скользнул внутрь. В лучах света из соседней каюты Лин кроме стеллажей различил котелки, перегонный куб, вытяжной шкаф, стол для работы со всякими приборами. Книги и свитки тут действительно были, но в основном полки были заставлены ретортами. Это была магическая лаборатория, удивительно компактная, сделанная специально для путешествий на корабле (стало быть, Илифия не просто держала этот корабль как средство отступления, а уже куда-то плавала, и, возможно, не раз... Интересно, куда?..) В остальном это была примерно такая же лаборатория, как у князя Ардашира или у самого Лина. Ну, конечно, она занимается и такой, искусственной магией, а не только прибегает к врожденному фарну стирания памяти... Велизарий тоже этим увлекался, и был, если верить Ардаширу, по меньшей мере выдающимся, если не гениальным магом, а они с Илифией работали рука об руку. К тому же это ведь именно Илифия научила Лина почти всему, что он знал. И не только тому, что касается магии. (Почему-то при этой мысли снова стало очень больно). На столе лежали какие-то тетради. Он взял одну из них, поднес к косым лучам света из щели в приоткрытой двери. Кто знает, попадет ли он когда-нибудь снова в собственную лабораторию, выживет ли вообще, — но даже если ему осталось жить всего пару дней, это шанс узнать что-то новое, полезное, интересное... Он был и всегда будет жаден до знаний — и таким он тоже стал благодаря Илифии. В записях Илифии он был готов увидеть обычную дребедень о том, как травы, камни, жидкости теряют свои свойства и превращаются в нечто иное, — иными словами, творится магия. Но тетрадь раскрылась на страницах, где было совсем не это. Девочка, эллинка, 12 лет, рост средний, телосложение крепкое, умственные способности чуть выше средних Заметные огрехи в мышлении начались после 5-го изъятия (воспоминание длиной 3 месяца, обстоятельства разлуки с родителями, классифицирую как важное) 6-е изъятие (средней важности — смерть любимой собаки): помимо стертых воспоминаний, не смогла вспомнить также текущие число, месяц и год, название города и страны 7-е изъятие (первая в жизни работа — продажа овощей на рынке, классифицирую как не особенно важное): не может ответить на вопросы про имя и свою дату рождения 8-е (воспоминание о друге — вероятно, важное): впала в клиническое безумие Вскрытие показало повреждения в тканях мозга, рисунок повреждений как у подопытного №67 Юноша, ромей, 18 лет, рост средний, телосложение среднее, умственные способности намного выше средних Огрехи в мышлении начались после 9-го изъятия (изнасилование старшим по званию легионером, классифицирую как воспоминание средней важности); больше изъятий не было, однако мыслительные способности продолжают стремительно деградировать без очевидных причин. Вскрытие не показало повреждений в тканях мозга (Велизарий как раз недавно просил найти для Магистерия девушку или юношу около 16 лет — м.б. подойдет? Мальчик все равно уже полный идиот, а так от него хоть какая-нибудь будет польза) Мужчина, сугдиец, 45 лет, рост высокий, телосложение худощавое, умственные способности средние После 7-го изъятия (2 года, работа невольником-писарем, классифицирую как воспоминание средней важности) начались проявления раздвоения личности. Впал в фантазии о своем «брате-близнеце», который ведет полностью отличную от подопытного жизнь. 8-е изъятие (смерть жены, классифицирую как важное): потеря связи с реальностью, начал полностью ассоциировать себя с «братом-близнецом». Вскрытие показало повреждения в тканях мозга, рисунок повреждений напоминает подопытного №49, но прожилки более густые. Дойдя до подопытного, покончившего с собой, Лин перестал читать. Вернул записи на стол и на деревянных ногах покинул лабораторию и каюту. Прислонился лбом к стене в темном корабельном коридоре. Илифия изучала влияние своих способностей забирать воспоминания на психику и физические ткани мозга, и документировала свои опыты годами. Выходит, его приемная мать была не только главой преступной организации и наверняка обитала среди всякой бытовой, банальной жути, но и проводила совершенно бесчеловечные эксперименты на таких же, как она сама, перевертышах... Что ж... Он не знал, что чувствует по этому поводу. Как уже говорилось, Лин обычно предпочитал думать, а не чувствовать. Даже если мысли просто бегали и бегали по кругу, наталкиваясь друг на друга и не приводя ни к каким полезным выводам, думать хотя бы было не так больно. Сейчас он думал вот о чем: Нарсе всегда твердил, не бывает однозначно дурных даров, — мог бы послужить добру вот такой фарн? Ну, например, если с человеком случилось что-то настолько ужасное, что вылечить его разум можно только удалив эти воспоминания... Самому Лину казалось, лучше уж помнить все, даже если очень страшное, — но бывает ведь, душа не справляется и не хочет жить. Илифия могла бы быть лекарем — да, суровым лекарем, хирургом, отсекающим необратимо искалеченное, но все же лекарем, а не палачом... Что смертоноснее ненависти? Равнодушие. А еще он думал о том, что вряд ли Илифия поставила охрану возле его двери только ради того, чтобы он не нашел ее лабораторию. Еще думал, где же она сейчас: почему не в своей каюте, не спит. И... Тут в тишине корабля раздался крик, приглушенный, но отчетливый. Лин слышал его уже не в первый раз. Некоторое время назад он обнаружил, что звуки вообще удивительно хорошо разносятся по кораблю. Когда ни на что не отвлекаешься, слышно