Кость из птичьего крыла

Нарсе Почти неделю Нарсе осматривал Крит и расспрашивал жителей, собирая всевозможные сведения, которые могли бы ему пригодиться. Сейчас остров, как и описывал когда-то в письме князь Ардашир, заселяли очень простые люди, в основном землепашцы и скотоводы. Они говорили на чуть странном диалекте эллинского, но понимали Нарсе, а он — их. Они носили хризмы и посещали храмы, посвященные кристианским святым, но после богослужений часто направлялись в какую-нибудь из пещер, которых в здешних горах было множество, безудержно напивались там и плясали до изнеможения. Нарсе постепенно уверился, что это не просто выплескивание наружу подавленных страстей, а отголоски ритуалов из неизмеримой глубины веков. Он побывал в нескольких таких пещерах: стены украшали древние барельефы и фрески, а в центре пещеры часто стояли алтари, исписанные знаками, которые теперь никому не под силу было прочесть. Случайно или нет, эти пещеры для священнодействия в основном освещались не свечами или лампадами — свет проникал через естественные отверстия в своде. Как было не вспомнить гроты арья со световыми колодцами в потолке и стенах? Но древние критяне совершали свои ритуалы не только в горных лесах и в пещерах, были у них и громадные дворцы-города, лабиринты — слово впоследствии перешло к эллинам, но что такое эти лабиринты, для чего они предназначаются, эллины уже не знали. Ни в одном другом уголке мира кроме Крита не существовало таких сооружений, где площадки для неких обрядов, похожие одновременно на театры и храмы, соседствовали с множеством обычных жилых помещений, предназначенных для огромного числа людей. (И Нарсе не мог не отметить, что эти помещения были довольно благоустроенными, с водопроводом и прекрасными мраморными ваннами). Эти лабиринты ничем не напоминали поселения арья — деревянные у долинных кланов и словно вырастающие прямо из скал у горных, разве что тем, что тоже были с удивительным мастерством вписаны в окружающий пейзаж. Мощеные дороги и лестницы, украшенные стилизованными изображениями бычьих рогов, поднимались от моря к горам, ступенчатые террасы подходили прямо к крутым обрывам... Все это время Нарсе думал: неужели это — Арьяна? Когда-то было ею, по крайней мере... Он не раз видел представление про Великую Царицу и Сияваша, так что мотивы критских барельефов и фресок — тех, что изображали не природу, хотя таких было большинство — были ему мгновенно понятны: процессии, приветствующие, или, наоборот, приветствуемые Царицей — или верховной жрицей — или же богиней. Может быть, она была всеми тремя сразу. В двурогой короне, в платье с юбкой-колоколом и низким, до пояса, вырезом, обнажавшим грудь, с тонким живым лицом с огромными пристальными глазами и ртом то ли насмешливым, то ли скорбным, в руках она всегда держала двулезвийный топор — не оружие, а священный предмет. Для боя трудно придумать вещь более бесполезную и даже опасную для самого воина, держащего такой топор в руках. Нет, это был символ богини как владычицы смерти и воскресения: два лезвия топора словно два крыла, одно — спасение, другое — гибель... Иногда фрески изображали и царя — или жреца, — юношу в короне с перьями на голове, ведущего за собой создание, похожее одновременно на птицу и на кошку; такие же существа украшали главный зал самого большого из городов-дворцов. Он появлялся на рисунках не так часто, как царица, но явно был связан с ней. Не отсюда ли пошел обычай арья, что у клана всегда должно быть два правителя — один для мира, другой для войны, хоть сейчас они необязательно должны были быть парой и необязательно мужчиной и женщиной? И власть шаясья мира все-таки выше власти шаясья войны, ведь война когда-нибудь заканчивается... Но еще больше фресок с Богиней и царем-жрецом заворожили его те, что изображали танец с быками. Невероятно быстрые прыгуны, девушки и юноши, подбрасывали друг друга, ускользая от рогов огромного разъяренного быка, перелетали через него, как птицы. Целью этой смертельной игры было вымотать быка, оказаться меж рогов и ухватить быка за них. Это был и спорт, и ритуал: победа женского начала над мужским, богини-матери над своим временным супругом. Было ли это жестоко? — да, хоть бык и не умирал. Сейчас арья вряд ли стали бы устраивать такое. И все же, когда Нарсе представлял себе это, сердце начинало стучать быстрее: одна ошибка — и повиснешь, насквозь проткнутый чудовищными рогами, как кровавые лохмотья, как закланная жертва; зато как сладка победа без кровопролития... Он водил пальцами по силуэтам плясунов: юноши, похожие на девушек, девушки, неотличимые от мальчиков; одинаково голые, только ноги в высоких сандалиях да тонкая талия перетянута поясом с коротеньким передничком; выпуклые сильные грудные клетки, мускулистые жилистые тела. Фигуры этих акробатов напоминали ему одно из двух тел, что были для него прекраснее и желаннее всех в целом мире. Нарсе и сам сложением был скорее танцором, а не борцом, но тела на этих рисунках, невысокие и сильные, были совершенны, были созданы именно для чудесной скорости, для пляски, где любая ошибка может стать гибельной... Мог ли дар прыжков через Изнанку родиться именно в этом танце-борьбе?.. Быков и их рога он видел тут повсюду. Местные жители охотно пересказывали ему эллинские мифы, связанные с Критом: Зевс родился на Крите и на Крите же умер, хотя никто не мог объяснить Нарсе, как это — бог, и умер; Зевс, обратившийся в быка, чтобы отвезти на Крит красавицу Европу; царица Пасифайя, воспылавшая страстью к быку; томящийся в Лабиринте сын ее, царевич Минотавр с бычьей головой. Эти истории казались бессмысленными осколками другой, большей картины, которую эллины не видели целиком и не понимали. Нарсе тоже не понимал. Он силился представить себе