даже разговоры, хоть слов и не различить, даже стук кастрюль с кухни, или как там она называется на корабле. Или ритмичный скрип коек и стоны матросов, нашедших себе пару свободных минут и укромный уголок. Сейчас до него доносились стоны и крики явно иной природы. Хотелось нервно пошутить, не взяла ли с собой Илифия в плавание кого-то из клиентов, кто любил порку, затычки в заднице и всякие такие штуки. Но Лин вынужденно разбирался в сортах криков и стонов довольно неплохо, и эти точно не имели отношения к удовольствию, даже деланному. Он знал тонкую грань между криком «придется оплатить услуги врача» и криком «пора вызывать городскую стражу». Он бы сказал, то, что он слышал сейчас, относилось к последним. Здравый смысл настойчиво советовал вернуться в свою каюту и забыться сном. Но что-то бесконечно далекое от праздного любопытства заставило его тихо направиться в ту сторону, откуда доносились звуки. В конце концов, вряд ли там его ждало что-то страшнее тех записей, что он только что прочитал. Крики наконец стихли, но Лин запомнил, они доносились из трюма. Прежде чем идти туда, он замешкался, разыскивая на палубе масляную лампу — он не хотел сломать себе ноги на темной лестнице или что-то в этом роде, — и хорошо: в этот самый момент мимо прошли Илифия и Анна. — Вернемся через часик, вдруг он станет более разговорчив, — сказала его приемная мать и рассмеялась спокойным красивым смехом, похожим на журчание реки. В дрожащем рыжеватом свете лампы лестница вниз оказалась довольно короткой. Коридор заканчивался ничем не примечательной дверью. Лину почему-то не хотелось ее открывать. В глубине души он даже понадеялся: вот бы она оказалась заперта. Но она была не заперта. Повисла тишина. Потом раздался хриплый шепот: — Лин? Последний месяц или около того Лин не вспоминал о таких вещах, как пища и ее переваривание — но сейчас вспомнил. Его желудок сжался, и если бы в нем сейчас была хоть капля содержимого, она бы выплеснулась на пол. Тело, стоящее на коленях посреди крошечной темной комнаты, привязанное веревками к двум крючьям в стенах, не могло быть князем Ардаширом, просто не могло. У Лина даже не возникло обычных панических мыслей вроде «Он никому не позволил бы... Никто не посмел бы...». Это вообще не могло быть человеком. То, что видел перед собой Лин, было настолько неправильным, что мозг на несколько мгновений забуксовал. Что это? Ведь человеческое тело... выглядит... не так. Как это сделано? Ребра. Что-то было неправильно с ребрами, вот. Они не должны выгибаться наружу из спины. И... какие-то внутренние органы. Лин мало об этом знал. Но им точно положено находиться внутри, а не снаружи тела. Какие-то красные штуки, растянутые на выломанных ребрах, подобно крыльям. Легкие? Свет лампы в руках Лина окружал безжизненно висящую кудрявую голову золотым ореолом. Лин почти не видел залитого кровью лица, но не сомневался, что оно даже сейчас прекрасно. Князь Ардашир. Человек, которому Лин желал всех тех мук, которые испытал из-за него. Он должен был убить его, но наверное, конечности просто отказались подчиняться его запутавшемуся мозгу, потому что вместо этого Лин почему-то упал на колени и... и, наверное, прижался бы лбом к этому телу, если бы не страшился, что даже легчайшее прикосновение умножит страдания и ускорит конец. После такого ведь не живут. В этот миг он бы обменял свой дар Архонта на целительский фарн Нарсе. Но как раз этого он сделать не мог. В мире так много людей, которые могут — и хотят — его разрушить, и так мало тех, что готовы его лечить. Но это все потому, что Лин... Он хотел убить этого человека сам, ясно? Перегрызть горло, вырвать сердце и всё такое. Сам! Никто не имел права трогать его будущую жертву, кроме него самого. Вот и всё. Лин не мог позволить ему умереть быстро. Он должен помучиться. Ардашир был неподвижен, но всё-таки не мертв. Через какое-то время его затрясло. Его тело было горячим, как печка, он что-то сказал, очень тихо. — Простите... На самом деле я даже не имел права этого вам говорить... — разобрал Лин. — Вы прошли испытание, вы... арья по праву... Эраншахр всегда будет вашим домом... Что?.. Наверное, он бредит. Лин закрыл глаза, борясь с остатками тошноты, и заставил себя прикоснуться к предплечью пленника в том месте, где не было крови. Старательно, чтобы Ардашир мог разобрать, вывел пальцем буквы: Повреждения смертельные? В аккуратных прикосновениях к телу умирающего (?) врага (?) было нечто тошнотворное, завораживающее, эротичное. — Нет, — прошептал Ардашир. Спустя пару мгновений не столь уверенно добавил: — Наверное. По ее замыслу, я должен прожить достаточно долго, чтобы ответить на ее вопросы. Только сейчас Лин заметил на его запястьях, привязанных веревками к двум разным сторонам тесной темницы, цепочку знаков, обвивающих руки, словно браслеты. Нарсе рассказывал про Велизария и его магическую защиту. У Велизария татуировки были черными; у Ардашира — темно-золотыми. Но если они должны защищать, почему тогда... — Она действительно очень умна, ваша матушка. — Ардашир издал звук, больше похожий на скрежет, чем на смешок. — После смерти Велизария она узнала, что эта магия уберегает от оружия и от двойника, но не от фарна... Тому, кто создавал ее, не могло прийти в голову, что кто-то может захотеть навредить своему собрату-перевертышу. Ну да, конечно: Анна умела заставлять двигаться предметы взглядом — значит, могла и сдирать кожу, выкручивать