жизнь этих древних критян — и не мог. Да, представления и спортивные игры арья тоже часто напоминали ритуалы, но каково это, когда каждый день и час — сплошной праздник красоты и поэзии, непрекращающийся театр, непрерывное священнодействие?.. *** Когда в поле его зрения появились две женщины — одна была светловолосой и высокой, он даже среди арья редко видел таких могучих красавиц, а вторая носила маску быка, — Нарсе сначала ничего не понял. Он хотел подойти; затем — убежать; но его ноги словно прилипли к земле. А они просто приближались, спокойно и неотвратимо. Его охватил озноб — он вспомнил, когда в предыдущий раз тело точно так же отказалось подчиняться ему: при встрече с Велизарием. Затем он попытался вызвать фраваши, но и двойник почему-то не смог причинить женщинам никакого вреда, они каким-то образом просто прошли сквозь него, словно сквозь пустоту; на запястьях этих женщин были цепочки знаков неуязвимости, опять-таки как у Велизария, только у них обеих они почему-то были алыми, как кровь. Из-за ужасных воспоминаний Нарсе почувствовал себя вдвойне беспомощным. Его сердце ходило ходуном, было трудно дышать... И женщина в маске быка практически без сопротивления защелкнула его руки за спиной парой магических кандалов, которые отрезали Нарсе от Изнанки. Потом был корабль, трюм, все те же кандалы, только пристегнутые к стене. И еще там был князь Ардашир. У Нарсе перехватило дыхание, когда он рассмотрел его в тусклом свете, проникающем в темницу сквозь доски палубы. Вся одежда была в лохмотьях и бурых пятнах подсохшей крови; и страшнее всего — через все лицо тянулась огромная повязка со свежими красными разводами там, где должен был быть правый глаз. Нарсе сглотнул. Разрушительная буря, раздирающая грудную клетку, снова подхватила его. Но ему осталось лишь на мгновение прикрыть веки и сказать себе: ничего, это ничего; люди живут без глаз, без рук, без ног; Нарсе был готов к худшему, когда искал Ардашира; он жив, жив, вот что главное... — Не бойся, — прошептал Ардашир, увидев, что Нарсе в ужасе смотрит на повязку, — глаз уже почти восстановился... Если повреждено не что-то критическое, сердце или мозг, то тело постепенно возвращается в исходное состояние, что бы с ним ни делали... Это действительно очень увлекательно, как работает эта магия; правда, не могу сказать, что мне сильно по душе быть подопытным... Нарсе сделал несколько глубоких вдохов и после этого смог осознать, что тело в прорехах лохмотьев, прикованное к стене напротив такими же, как у него, оковами, действительно вроде бы цело: он не увидел ни порезов, ни отметин от плети, ни синяков, — только черты лица обозначились как никогда резко и мрачно... Вот только почему, ну почему Ардашир опять говорит с ним как с ребенком, утешает его, будто это с Нарсе, а не с ним самим делали невесть что? Нарсе-то никто пальцем не тронул... Пока что.  Никогда еще он не видел во взгляде Ардашира такой любви и страха одновременно. Он запоздало сообразил: этим женщинам что-то нужно от Ардашира, и теперь, когда у них есть Нарсе, тот мигом им все расскажет, только бы они не тронули его... Почему он такой глупец? Он опять сделал все не так. — Ты не хотел, чтобы я тут оказался? — виновато спросил Нарсе. — Не хотел, — не стал спорить Ардашир, — но... я очень тебя ждал. В полутьме пальцы их скованных рук робко, неуклюже коснулись друг друга — насколько позволяла длина цепей, — и переплелись. Может, он все-таки все сделал верно. Это и есть любовь, не так ли? Страх друг за друга, и попытки спасти друг друга, и радость, что дорогой человек рядом, пускай прилететь сюда и было величайшей глупостью на свете. И постоянная потребность дотронуться, прижаться, убедиться, что он действительно здесь... Когда дверь распахнулась, на пороге опять были эти женщины — могучая северянка и вторая. На второй на этот раз не было рогатого шлема, и Нарсе увидел, ее глаза черные и мертвые. Еще с ними был Лин. Он был так бледен, словно вынырнул из ледяной реки, голова его была вздернута очень высоко, лицо выглядело восковым и безжизненным. Лин впился взглядом в них с Ардаширом, а затем, зло сощурившись, схватил Нарсе за руку и дернул к себе — насколько позволяла длина цепи. — Что ты делаешь? — возмутился Нарсе, пытаясь оттолкнуть его. Хотя все было довольно очевидно: Лин хотел утвердить свое первенство, как будто Нарсе был какой-то вещью. Иногда ему даже нравилось, когда Лин вел себя немного по-собственнически, но сейчас это было ужасно мерзко. Его Лин не должен был быть, просто не мог быть таким! Нарсе никогда не полюбил бы кого-то, кому по душе унижать человеческое достоинство. Лин с вызовом взглянул на Ардашира, а потом подтянул Нарсе к себе еще ближе и попытался поцеловать. Оттого, что с зашитыми губами он даже не мог нормально сделать это, Лин, казалось, разозлился еще больше. Его руки прошлись по телу Нарсе в чем-то, что было бесконечно далеко от ласки: голодно, зло, отчаянно бегали по груди, спине, косточкам на бедрах; одна из рук скользнула под рубашку... Женщина с черными глазами при виде этой сцены подняла бровь и заметила с неким торжеством: — Надо же, какие страсти бушуют в моей маленькой льдинке... Наглядное доказательство, что если пытаться просто задушить все инстинкты на корню, как пытается церковь Бизанта, надевая на людей хризмы, то они выплескиваются наружу самым неприглядным образом. Нет-нет, дорогой мой, не обращай на меня внимания, не сдерживайся... Все это было так ужасно неправильно... Нарсе сопротивлялся — и наверное, даже со скованными за спиной руками он смог бы освободиться от этого извращенного подобия объятий рано или поздно... Но в какой-то момент он замер. В прикосновениях Лина было столько уже знакомого ему отчаяния, столько злости, — но направленной