или рвать жилы, ломать кости или... Лин даже не представлял, сколько всего можно сделать с телом, зато Анна — представляла. И тогда защита, что должна была делать хозяина неуязвимым и бессмертным, превращалась в орудие пытки, не давая даже впасть в милосердное забытье. — Я же говорил: нужна жертва... — добавил Ардашир. — Магия просто так устроена. И если кто-то должен быть жертвой, пусть ей буду я, я это переживу... надеюсь. Это единственный способ достать то, что я хочу, и одновременно связать нити судьбы как нужно. «Вы сознательно это сделали?» — вывел Лин дрогнувшей рукой. — Татуировки? Да. Мне нужно было временно стать неуязвимым для одного дела. «Позволили себя поймать». Ардашир какое-то время молчал, потом ответил: — Я... не думал, что будет так... плохо, — признался он. Слишком идеальный, чтобы храбриться и врать. «И что теперь?» Он был готов, что Ардашир начнет говорить что-то банальное, но благоразумное, вроде: «Я не прошу вас любить меня, Лин, все, что я хочу, это выбраться отсюда. И если это означает, что нам с вами придется работать вместе, то давайте это и делать...» Хрена с два. — Теперь вы меня спасете, — вот что Ардашир сказал на самом деле. Кто бы подумал, что будучи растянутым, как белье на веревках, можно выглядеть так самоуверенно? Лин хотел бы научиться выводить буквы на чужой коже грубо и зло. Или хотя бы холодно и презрительно. Пока что выходило скорее дрожаще и извращенно волнующе. «Что вам нужно?» — У вашей матушки есть... шлем. Или шапка. Что-то вроде. Я не видел эту вещь своими глазами. Ее вообще сложно увидеть, или найти, или запомнить... Она мне нужна. Вернее, мне нужны знаки, которые на ней начертаны. И еще нужно специальное место, где можно соединить три набора символов. Но там мы в любом случае окажемся рано или поздно, потому что ваша матушка тоже туда направляется. Хотелось бы быть живым в тот момент, когда мы туда попадем. «Значит, вы считаете, я побегу исполнять ваши пожелания, как по свистку». — Я мало что знаю о том, что случится. Этот вариант событий был... внезапным озарением. Я даже не успел никого предупредить. — Ардашир помолчал. — Но я хочу попросить вас... Нарсе... Он не должен увидеть это, вы понимаете? Лин видел, что стало с Нарсе, когда кто-то посмел тронуть Юстина. Что он сделает теперь? Это будет не просто кровавая баня. Он сотрет с лица земли все, что можно будет стереть. Или все-таки нет? Он разозлился. «Вы совсем не верите в Нарсе, да? Что он найдет вас... нас... Что спасет. Вместо того чтобы положиться на того, кого любите, вы готовы вверить спасение тому, кто вас ненавидит. Твердите Нарсе, что он здоров и все чудесно, а на самом деле все еще считаете его ребенком, у которого течет крыша, который совершенно не умеет держать себя в руках». На этот раз Ардашир молчал дольше, и Лин даже испугался, что тот не уследил за этой слишком длинной и явно чересчур эмоциональной тирадой, начерченной на его теле. Но наконец он сказал: — Это и правда, и нет, в равной степени. После определенной ступени погружения в магию мир начинает состоять из парадоксов. Возможно, вы уже заметили это. Все истинно, и ничто не истинно. Это опасное открытие, которое запросто может сбить с пути по принципу «если и то и другое правда, и то и другое ложь, то как делать выбор — и главное, зачем». Но сейчас речь не о Нарсе, речь о вас, Лин. Еще чего не хватало — читать Лину околомагические лекции... в такой момент! Он окончательно вышел из себя. Просто вскочил, развернулся и выбежал из этой ужасной комнаты. Руки дрожали, зубы стучали; он-то думал, в Арьяне все его неврозы успешно излечились навсегда. Не тут-то было. Он не помнил, как добрался до своей каюты. Охранники все еще спали. Лин так долго ворочался на мягкой кровати, как будто она была из камня. Кажется, он окончательно запутался. На следующий день он повторил свой трюк с едой и снова добрался до матушкиной лаборатории. К записям об опытах над людьми он на этот раз не прикоснулся, как будто прикосновение к этим тетрадям физически обжигало. Нет, он подробно изучил содержимое стола и шкафчиков и делал то, что было хорошо ему знакомо: прогревал, дистиллировал и кристаллизовал, чертил диаграммы и звездные карты, разливал жидкости по колбам. Лин, конечно, знал, что сильно рискует, находясь здесь, — и все же то, что он намеревался сделать, было нужно ему, очень нужно... Закончив, он спрятал то, что у него получилось, на шее, где уже висела на цепочке склянка с душой Юстина. Войдя во вкус, Лин начал приготовления к варке следующего зелья: зачем рисковать, шныряя между палубами самостоятельно, если можно следить за происходящим через животных — на корабле наверняка было полно крыс? Но только он начал расставлять на столе ингредиенты, как в каюте его матери раздались шаги и голоса. Он затаил дыхание, надеясь, что его присутствие не заметят: свет в лаборатории он, к счастью, не зажигал. — Подметем, пока ее нет, — донесся из каюты мальчишеский голос. — А то опять будет ругаться, что мы мешаем ей сосредоточиться на работе. Слава богу, это были просто два уборщика. В щель приоткрытой двери Лин напряженно следил, как они метут каюту Илифии, протирают тряпками мебель. Один из мальчишек, зацепившись за что-то ногой, шмякнулся на пол. — Ну ты и медведь неуклюжий, — прокомментировал второй. — Спотыкаться на ровном месте — даже для тебя чересчур. — Разве я споткнулся? — непонимающе нахмурился первый. — Э-э... Да нет. Сам не знаю, почему я это сказал, — откликнулся второй. Они продолжили уборку и через несколько минут покинули каюту. Если бы князь Ардашир не сказал Лину про вещь, которую «сложно увидеть, или найти, или запомнить», этот диалог просто оставил бы Лина в недоумении. Но теперь он, кажется, понял. В комнате находилась какая-то вещь, недоступная для восприятия. Даже буквально налетев на нее, ты не мог это осознать. Лин сделал несколько шагов по каюте, не сводя взгляда с угла, где упал уборщик. По дороге подхватил со стола стилус и вощеную дощечку. Вытянул руку, нащупывая то, что было в углу, словно охотник, накрывающий сачком невидимую бабочку. Пальцы скользнули по столешнице металлического столика, затем по короткой жесткой шерсти, потом — по чему-то костяному, вроде рога... Точно, он уже видел эту маску быка на Илифии... На ком видел? Он уже видел что?.. Его рука держалась за один из рогов маски в виде реалистично сделанной бычьей морды. И в то же самое время под рукой не было ничего. Мозг сбоил. У него отчаянно заболела голова. Перед глазами все плыло. Но Лин уже усвоил, как работает слепое пятно: ты считаешь, что все в порядке, а потом раз — и все совсем не то, чем кажется. И как бы ни хотелось вернуться к убаюкивающей слепоте, увиденное уже не развидеть. Он зажмурился, упрямо продолжая держаться за рог. Потом открыл глаза. Маска все еще выглядела немного зыбкой, но в принципе вела себя прилично, не проказничала больше с его разумом. Он заглянул внутрь. Может, это была и не театральная маска вовсе, а настоящая голова, что-то вроде чучела. Внутри на коже действительно были выбиты какие-то символы. Лин переписал их на дощечку и вернулся в лабораторию. Когда он торопливо растирал в ступке корешки, дверь скрипнула. — Тебе стоит быть аккуратнее, мой дорогой. Ты кладешь вещи не на те места, откуда их взял. Тебе давно стоило уяснить, я не люблю беспорядок. Лицо Лина вспыхнуло. Илифия бесшумно подошла, заглянула к нему через плечо. — И что же это такое? — спросила она с непритворным интересом. — Старое доброе зелье слежения? Какой же ты умница — все уже умеешь!.. А еще должна отметить, что ты выглядишь очень бодро для человека, который ничего не ел уже пять дней... Она отвела в сторону его шарф, увидела зашитый рот. Вздернула одну бровь. — Никогда не видела ничего похожего. Очень увлекательно! Расскажешь, как это получилось? Лин беспомощно развел руками. Он мог бы написать ответ на вощеной дощечке, что лежала у него за пазухой, но обнаружить ее вместе с нацарапанными там символами он хотел меньше всего. Хотя, может, он зря ее прятал: казалось, Илифия и так в курсе всех его действий. Она прислонилась к стене, скрестив руки на груди. — Послушай. Я знаю, тебе хватило глупости засунуть свой член в мальчишку из страны арья... Раздосадованный Лин уставился в пол, зная, что покраснеть еще сильнее просто невозможно. К сожалению, Илифия знала его очень хорошо. — Ах, вот оно что, ты так этого и не сделал. Какая жалость. Бедный, бедный мой Лин! Тебе сейчас кажется, твоя страсть — это какое-то божественное откровение? Могу сказать, она пройдёт довольно быстро. Ох уж этот юношеский максимализм, изящный, как носорог. По первости всегда кажется, дичь водится только в одном лесу... Но это же замечательно, что ты так влюблен: это не только крайне потешно, но и очень на руку мне. А ты в курсе, что твоя зазноба — любовник их правителя? Лин молчал. — Значит, в курсе. Раньше мы боялись трогать его, чтобы не ввязаться в серьезный конфликт с арья. Но теперь все равно... Учитывая твой любознательный ум, ты наверняка уже обнаружил моего пленника. Он с тобой говорил? Наверняка да. И я догадываюсь, о чем он просил... Кстати, если тебе, с твоей всепрощающей добротой, обычной ревности все еще недостаточно, чтобы его возненавидеть, я просто напомню, что этот человек крутил тобой, как марионеткой, надетой на палец. Он самым циничным и бесстыдным образом подложил под тебя своего мальчика, и какими бы благородными фантазиями он ни задурил тебе голову, на самом деле ты нужен ему для того же, для чего и всем остальным — как оружие. Уж не сомневайся. Она окинула взглядом лабораторный стол с неоконченными приготовлениями Лина. — Тебе по душе магия, да? Лин кивнул. — Ну, конечно... — Если бы речь шла о ком-то другом, Лин назвал бы эту улыбку растроганной. — Ты всегда был умным. Я верила, что из тебя вырастет моя копия — так и получилось... Мне кое-что от тебя нужно, и ты, разумеется, это уже понял. Может, поговорим?.. Я отвечу на все твои вопросы... Но не сейчас, нет. При нынешнем ветре, — она задумчиво сощурилась, — мы должны доплыть послезавтра. К сожалению, я не могу позволить тебе закончить это зелье, и вынуждена попросить тебя пока что вернуться в свою каюту. И впредь избегать подобных проделок... — Лин негодующе фыркнул. — Куда же мы все-таки плывем, спросишь ты? На Крит. Там все началось, там и закончится. На следующий день, когда Лин наблюдал в иллюминатор за действиями команды, ему показалось, что матросы выполняют работу более споро и весело, чем раньше. Должно быть, плавание действительно подходило к концу. А через два дня — Илифия не обманула — корабль пристал к берегу. Но Лина из каюты не выпустили, и матушка пока не торопилась удостоить его визитом. Лин все так же сидел под замком, и по-прежнему дважды в день приходил с кормежкой матрос (правда, уже другой). Вместо бесконечной глади моря за иллюминатором теперь