вовсе не на Нарсе, а, как всегда, лишь на самого себя. В любви Лина всегда так странно сочетались жажда обладать и желание поклоняться — никак не слеплялись вместе, рвались по живому... И все же это был его Лин, и не было ничего, чего Нарсе не хотел бы отдать ему, даже если он захотел бы взять его прямо тут, у всех на глазах, в клетушке в трюме на грязном полу. Он расслабился под прикосновениями. Затем коснулся зашитых губ своим языком, нежно и тщательно облизал каждую нитку. Наверное, это было чуть-чуть больно, но он знал, Лину такое нравится. Лин вздрогнул; под прямым и ласковым взглядом его восковая маска таяла на глазах. Он весь подался к Нарсе, как прозрачная водоросль отдается колыханию волны. Нарсе целовал его ресницы, детские веснушки около глаз, мягкую кожу за ухом, спустился губами к шее и ключицам: под сливочно-белой кожей можно было рассмотреть каждую венку. Красота Лина была красотой луны, фарфора, морского жемчуга, весеннего льда, лепестка яблони — чего-то бесконечно хрупкого... И, конечно, красота никогда не бывает только снаружи; черты лица — только стекло, сущность человека проглядывает сквозь них, как сочащийся из окошка свет. Лин всегда был прекрасен. Пальцы Лина тоже продолжали скользить по его телу, выводить фигуры, прикосновения давно уже стали нежными и аккуратными... Женщина с черными глазами засмеялась. — Ну он и шлюшка, твой мальчик. Быстро понял, куда ветер дует и за кого из своих мужчин стоит держаться. Лин еще несколько мгновений не размыкал объятий, затем отстранился от Нарсе — но не отодвинулся совсем, а взялся за его цепь, словно показывая, что место Нарсе здесь, рядом с ним. Ардашир не смотрел на них. На его лице было написано отчаяние. Лин шагнул к нему. — Увести его? — спросила его женщина с черными глазами, кивнув на Нарсе. Лин на мгновение задумался, потом отрицательно мотнул головой. Она ухмыльнулась: — Хочешь, чтобы он посмотрел? Лин кивнул. Взгляд его пугающе-светлых глаз стал почти хищным. — И правильно, — согласилась она. — Он все равно ничего не вспомнит. Потом у тебя будет полно времени, чтобы побыть милым и добрым. Нарсе ничего не понял, но воскликнул: — Что ты делаешь? Нет! Что бы ни хотели от тебя эти женщины, не слушай их... Пожалуйста, я же люблю тебя! — Он попытался прижаться к Лину, но тот отпихнул его. Лин вскинул руку и что-то сделал. Как тогда, в Эраншахре, когда Ардашир поцеловал Нарсе и все поломалось. Ардашир дернулся от боли, его лицо исказило невыразимое страдание. Однако он молчал. Из-за содроганий повязка с потеком крови сползла с его лица, глаз под ней действительно был цел, но Нарсе это почти не подбодрило — слишком ужасно было происходящее. Лин чуть нахмурился и сжал губы, продолжая слегка сжимать и разжимать пальцы, сосредоточенно, как канатоходец. Ардашир вдруг открыл глаза, взглянул прямо в лицо Лину: — Вы не придумаете ничего такого, что со мной уже... не... проделывали, — глухо и тяжело, мертвым голосом. Лин растянул губы в колючей ухмылке. Из мест, где их стягивали нитки, начала сочиться кровь. Он шевельнул рукой снова. Ардашир вскрикнул, его тело выгнулось в судороге, в затем обмякло. Когда он снова пошевелился и открыл глаза, они были неузнающими и слепыми, с крохотными точками зрачков. — Старайтесь лучше... — попытался выговорить он, но слова перешли в крики, которые сорвались в неразборчивые вопли. Женщина с черными глазами удовлетворенно кивнула Лину: — Еще чуть-чуть. Нарсе бросился к Лину, снова прижался. В его глазах стояли слезы, губы дрожали. Если бы не кандалы на руках за спиной, он бы обнимал его, чтобы вымаливанием, обещаниями, лестью, сексом — как угодно — заставить его не пересекать черту. — Умоляю, хватит... Я все что угодно сделаю... Хватит!!! Эта отчаянная мольба, похоже, тронула Лина. Он поднял Нарсе за плечи, на миг прикрыл ему глаза руками, словно говоря: «Не смотри». Нарсе колотила дрожь. Он уставился в точку на стене и старался не сводить с нее глаз. Но когда снова раздался крик, он не выдержал и все-таки взглянул на пленника. Взгляд Ардашира, поначалу бессмысленный, постепенно приобретал фокус, но теперь в нем появилось новое выражение — всепоглощающего безумного ужаса. — Прошу, прекрати! Только не снова! — его голос был едва слышным хрипом. — Пожалуйста, только не это! — Ты знаешь, как это остановить, — сказала ему женщина с черными глазами. — Скажи мне знаки с оков птицы. — Знаки... — повторил Ардашир бессмысленно-размеренно. — Да... Первый: лабрис... Затем ладья... корень... щит... тиара... Черноглазая женщина достала вощеную дощечку и стала наносить на нее символы. Один за другим ровным неживым голосом Ардашир называл их, и, хоть Нарсе и не знал их названий, символов было именно столько, сколько было на тех оковах и маленьком ключе. Если бы Нарсе были известны эти знаки, он бы все рассказал их этой ужасной женщине еще раньше — только бы остановить эту изуверскую пытку! Но он не понимал их смысл, помнил их только очень примерно, хоть это и он освободил птицу Лина. Ардашир обморочно уронил голову. Но у Лина в глазах пылал какой-то звериный, невменяемый азарт, его щеки горели румянцем; он снова вскинул руку. Нарсе, вдруг поняв, что должно случиться, бросился к истерзанному телу на цепях, упал на колени, прижался к ногам Ардашира и зашептал сквозь слезы: — Нет, нет, пожалуйста, хватит... — Хватит! — встревоженно воскликнула женщина с черными глазами. — Ты его просто убьешь! Анна, да останови же его! Но было поздно: тело обвисло на цепях уже не просто безвольно, но и безжизненно. Ардашир не дышал. Его лицо прямо на глазах становилось иссиня-белым. Женщина с черными глазами торопливо подошла к Ардаширу, пощупала пульс, которого не было. Анна тоже встревоженно ощупала тело пленника, прислушалась к