виднелся другой пейзаж, но тоже не блещущий разнообразием: скалистая серповидная бухта из белого известняка, источенная выступами и пещерами, кипарисовый лес и горы вдали. Лин, в принципе, верил, что Илифия рано или поздно ответит на его вопросы. Он даже допускал, что ответы будут подробными и честными. Когда предлагают поговорить позже, обычно рассчитывают, что у тебя появится какой-то козырь, которого на нынешний момент нет. Вот, скажем, Ардашир: тот тоже предлагал Лину поговорить позже. Чтобы Лин успел пройти испытания взросления, а на самом деле — чтобы успел привязаться к Нарсе как следует, да и к остальным тоже. Чтобы почувствовал себя в Эраншахре своим, чтобы можно было даже не просить его помочь с войной против Халифата или против кого-то еще — это и так подразумевалось само собой... Да, конечно, Илифия была права, Ардашир хотел заполучить Лина — Лин в этом никогда и не сомневался... Они даже были похожи, Ардашир и Илифия, не так ли? Оба верили в науку и разум, так сильно, что вместо рациональности частенько соскальзывали в холодную расчетливость. Оба были готовы ради победы обманывать, манипулировать, да и убивать тоже. Неудивительно, что оба помешались на одной и той же древней магии: Ардаширу был нужен шлем быка, Илифии — что-то другое, но Лин уже не сомневался, в конечном итоге они не смогли поделить одно и то же, чем бы ни было это «что-то». И всё-таки они не были одинаковыми. Ардашир явно был человеком с треснутой душой. Они с Нарсе всегда словно имели дело с совершенно разными его половинами, не так ли? То, что Нарсе наверняка считал природным теплом, светом и сплошным обаянием, Лину представлялось расчетливой продуманностью каждого слова и действия, граничащей с театральностью. Там, где Нарсе казалось, что их удостаивают особого доверия и позволяют помочь, Лин видел осознанное и циничное использование других людей. Но на самом деле все это было правдой в равной степени, и то, и другое. Наверное, это был один из тех парадоксов, о которых говорил Ардашир. Впрочем, сейчас Лину это не казалось таким уж парадоксом — скорее, картина перед его глазами стала объемной и настоящей. Лин наконец разглядел в Ардашире то, чего не хотел замечать раньше: не всемогущего и взбалмошного деспота, а человека, вся жизнь которого была трудом и служением тем, кого он любил; человека, который очень устал, но которого даже самое пекло войны не превратило в людоеда. Ардашир осознавал все свои противоречия, тяготился своими грехами, хоть и не показывал этого; искренне старался, взвесив все варианты и выбирая благо своей страны, а не чужой, поступать как можно лучше и милосерднее ко всем; если не видел шанса для милосердия — просто делал что должен, не ожесточившись, не очерствев; никогда не позволял трудному выбору стать легким. Лин не забыл их спор, допустимо ли платить чужими жизнями за светлое будущее. Каждое слово врезалось в его мозг навсегда. Если бы Ардашир был сказочным героем, он, конечно, умудрился бы мгновенно остановить войну, не допустить распространение болезни, предотвратить бунт перевертышей, решить все одним только разумом и дипломатией и не дать погибнуть ни одному человеку: не пожертвовать ни одной фигурой, не убить ни одного врага. Но он не был сказочным героем. Несомненно, Ардашир когда-то так же твердо верил в полный отказ от насилия, как Лин, или даже тверже. И иногда у него действительно получалось победить всех чудовищ и чтобы никто при этом не умер. Иногда, но не всегда. Сейчас, не найдя способа сделать так, чтобы не пришлось платить ничьей жизнью, он выбрал заплатить собой. Он увидел Ардашира яснее, чем когда-либо, — и этот человек все еще был гребаным совершенством. Лин понимал, что ему никогда таким не стать. И ненавидел его за это. *** Среди мощных, вековых оливковых деревьев и высоких платанов лежали развалины громадных построек, принадлежащих невообразимой древности. Необъяснимо утонченная, ни на что не похожая культура расцвела на Крите еще когда никакой Эллады не было и в помине. Как Бизант сейчас искал крупицы мудрости и красоты в воспоминаниях о величии Рома, а Ром — в золотых веках Эллады, так эллины в свое время восхищались Критом: все, что у них было хорошего, они взяли оттуда. Значит ли это, что и Бизант потомки когда-нибудь будут вспоминать как оплот утраченной культуры? А вдруг через пару веков водопровод, умение читать и факт, что Земля круглая, начнут казаться фантастической выдумкой? Да нет, чушь. Это в какую же толщу темных беспамятных времен надо будет кануть миру! Они с Илифией сидели на плитах одной из довольно хорошо сохранившихся построек, в кольце растрескавшихся колонн. Лин был готов поклясться, что его приемная мать думает ровно о том же, о чем и он. Закат окрашивал укрытые высокими травами обломки здания нежным золотом. Пахло сосной и полынью. Илифия указала на видневшуюся среди плюща фреску с раковинами, водорослями и животными морского дна, изображенными с потрясающей любовью и вниманием к деталям: — Вот чего я хотела, Лин! Этой красоты! Скажи, почему мир век от века становится все безобразнее? Если вся история человечества — это бесконечное падение вниз, такое человечество не заслуживает существовать. На Илифии снова был ее шлем. Теперь он не нарушал законов физики, это была просто маска быка, Лин видел ее четко и ясно. Может, шлем было трудно обнаружить только когда намеренно ищешь его или его обладателя, или же его невидимость