отсутствующему дыханию. Отрицательно покачала головой. — Что ты наделал! — обрушилась женщина с черными глазами на Лина. — А что, если он нам соврал? Тогда мы теперь ничего не узнаем! Мы... Лин злобно оскалился, вырвал у нее дощечку, что-то написал на ней. Женщина гневно возразила. Они начали спорить. Нарсе не слушал. Он продолжал всхлипывать и дрожащим комком прижиматься к ногам Ардашира. Все его лицо было в слезах, губы продолжали беззвучно повторять: «Пожалуйста... пожалуйста...» Лин и женщина наконец закончили спорить. Женщина повернулась к Нарсе. — Давай вставай, прекрасный принц. — Он тупо, непонимающе смотрел на нее, ничего не видя сквозь слезы. Она сердито мотнула головой: — Господи! Честно сказать, от избранника моего сына я ожидала большего, чем это зареванное ничтожество... Выбирай, дорогуша, мертвый парень или живой? Шучу, выбирать тебе никто не даст. Если не захочешь пойти с нами, тебя поведут силой. Лин встал между ним и женщиной, словно защищая Нарсе. Нет: напоминая, что Нарсе — его собственность. Потом он снова что-то написал и показал женщине. Та нетерпеливо передернула плечами: — Да, да, я займусь твоим мальчиком, но не прямо сейчас. Я хочу как можно скорее проверить, правду ли сказал Ардашир. Ты поедешь со мной? Это необязательно, но я бы хотела, чтобы ты это увидел... Это совсем недалеко, час пути от берега, хотя в подземном лабиринте можно плутать гораздо дольше... — Лин потянул Нарсе за цепь, словно пса за поводок, как бы заявляя, что он должен поехать с ними, женщина скривилась: — Да, хорошо, возьми с собой и этого своего, если так хочешь. Нарсе послушно сделал несколько шагов вслед за Лином. Весь мир был сплошной болью и беспомощным ужасом. Напоследок он оглянулся: тело князя Ардашира осталось лежать в темнице в трюме, как тряпичная кукла. Вместе с черноглазой женщиной — Нарсе понял, это Илифия, мать Лина — они доехали на повозке до самого большого из городов-дворцов, того, что в Кноссе. Нарсе тут уже был. Но, пройдя через разрушенные галереи, где мраморные статуи были почти полностью поглощены дикой растительностью, они оказались в небольшом саду, который он при предыдущем осмотре пропустил: высокие стены дворца защищали его от посторонних взглядов. Здесь росло множество растений, привезенных со всех концов мира. На Крите климат был даже теплее, чем в Бизанте, и многие из них даже сейчас, зимой, были зелеными. Нарсе сад понравился: тут было светло, свежо, чисто, среди мраморных плит журчала вода. Но они тут же начали спускаться по каменным ступеням куда-то вниз, под землю. Оказалось, под садом скрывается подземный лабиринт: не город-дворец критян, а настоящий лабиринт, созданный для того, чтобы сбивать с пути тех, кто осмелится войти. Время от времени коридор преграждал тупик. Но на стенах и полу имелись особые места, где мать Лина чертила знаки. Каждый из символов представлял собой ключи к скрытым дверям — и, повинуясь ей, поднимались или отъезжали в сторону плиты, открывая путь все дальше и дальше. Как и местах, где Нарсе успел побывать до этого, стены лабиринта украшали прекрасно сохранившиеся барельефы и фрески. В основном они были сплошным любованием морем, растениями и животными, изумительно мирными. Но перед одним из барельефов Лин остановился как вкопанный, и Нарсе, когда он рассмотрел его, тоже пробрал озноб: из камня выступали два огромных бычьих рога, между ними распростерся уже знакомый им по другим изображениям царь-жрец со своей птицей-кошкой и как всегда окруженный цветущими лилиями, а сверху над его головой висел двулезвийный топор, лабрис. Нарсе и рад был бы углядеть тут какой-то иной смысл, но было ясно: жертву рассекают святой секирой. Лин снова показал матери дощечку, и на этот раз Нарсе успел увидеть, что он написал: «Это я?» — Это первый из Архонтов, — ответила его мать. — Насколько я смогла понять, он был создан с помощью магии, когда стало ясно, что война неизбежна. Критяне поклонялись Матери Земле и ее верховной жрице-царице, а на ее царственного супруга легла обязанность одолеть врагов и принести свою жизнь как высшую жертву. Я уже говорила, дорогой мой, мужчины умеют либо убивать... либо умирать. — Она рассмеялась. — Судьба Архонта — вечно воскресать, вечно убивать и умирать самому, кровью напитывая Богиню Землю. Они возникли здесь, на Крите, боги начала прежде начала — она и он, Богиня и ее сын и супруг, а уже потом их отражения разошлись по всем уголкам земли: Иштар и Таммуз, Астарта и Адон, они же Афродита и Адонис, Кибела и Аттис, Изида и Осирис. А еще позже — Иса у кристиан, которые извратили миф, заменив мать на отца, но ничего по-настоящему нового не придумали. Кроме Нарсе с Лином и своей неизменной спутницы Анны, Илифия взяла с собой в лабиринт незнакомого Нарсе мальчика лет пятнадцати: рыжий, с рябым после оспы лицом и добрыми темными глазами, он не проронил за всю дорогу ни одного слова, и в конце концов Нарсе заподозрил, что с ним что-то не так. Он был похож на умалишенного или опоенного чем-то, просто тихо улыбался и шел, куда вели. Услышав разглагольствования Илифии про жертву, Нарсе начал догадываться, что ничего хорошего в конце пути мальчика не ждет. Или не его, а Лина. Или самого Нарсе. Может, Илифия пока не выбрала. Кто знает, сопоставил ли Лин присутствие ничего не соображающего мальчика со словами про жертву, но лицо его стало почти таким же бледным и напряженным, как недавно в трюме. Нарсе тоже терзал страх, уныние и беспомощность, и чтобы хоть немного отогнать их, он спросил: — Так знак на ваших алых кольцах — это крест Исы? — Помилуй, даже безумец не выберет символом своей веры орудие пытки! — возмутилась Илифия. — Нет, четыре палочки – четыре конца света, куда разбросаны куски его тела, великой Жертвы, от начала мира