подчинялась желанию Илифии. Он возразил ей, нацарапав на вощеной дощечке: «Это неправда, матушка. Были и падения, и взлеты, и будут еще... Не было никогда той идеальной Эллады, что ты так любишь. Была реальная страна, где, конечно, можно найти много прекрасного, но и много дурного тоже; кому знать об этом, как не тебе. И даже Крит наверняка не был идеальным. Да и смысл гадать, чем были те страны и чем не были: они давно мертвы». Знаки, что были на дощечке до этого, Лин давно затер тупым концом стилуса — но перед тем запомнил наизусть. — Ах, дорогой мой... Не суди меня слишком строго. Прошлое всегда имело надо мной особую власть. — Илифия смотрела на освещенные вечерним солнцем руины, лица под маской Лин не видел, но в голосе ее звучала неподдельная любовь. — Все уходящее, увядающее пленяет меня: грусть вечера, ароматы гниения в осеннем лесу, пожелтевшие страницы старых книг... Разве есть что-то прекраснее этого волшебного золотистого сумрака ушедших времен? Может, ты прав, и это влюбленность в то, чего нет. Но она утешает меня — а будущее лишь страшит. «Прошлое не может быть лучше будущего, — написал Лин. — Каким бы прекрасным оно ни было, оно осталось в прошлом. А вот будущее пока что в наших руках». — Нет, Лин, не рассказывай мне про будущее: ничего хорошего нас там не ждет. Истинная красота лишь в старом, но не стареющем — в вечном... Ты говоришь, Крит и моя Эллада мертвы? Нет, они бессмертны. Они здесь, в наших сердцах. Они — это царство людей, подобных богам; надежда на то, что человек может стать кем-то больше себя... «Они станут, — но тут у Лина не было особой уверенности. — Когда-нибудь люди построят себе крылья и уже не упадут, будут лететь только вверх и вверх». — Ты сам-то веришь в это? — усмехнулась Илифия. Лин не ответил. Они еще какое-то время посидели среди развалин, глядя, как золото заката густеет и превращается в тысячелетний янтарь. — Смеркается, — Илифия поднялась. — Идем назад на корабль. По дороге, если хочешь, можешь задать свои вопросы. Они спустились с удивительно умело притесанных друг к другу каменных ступеней древнего дворца. Море было совсем близко. «Эти города-дворцы настежь открыты морю и врагам, у них нет никаких укреплений — словно жители в самом деле были равны могуществом богам и никого не боялись», — вспомнились Лину слова из письма Ардашира. Теперь он видел это своими глазами. Кем же они были, эти мудрецы прошлого, благодаря которым эллины стали подлинными эллинами вместо бродящих по лесам дикарей, а арья стали арья? Оба брели в задумчивом молчании. Что Лин собирался сказать Илифии, о чем спросить? Он очень хорошо знал Илифию, как и она — его. «Ты всегда хотела использовать меня»? Он в точности представлял, что она ответит: не используют только тех, с кого и взять-то нечего. Даже самые лучшие примеры человеческих отношений — дружба, любовь — это использование друг друга, приятное для обоих, дающее обоим возможности для роста и развития. Да, она намеревалась использовать его — и в то же время он действительно был ей сыном... Иначе она не потратила бы на него столько времени и сил. Можно было обойтись с Лином так же немудрено, как с ее солдатами-перевертышами: Лин видел — она находила каких-то убогих, чувствующих себя несправедливо обиженными парнишек вроде того Исаака и задуривала им голову, что из них не выйдет толка, что они должны нести возмездие, что только вместе они сила, — все, что угодно, лишь бы они не думали своей головой... Но вместо этого она дала Лину так много... Он написал: «Это ведь была не случайность, что ты взяла меня к себе? Ты в самого начала знала, кто я?» — Конечно. Мои люди сообщили мне о трагедии в рыбацком районе — хоть там подобное происходит пять раз на дню, но когда в лачуге горького пьяницы живет семилетний ребенок, обычно это он погибает, а не наоборот. Если бы даже ты не носил на лбу этот знак, трудно было не понять, кто этот мальчик, убивший своего отца в безнадежной попытке спасти мать. «Почему ты не поговорила со мной честно гораздо раньше? Например, тогда, в термах Ксенона...» — Я хотела; но в то время ты был совсем мягкотелым. Нужно было, по крайней мере, устроить тебе проверку, прежде чем открывать правду. «Какую проверку?» — Ты должен был убить Красного императора, конечно, — сказала Илифия как о чем-то самом обыденном. Слова оглушили, как пощечина. Лин даже остановился. Потом вспылил: «Почему все обязательно сводится к убийству?! Почему нельзя было пытаться предотвратить кровопролитие, вместо того, чтобы устраивать его?! Кучу всего можно было сделать, а не раскидывать по городу трупы и писать на стенах чушь про сломанные крылья, которая никак не улучшает положение, а лишь питает обоюдную ненависть! И уж конечно, не заражать народ смертельной болезнью! У тебя ведь явно куча денег — почему нельзя было, как "зеленые" и "голубые", отправлять своих людей учиться в хорошие школы, пытаться обеспечить им важные посты — чтобы у них была сила распространять свои взгляды законно... Найти среди политиков самых вменяемых. Пытаться повлиять на них...» Тон Илифии вызвал ощущение легкой снисходительной улыбки: — Ты даже не представляешь, насколько сложно то, о чем ты говоришь. Это заняло бы десятилетия... в лучшем случае. Лин упрямо сжал губы. Может, Илифия действительно лучше него понимала положение вещей в Бизанте — а может, слишком долго жила в окружении убийц и разбойников и просто перестала мыслить стратегиями, где не надо было никого убивать... Он наконец отмер, они продолжили путь к бухте, но он продолжал горячиться: «А ты хотела все и сразу? Сразу не бывает. Да, обучение, политическое влияние — это время, траты... и риск потерять своих воспитанников, если они станут чересчур умными и начнут думать своей головой... Убивать куда проще, да?» — Вряд ли тебя это утешит, — вдруг сказала Илифия, — но изначально я стремилась именно к тому, что ты только что описал, хоть и понимала: это трудная и долгая дорога. Или ты думаешь, ты один такой умный? Умереть должен был один Красный император, только он, и все. Я была абсолютно уверена, что ты с ним покончишь. После этого я планировала перетянуть его дочку на свою сторону. Так много жизней было бы спасено, если бы все вышло по-моему... Строить весь план вокруг его смерти, конечно, было ужасной ошибкой. Но кто мог подумать, что в ответ на все, что он с тобой творил, ты... просто подставишь другую щеку? Лин опустил голову. Он ведь когда-то говорил об этом с Сетаре, девочкой из рода Ворона... И в итоге признал ее правоту: убийство Красного императора спасло бы тысячи жизней. Нет, подставлять другую щеку — не выход. Не пока мир таков, как есть. Пустив себя на дно, ты никому из тех, кому плохо, не сделаешь лучше. Не перестанут гореть дома и лететь стрелы. Но если уж прибегать к агрессии — то как научили Лина арья: лишь из крайней необходимости, ради защиты себя или близких; и она должна быть очень обдуманная, очень точечная, не жестокая. Убить Красного императора не было правильно (ничья смерть, даже смерть тирана, никогда не бывает чем-то хорошим), но не было и неправильно. Может, это тоже был один из тех самых парадоксов. Так или иначе, Лин этого не сделал. Жизнь — это карта выборов, которые мы делаем, и важно не то, что могло произойти, а то, что произошло. Он помотал головой, отгоняя угрызения совести, и задал более насущный вопрос: «Зачем мы здесь, на Крите? Все, к чему вы стремились, разрушено, твои люди мертвы или в тюрьме. Ты надеешься найти какую-то могущественную реликвию, которая вернет тебе власть?» Илифия, прочтя это, невесело усмехнулась. — Только очень тщеславный маг, вроде Велизария, будет считать, что цель магии сводится к власти. И, конечно, суть ее не в меняющих облик зельях или умении вселяться в зверей: это просто шелуха. Магия — это путь духа, это поиск истины, поиск подлинного себя — разбить скорлупу яйца и вылупиться... И я точно знаю: мой путь вел меня сюда. Они с Лином как раз добрались до бухты. Нос корабля украшала деревянная фигура женщины, надпись на корме гласила: STELLA MARIS. «Звезда моря» — так моряки называли сейчас Богоматерь, знал Лин; а прежде — египетскую Изиду. И все это было известно ему тоже благодаря Илифии. До знакомства с ней Лин был просто озлобленным на всех мальчонкой из рыбацкого квартала, весь лексикон которого составлял около тридцати слов, в основном малопристойных. Кем бы он вырос без нее? Скорее всего, кем-то гораздо более жалким и отвратительным, чем сейчас. Они начали подниматься по корабельным сходням. Илифия задержалась на пару мгновений, обернулась, любуясь островом, уже погрузившимся в синие сумерки. — Когда мне удалось пленить Ардашира, — продолжила она, — стало ясно — мои соратники погибли не напрасно, а именно ради этого: чтобы я в конце концов увидела мир, к которому стремилась, в который верила. Хочу, чтобы и ты его увидел. Можешь считать, это мое последнее желание... «Увидеть что, Крит?» — не понял Лин. — Можно и так сказать. Магия, что я ищу, должна открыть путь на истинный, утерянный Крит — полагаю, твои арья назвали бы его Арьяной. Эта магия состоит из трех частей. Мне известны две из них: та, которой владел Велизарий, и... — Она запнулась, но избежала упоминания слова «шлем»: — ...другая, которую я нашла здесь сама, недавно, после долгих поисков. Мне не хватает лишь третьей. «Третья — это знаки, что были на оковах моего Сребробокого», — догадался Лин. — Именно так! Ты знаешь, что там было? — спросила Илифия с жадностью. «Нет, я никогда не спрашивал». — Жаль, — сникла она. — Но Ардаширу эти знаки известны. Думаю, ты уже понял, чего я от тебя хочу... Я видела, как ты развлекался в моем борделе. Похоже, у тебя все-таки отросло немного яиц. Как насчет использовать их? У меня не выходит заставить его говорить, но, может, у тебя получится. Лина передернуло. Он хотел бы вымарать те дни из своей памяти. «Почему все думают, что яйца нужны только, чтобы убивать? Как насчет яиц, которые нужны, чтобы делать что-то стоящее: исследовать мир, писать книги или строить города? И вообще, это как-то не очень тонко, матушка. Ты умеешь убеждать лучше, чем с помощью солдафонских клише. Ты ведь на самом деле даже не думаешь так». — Дорогой мой, это не клише. Мужчины рождаются на свет, чтобы убивать, уж кому об этом знать, как не тебе, — усмехнулась Илифия. — Так было и так будет с тех пор, как первый шимпанзе взял в руки заостренную палку. Я не сомневаюсь, что это был самец, а ты? Как ни крути, ты мужчина. У Лина внутри все заныло от правдивости ее слов. Да, конечно, так и есть. Отцы — это всегда пьяные скотины, умеющие только избивать, насиловать, убивать; матери — безответные жертвы, не умеющие защитить ни себя, ни своих детей... Подставлять другую щеку, подставлять и подставлять, пока не сдохнешь... А сам он? Когда-то ему нравилось думать, что он слишком рационален, слишком холоден, чист от этой страсти к