закланной. — Я согласен, что Бог это женщина, потому что роды вроде как похожи на сотворение, — сказал Нарсе, — но всю эту идею с жертвой я не особо понимаю и она мне совсем не по душе. — Я знаю ваши легенды, — отмахнулась Илифия. — Даже у арья история Сияваша — та же жертва, хоть и добровольная. Бог должен умереть, иначе не бывает. Эта история древнее мира: мужчина выходит из своей божественной матери с десятью тысячами имен, чтобы совершить положенное, а потом она простирает руку и забирает его домой. Разговаривая, они продолжали путь. Очередной поворот привел их в большой круглый зал. Свет попадал внутрь через крохотные естественные отверстия в своде, создавая иллюзию того, что подземелье было освещено звездами даже днём. В центре зала был круглый бассейн. В центре бассейна стоял треугольный алтарь с углублением в форме человека и бороздками, ведущими в отсутствующую сейчас воду, и если у Нарсе были какие-то сомнения насчет намерений матери Лина, теперь они пропали совсем. Стены зала украшали уже не отдельные небольшие барельефы или фрески, а огромное, во всю стену, изображение птицы — или очень условной и стилизованной птице-кошки — или, может быть, женщины, распростершей два огромных крыла. На концах обоих крыльев и голове имелись три кольца, напоминающие те пустые места, где мать Лина рисовала знаки по мере продвижения по лабиринту... Вот только здесь, в этой зале, они не были пустыми. На концах крыльев уже сияли два кольца знаков, а сейчас засветилось и кольцо на голове: князь Ардашир как раз закончил чертить последний символ. Хоть Нарсе и был готов это все увидеть, у него вырвался вздох облегчения. Это был план Лина. Нарсе не знал, насколько он тяжело дался Ардаширу и самому Лину, но от него он потребовал всех имеющихся у него душевных сил. Когда там, в темнице Лин притянул его к себе и начал целовать напоказ, Нарсе был готов оттолкнуть его, не узнавая того юношу, который когда-то обнажил перед ним свое сердце, — но вдруг понял, что Лин делает нечто странно рациональное для приступа гневной ревности: ощупывает его пальцы за спиной, проверяя, сколько на Нарсе колец (на нем было всего два — его схватили, когда он пытался сражаться с помощью фраваши). Он хотел, чтобы Нарсе как-то использовал магию? Лин слегка хмыкнул, как будто удовлетворенно; затем Нарсе почувствовал, как его скованных за спиной рук коснулось что-то холодное и острое. Холодное и острое оказалось отмычкой, сделанной из сломанной вилки, и удивительно ловко раскрыв ей кандалы, Лин сунул ее ему в пальцы, но при этом слегка сжал руки Нарсе, как бы говоря: пока не снимай. А самое главное, Нарсе понял, что холодные ладони не просто хватают его за все места, до которых могут дотянуться, а рисуют на его теле нежные, плавно льющиеся знаки, повторяя их снова и снова... У него была не очень хорошая память на прочитанное — но прикосновения он запоминал отлично. Он едва заметно кивнул, показывая, что символы закрепились в его памяти. И вот тогда-то и началось самое трудное. Потому что Лин вывел на его спине более привычными, эллинскими буквами: «Есть способ убить человека временно?» И когда Лин пытал Ардашира, а тот содрогался в своих цепях, Нарсе знал, что это не по-настоящему (или не совсем по-настоящему — сколько из этого было игрой, а сколько правдой, он, наверное, никогда не решится их спросить: это было и останется между ними), но смотреть на это все равно было невыносимо, и в голове его царила полная пустота... Нарсе совсем не умел притворяться и врать. Но он и не притворялся. Он действительно почти обезумел, он дрожал, задыхался от слез и, быть может, разорвал бы весь мир на части, если бы их задумка окончилась неудачей (но может, и нет). Он всегда очень боялся шторма внутри себя. Его сокрушительной силы, которая так легко может все сломать. Он так старательно пытался запереть его, разложить по ящикам. Но на самом деле он любил эту бурю эмоций, она была частью него, и те, кому Нарсе был по-настоящему дорог, тоже ее любили... Оказалось, она — эта гроза — совсем не страшная, если есть опора. У Нарсе было целых две. Он давно и хорошо знал способы убить человека — и способы оживить тоже. Он просто повторил с Ардаширом то, что когда-то сделал с Велизарием: остановил ему сердце прикосновением с помощью своего целительского фарна. Когда сердце замирает, человек живет еще несколько минут. Плача возле неподвижного тела, Нарсе незаметно отомкнул магические оковы Ардашира той же отмычкой, которую сунул ему Лин. И когда мать Лина и ее грозная помощница собрались уходить, Нарсе снова запустил сердце Ардашира, отчаянно молясь, чтобы оказалось не слишком поздно; выдохнул, почувствовав легкое теплое касание знакомого разума, и, обменявшись с Ардаширом напоследок взглядом, мысленно передал ему не столько изображения, сколько память о прикосновениях — символы, нарисованные Лином на его коже. Ответная мысль оставила ощущение бесконечной усталости, но вместе с тем и удовлетворения: «Кто бы мог подумать, это довольно эротично». Лабиринт словно ожил, стены слегка задрожали. Анна при виде Ардашира взмахнула рукой, явно собираясь впечатать его в стену, но не успела: он попросту куда-то исчез. Как только все знаки оказались нанесены на нужные места, Нарсе увидел, как тонкий след чего-то, напоминающего темную пыль, потянулся прямо по воздуху от бычьей маски к кольцу символов на птичьей голове. От татуировок на запястьях матери Лина и Анны шла дорожка пыли к одному из крыльев, и ко второму тоже струилась такая — но откуда-то издалека: должно быть, от оков Пушинки и ключа к ним (Нарсе не знал, где они сейчас; но, наверное, Ардашир знал). Символы на стенах все сильнее наливались светом, а татуировки, делающие хозяев бессмертными и неуязвимыми, меркли, исчезали на глазах... Нарсе вздрогнул, осознав, что это значит: должно быть, сила этих татуировок, как и магических предметов, пропала. — Ну и чего ты этим добился? — выплюнула мать Лина, обращаясь к Ардаширу, который наверняка был где-то неподалеку, но никто не видел, где. — Именно это я и хотела сделать! Какая разница, кто начертил символы? Теперь я приготовлю... Она повернулась к Лину и рыжему мальчику. Нарсе понял, что в следующий миг кто-то из них двоих окажется на алтаре с дорожками для крови, и что срочно пора вмешаться. Чего добился Ардашир? Он избавился от татуировок неуязвимости, которые для него были лишь орудием дополнительной пытки и не давали никакого преимущества... в отличие от Анны и Илифии, которых они защищали, например, от фраваши Нарсе. Так что Нарсе вызвал фраваши. Илифии и Анне волей-неволей пришлось сделать то же самое. Удачно, что зал был таким огромным, что можно было драться без помех. Анна слишком привыкла полагаться на фарн, мать Лина — на ум, но ни та, ни другая не любили простую, честную драку. Обе были не особенно сильными бойцами. Впрочем, и Нарсе не хотел никого убивать, это ведь была мать Лина, к тому же если бы Лин видел единственный выход в том, чтобы убить этих женщин — он был способен сам сделать это в любой момент. Нарсе пытался просто их отвлечь, потянуть время... Потому что в зале явно что-то происходило. Бассейн наполнялся неизвестно откуда взявшейся водой, зеленоватой и пронизанной сиянием, похожим на растворенную в ней золотую пыльцу. Вода неестественно колебалась, постепенно в бассейне возник настоящий водоворот. В нем что-то смутно виднелось, как будто этот вихрь мог в любой момент стать окном или дверью куда-то, но Нарсе не мог ничего там разобрать: игра теней и бликов, тихий шелест, какие-то силуэты — и все. Явно нужна была кровь, чтобы это окно открылось полностью. Нарсе продолжал сражаться со своими двумя противницами. Мальчика, которого Илифия приготовила как жертву, Лин, должно быть, как-то убедил убежать: Нарсе какое-то время видел смутное пятно его жизненной силы, движущееся к выходу из лабиринта. Лучше бы, конечно, и сам Лин не рисковал собой и выбрался на поверхность, но вместо этого он вжался в угол на выходе из круглого зала и просто наблюдал за боем. Так и не дождавшись жертвы, бурление воды стихло. Вода ушла, и сияющие кольца на голове и крыльях птицы потускнели — а потом и сам рисунок тоже куда-то пропал. Остался лишь круглый темный зал, потолок которого был пронизан отверстиями, напоминающими звезды, да пустой бассейн... Впрочем, нет, на дне бассейна теперь лежало небольшое треугольное зеркало. В тот же миг рядом с ним оказался Ардашир, взял его в руки и снова куда-то исчез. — Нет! — полный ярости крик мог принадлежать только Илифии. — Верни мне его! Что ты наделал? Спустя миг Ардашир оказался на прежнем месте, но уже без треугольного зеркала. Нарсе был готов поклясться, что зеркало теперь в доме Геларе или в каком-то таком же надежном месте. — То, что и хотел, — ответил Ардашир, — приберег его на потом. — Вы поплатитесь за это! — Илифия окончательно вышла из себя. — Будьте вы все прокляты... Анна, разрушь тут всё! Анна, вернувшись из фраваши к своему обычному облику, вскинула свои могучие руки вверх. Где-то в глубине земли раздался звук, похожий на страшный, мучительный стон. Громадный город-дворец вздрогнул. Прежде чем Нарсе успел помешать Анне, его подхватило и отшвырнуло ударной волной — он при этом тоже вернулся в собственный облик. Стены сотряслись, крыша, похожая на звездное небо, треснула, как скорлупа, сверху посыпалась каменная крошка и начали падать обломки. Все катилось, ломалось, переворачивалось и падало в расщелину в полу, которая выглядела так, словно тянется к самому центру Земли. Уже не осталось ни алтаря, ни бассейна, ни... Где Лин?! С колотящимся сердцем Нарсе обшаривал взглядом то, что раньше было круглым залом. Вот он! Лин уцепился за одну из разъезжающихся каменных плит пола — повис на одной руке над самой пропастью. Побелевшие пальцы вжимались в камень. Нарсе встретился с ним взглядом и обмер: там была одна обреченность и покорность судьбе. Прежде чем Нарсе успел сделать хоть что-то, Лин разжал пальцы. Он падал в пропасть, и каждая доля мгновения казалась вечностью, Нарсе смотрел, и смотрел, и смотрел, как Лин исчезает в объятиях черноты... А потом случилось нечто неожиданнее и прекраснее всего, что Нарсе видел и, наверное, когда-нибудь увидит: князь Ардашир материализовался в бездонной черноте расщелины рядом с Лином, дотянулся до него в падении, которое в этот бесконечно растянутый миг показалось Нарсе полетом, — и послал их обоих в спасительную пустоту Изнанки, доступную только лучшим из арья; а потом — оказавшись рядом с Нарсе и схватив и его тоже — еще дальше, на поверхность земли.  Вцепившиеся друг в друга в тройном объятии, они оказались вдали от рушащегося подземелья, и тут уже не было ни темноты, ни фресок с пугающими и непостижимыми священнодействиями, вселяющими инстинкт смерти, а был день, морская соленая свежесть, шелест сухого терновника, запах вереска, полыни и донника, прогретых солнцем камней, и немного — овечьего или козьего стада. Нарсе гневно дернул Лина за плечи: — Ты чего?! Ты же мог подтянуться... Ты это нарочно, что ли?! Лин взглянул на него, белый как мел, и со слезами в глазах, затем уткнулся в то, что было ближе всего — это оказалось плечо Ардашира, за которого Лин продолжал судорожно хвататься, — и всхлипнул. Он прятал лицо, явно стыдясь своих слез, но и перестать плакать не мог. Ардашир, явно не представляя, что делать с рыдающим у него на плече юношей, бросил на Нарсе взгляд, буквально умоляющий о помощи. У Нарсе у самого дрожали руки, но он стал гладить Лина по голове. — Это из-за того, что