насилию — болезни, передающейся по воздуху хуже черной язвы, не ведающей преград. Но нет, конечно, она всегда жила в нем, и только и ждет возможности вырваться наружу... И вся наука, вся мораль человечества, и уж тем более вся романтика — только тонкая корочка, а поскреби ее ногтем — и под ней все те же рисунки на стенах пещеры: охотник и жертва, любить-убить-трахнуть-сожрать... Он заставил себя слегка изогнуть губы в улыбке, не обращая внимания на боль, и написал: «По крайней мере этому шимпанзе хватило мозгов ее заострить. Значит, не так уж он был и безнадежен... Это ведь ты сама научила меня мыслить трезво, матушка! Зачем, если видела во мне только агрессивную скотину?» Илифия прочла все это и гулко рассмеялась под своим шлемом. — Хорошо, хорошо, дорогой мой, ты действительно лучше этих грубых банальностей. Обойдемся без них. Я говорила: я могу кое-что тебе предложить. Ты уже знаешь, в моих силах забрать у человека воспоминания. Любые. В том числе те, что мешают твоему милому мальчику дарить тебе всю ту любовь, что ты заслуживаешь... Хочешь, он будет только твоим? Зловещий двойной смысл ее слов дошел до Лина мгновенно. Все это время он гадал: интересно, почему же Илифия тянет время, какой козырь надеется заполучить. У Лина была одна-единственная догадка... Он надеялся, ошибочная. Выходит — нет. Нарсе у нее, и она может сделать с ним что угодно. — Он искал здесь тебя, этот бедный глупыш, — нежно сказала Илифия. — Должна сказать, схватить его оказалось непросто, но надеюсь, оно того стоит. А может, он не тебя искал, а его? Если ты согласишься на мое предложение, тебе не придется больше гадать и мучиться. Вы будете счастливы. Только, прошу, не подумай, что я угрожаю... Боже, нет! Я вполне осознаю, если я хоть пальцем трону твоего прекрасного принца, ты мигом вспомнишь, на что способен. Нет, я никогда не хотела тебе навредить, — так же как и ты, знаю, никогда не навредишь мне. Я искренне хочу подарить тебе это счастье! Лин облокотился о планшир «Звезды моря». Уставился вдаль. Потом прикрыл глаза. Нарсе забудет Ардашира. Лин больше не будет кем-то, до кого Нарсе просто снизошел, как до подобранной на улице зверюшки. Лин станет главным в его жизни, единственным... Он представил себе это. Представил, как возвращается на виллу Юстина, как распахивает дверь комнаты... Нарсе улыбается ему, щурится, слегка склонив голову вбок. «Я так скучал по тебе, Лин!» Он гладит Лина по руке... нет, лучше по щеке, и даже это легкое прикосновение — болезненно сладкое. Лин трогает большим пальцем его губы — он помнит их так хорошо, что мог бы нарисовать: короткая, немного детская верхняя и пухлая, чувственная нижняя, — проводит по нижней медленно, с нажимом... Нарсе приоткрывает рот, подчиняясь нажатию, взгляд из-под черных ресниц нежный и лукавый, как непроизнесенное обещание; подушечка пальца скользит по его верхним зубам, палец погружается чуть глубже. Он сжимает его губами, медленно обводит палец языком, не отрывая взгляда от лица напротив... Тихо говорит, смущенно, но со спрятанной страстью: «Мой Лин...» Можно заставить его вообще про страну арья забыть. Чтобы Лин не ревновал его ни к друзьям, ни к работе, ни к увлечениям. Стал смыслом его существования, целиком и полностью... Заставить забыть... да хоть все на свете. Вот только что после этого останется? Ну да, останутся глаза, губы, некоторые другие, довольно недурные части тела... Вот только Лину-то нужно вовсе не это... А что нужно? Что-то. Не обманывай сам себя, сказал он себе, именно этого ты и хотел! Сам знаешь, не дружить и не разговаривать тебя тянет, и не вникать в его чудаковатые интересы типа лишайников и «бактерионов»... Лин сжал руки в кулаки. Он понимал, в нем говорит отчаяние; но если честно себя спросить, чего он хочет — какой смысл врать себе самому? Лин действительно был бы рад и объедкам... Он взглянул на Илифию настороженно: «Для начала, ты же не думаешь, что я поверю на слово, что Нарсе у тебя?» — Я бы не опустилась до такого обмана, не только мелочного, но и бессмысленного, — в голосе Илифии прозвучала почти жалость. — Идем, увидишь своего ангела своими глазами. Илифия спустилась по уже знакомой Лину лестнице в трюм. Лин на негнущихся ногах следовал за ней. Та же зловещая дверь. Илифия не стала ее открывать. Вместо этого она склонилась к щели между дверью и косяком. — Ах, неловко вышло, — шепнула она весело. Затем заговорщически прижала палец к губам, словно они играли в какую-то забавную игру, и жестом предложила Лину тоже заглянуть в щель. В этот раз из спины Ардашира не торчали ребра, и легкие не были натянуты на них. Он просто был прикован к одному из крючьев в стене, что прежде удерживали его висящим на веревках. Цепь на другой стороне сковывала юношу с прямыми черными волосами. Темница была такой крохотной, что они могли дотянуться друг до друга. Они целовались. Второй раз Лин видел, как они целуются. В прошлый раз — целовались как в последний; теперь — как в первый. Как будто они не в тюрьме, как будто никого тут не пытают, никто не умирает. Как будто у них впереди вся жизнь. И эта жизнь — не каторга, а подарок. Лин долго стоял и смотрел на них, чувствуя, как боль расползается внутри него, как сырость в пустом доме, и мир перед глазами начинает мокро дрожать. И когда боль стала такой пронзительной, что во всем мире не осталось ничего кроме нее, он повернулся к Илифии и написал: «Хорошо. Я сделаю то, о чем ты просишь».