тебе пришлось делать в трюме? — Лин помедлил, но в конце концов помотал головой. — Или... ты чувствуешь себя лишним? Но это неправда, Лин, я люблю тебя, люблю так, что словами не выразить, но я готов доказывать и показывать тебе это всю жизнь... Мы оба тебя любим. — Ардашир при этих словах слегка насмешливо выгнул бровь, но в конце концов, именно он только что спас Лина от смертельного падения. — Или... — Нарсе вдруг догадался. — Это из-за того, что она сказала, да? Твоя мать. Что мужчины только убивают либо умирают. — Лин кивнул. У Нарсе внутри все зашлось от печали, от потребности заслонить его от кошмаров его прошлого — если бы он только мог!.. — Лин, милый! Она просто злая, сумасшедшая женщина, не слушай ее... Пол — это просто пол, тело должно быть здоровым и удобным, и все! Ты не обязан соответствовать ничьим представлениям о своем поле, тем более таким безумным. Все, что тебе рассказала про Архонта твоя мать — просто ее измышления, этой древней страны больше нет, и мы никогда не узнаем, как все было на самом деле. Она специально говорила тебе это, потому что ей нужна была жертва, и она наверняка решила, что Архонт подойдет лучше того мальчика, и она знает историю твоей семьи и... Но Лин продолжал рыдать, дергаясь, икая от плача, как ребенок. Уже не стыдясь слез, он вытащил из-за пазухи свою дощечку для письма и трясущимися пальцами нацарапал на ней: «Нет, это правда. Другие, может, и нет, а Архонт был создан, чтобы убивать и умирать». — Кого волнует, для чего вы были созданы? — вдруг сказал Ардашир. Лин растерянно хлопнул мокрыми ресницами. — Если вы поверите, что я не поучаю вас и не стараюсь показаться лучше вас или что-то вроде, — понимаю, звучит как фантастика, но всё-таки, — я дам вам совет. После паузы Лин кивнул. — Когда я проходил испытание взросления, столкнулся с задачей соединить девять точек четырьмя линиями магической силы, причем поток силы нельзя было прерывать. Я ломал голову постыдно долго, пока не понял, что всего-то и нужно, что проложить эти линии за пределы комнаты, в которой я находился — это несложно для человека с даром прыжков через Изнанку. Сложность именно в том, чтобы перестать мыслить в пределах своей комнаты... Ваша комната, Лин, — это парадигма «убить или умереть». Вы как будто не видите никаких других вариантов. Хотя со стороны очевидно, что в мире полно вещей, которые можно делать помимо этого. Нарсе сказанное показалось полной бессмыслицей: какие-то точки, линии, он даже представить себе это толком не смог, — но лицо Лина неожиданно осветилось не только пониманием, но и чем-то гораздо более драгоценным. Нарсе с легкой завистью подумал, что все-таки Лин с Ардаширом гораздо лучше понимали друг друга, чем любой из них — его: они действительно были похожи... но не так уж и сильно, нет; примерно как разные надстройки на одинаковом фундаменте. Рыдания Лина прекратились, дрожь улеглась. Он шмыгнул носом, вытер слезы. Ардашир протянул руку к голове Лина, выждал мгновение, словно давая ему возможность отодвинуться. Лин не отодвинулся. Ардашир провел пальцами по его виску. Его взгляд был ласковым и серьезным. — Бог умирает, чтобы человек жил, — добавил он. — Попробуйте побыть человеком. — А как насчет тебя? — спросил его Нарсе немного ехидно. — И я попробую, — неожиданно ответил Ардашир. — Подмена Валерии собой и попадание в плен были абсолютно безответственной выходкой, после которой меня уже не потерпят в качестве князя арья, даже если бы я хотел им оставаться. Так что мои визиты к Сплетателям Нитей прекратятся, и придется, как обычному смертному, глупо верить, что мы можем проложить собственный путь, наше будущее такое, каким мы хотим его видеть, и так далее, и тому подобное. Нарсе растерянно хлопнул ресницами. Неужели все разрешилось вот так просто и хорошо? Здесь, в свете дня, верилось, что это действительно так. Гнетущая идея, что мироздание — некий страшный магический театр, казалась теперь простым мороком; было совершенно понятно, что все слова Илифии — ложь, безумие, какая-то дьявольская иллюзия. Эта женщина рассуждала о Богине-Матери, но держала бордель — что может быть абсурднее? Разве что одержимо разыскивать магию защитной завесы не ради своего народа, как князь Ардашир, а... Нарсе даже не понимал, ради чего Илифия это делала. — А эта магия... Можно будет открыть путь в другой мир даже без лабиринта, рисунка птицы, бассейна и прочего? — спросил Нарсе. — Полагаю, да, — ответил Ардашир. — Магия не может уйти в никуда, особенно магия такой силы. Она просто собралась внутри зеркала. — Но жертва все равно понадобится? — Нарсе совсем не хотел, чтобы это прозвучало обвиняюще, но... — Во-первых, — сказал Ардашир, — я бы вообще не хотел использовать эту вещь, а если и придется, то надеюсь, это случится только через многие годы или века. А во-вторых, я уверен, эту магию можно изучить и найти способ обойтись без жертвы. Однажды мы с одним очень умным юношей спорили, нужна ли миру жертва — не конкретно эта, а в довольно глобальном смысле, — и он напомнил мне кое о чем, о чем я сам иногда забываю: что можно добиться всего, чего угодно, если есть готовность что-то менять, и если подумать как следует. Лин покосился на него, а затем уставился себе под ноги со слегка смущенным видом. Слова Ардашира он никак комментировать не стал, но, помолчав, написал на своей дощечке: «Там все с концами порушилось? Я хотел... — Его рука замерла, затем он исправил написанное: — Я не хотел, чтобы Илифия погибла». — Давайте посмотрим, — сказал Ардашир, и они пошли к развалинам дворца. — А почему ты проходил испытание не в ледяном лабиринте клана Совы? — спросил Нарсе Ардашира по дороге. — Долгая история. Но я как-нибудь обязательно расскажу. Нарсе встретился с ним взглядом: как же хорошо было наконец соединиться разумом не в темнице, не в страхе, что кто-то из них вот-вот погибнет, — и попытался пересказать свои впечатления от Крита и в особенности восхищение фресками с плясунами с быком. «Ты даже в руинах Крита смог найти что-то, напоминающее о сексе?» — поразился Ардашир. «Я лишь хотел сказать, что эти юноши и девушки были очень красивые и похожи на тебя, — обиделся Нарсе. — А если у нас с тобой так ничего и не будет, не сомневайся, о сексе мне начнут напоминать даже деревья и камни». Он повернулся к Лину. Тот смотрел вдаль, но уже не обреченно, не угрюмо, просто задумчиво. Что у него в голове? Лин всегда останется для него загадкой вдвойне — ужасно непохожий на него человек, мысли которого он никогда не сумеет прочесть; но от этого то, что у них все же получалось верить друг другу, казалось особенным чудом. Нарсе накрыл его бледную руку своей, молча улыбнулся ему, погладил ладонь. Идти вот так, втроем, посередине между ними, иногда соприкасаясь плечами, искоса поглядывая на обоих и любуясь, было чудесно. От города-дворца и лабиринта под ним остался один только кратер, почти как от хвостатых звезд, что иногда падают на землю. Только дно этого кратера перерезала огромная расселина, а кругом все было завалено грудами каменных обломков. Илифию они нашли неподалеку от расселины. Они увидели ее издалека благодаря птице Лина — Пушинка сидела, расправив крылья, прикрывая женщину от обломков: по руинам время от времени все еще пробегала рокочущая дрожь, и где-нибудь что-нибудь катилось или падало. Нарсе обрадовался, что с Пушинкой все хорошо — должно быть, она просто потеряла их из-за невидимого шлема Илифии, а потом, когда все эти реликвии и алтари превратились в пыль, нашла, — но в золотистом взгляде птицы была боль, и Нарсе даже не нужно было смотреть на искалеченное, черное от синяков тело, чтобы понять, что мать Лина уже не спасти. И все же Илифия была еще жива. И в сознании; Нарсе знал, в самом конце, в агонии, иногда наступает милосердное состояние, когда боль исчезает. При виде них ее лицо исказилось ненавистью: — Неужели вы даже не можете оставить меня в покое?! Но Лин все равно встал рядом с ней на колени. Прикрыл глаза. Нарсе заметил, что его стянутые нитками губы едва заметно шевелятся, хотя каждое движение, должно быть, причиняло Лину невероятную боль. Спустя мгновение он понял, что Лин шепчет: — Пожалуйста, живи. Я Архонт Мира Сего, и я хочу, чтобы ты жила. Я приказываю тебе жить... Поддавшись сочувствию, Нарсе тоже опустился на землю рядом с ними. Он уже израсходовал свой запас целительских сил на ближайшее время, но у него замелькали те же торопливые мысли, как когда похожее случилось с Юстином: если мгновенно переместить ее в Арьяну, и найти много лекарей сразу, то, может быть... Но тут мать Лина хрипло прошептала: — Не держи меня тут, Лин. — Нарсе мог бы удивиться, что у Лина, оказывается, есть сила не только убить, но и спасти человека, хотя бы на несколько мгновений — но почему-то совсем не удивился. — Этот мир мне не нужен. Я никогда не любила его. Я мечтала найти другой, но не вышло — что уж теперь... Лин, не переставая сосредоточенно шевелить губами, снова и снова повторяя свой приказ-молитву, достал свою дощечку и написал: «А если у тебя будет еще один шанс полюбить этот?» Илифия слегка улыбнулась, прочитав это. — Мне не особенно в это верится. Но предположим, мне интересно, что ты задумал. Лин тоже улыбнулся. Как ни странно, его глаза были сухи. «Ты сама сотрешь себе память, всю, обо всей этой жизни. Я заберу у тебя душу, и потом, однажды, найду для тебя новое тело, чтобы ты могла прожить жизнь заново. Это не особенно замысловатый план, но вообще-то я им горжусь». Только сейчас Нарсе увидел, что на шее Лина, где уже висела на цепочке склянка с душой Юстина, появилась еще одна — прихотливо изогнутая бутылочка темного стекла, с жидкостью, похожей на золотую ртуть. — А если я скажу «нет», ты наконец меня отпустишь? — спросила Илифия. «Отпущу. Но я подумал, что как ученой тебе будет любопытно провести эксперимент». — Эксперимент, — повторила она, точно пробуя слово на вкус. — Ну что ж... Хорошо. Давай попробуем. Пока Лин говорил с матерью, Нарсе встревоженно огляделся, недоумевая, куда делся князь Ардашир. Но тут же успокоился, увидев, что он идет к ним с Лином; лицо, волосы и то, что осталось от одежды Ардашира, почему-то были мокрыми насквозь. — Ты искал Анну? — догадался Нарсе. — На самом деле ее звали Сольвейг. Да, она тоже не захотела жить, хотя, полагаю, при желании вполне могла бы защитить себя от камнепада... Она попросила перед смертью перенести ее к ее родному северному морю. Уф... Дождь, град, ледяной ветер в лицо, — Ардашир поморщился. — Как по мне, в конце можно увидеть вещи и получше, чем края, где июль похож на ноябрь, а ноябрь похож на ад. Неудивительно, что у тамошних обитателей такой омерзительный характер. Лин встал. Темная склянка на его шее опустела; теперь там был заперт последний вздох Илифии — ее душа, вымытая от всех дурных дел и воспоминаний, голая, вечная. Изломанное тело осталось лежать среди обломков. — Ты хочешь похоронить ее? — спросил Нарсе. Лин покачал головой. «Пусть ее могилой будет это место, которое она так стремилась увидеть. Наверняка ее это, по крайней мере, позабавило. — Помедлив, он добавил: — Ничего не говори. Я знаю, она была ужасным человеком». — Нет! — воскликнул Нарсе. — То есть да, но все равно она была тебе не меньше матерью, чем другая твоя мать. Она научила тебя думать своей головой. Доброта и любовь тоже имеют значение, но без разума они беспомощны. Только вместе две твоих матери сделали тебя тем, кто ты есть! «Ты даже для дьявола найдешь добрые слова», — ответил Лин, но взглянул на него с благодарностью.