Багровый ладан

Безумие - это узкий мостик,

Между берегами разума и инстинкта.

Я подожду, пока станет темно, Я схвачу тебя за влажную кожу, Не предавай меня. О, ты не видишь, что мост пылает? Прекрати кричать и вырываться, Иначе он окончательно рухнет.

† Rammstein - Du riechst so gut

      — Скажи…       Чёрт. Чёрт. Это хуже всякой занудной исповеди; хуже речей его отца, хуже, чем поиски разбежавшихся к вечеру кто-куда детей. Хуже чтения сказок вслух, хуже любого обряда экзорцизма.       — Ты когда-нибудь выбирался в светское общество ранее? — нежно-алые радужки наблюдали за ним через отражение массивного зеркала, нескрываемо улыбаясь. Стоя совсем близко, наклонившись к самому загривку, он чуть ли не щекотал воротом своего накинутого на плечи белоснежного пиджака, вынуждая кожу то и дело покрываться мурашками.       — Будто по мне не видно, — тяжело выдохнув, стоило Кадзухе заправить выбившуюся прядку ему же за ушко, Скарамучча с усилием закончил, — что нет.       Пытка. Казнь его спокойствия и едва ли не трещащего на манер стекла терпения. Враг его души и сердца чуть ли не дышал ему в шею, находясь непозволительно близко: уже оголённые руки белоснежного аккуратно перебирали его волосы, вычёсывая и приводя их в порядок.       Сам же Кадзуха не спешил собирать свои волосы в пучок или хвостик, представая в непривычно домашнем образе: без привычных изыск, - концентрируясь лишь на Скарамучче.       Так и не скажешь, что в стенах постоялого двора его готовили к непонятного рода авантюре.       — Я бы мыслил слишком поверхностно, — ноготки прошлись по коже головы игриво, но трепетно, зачёсывая чёлку назад; Скарамучча еле сдержал желание довольно замычать, поджимая губы, — если бы подумал так, не спросив у тебя. Всё же ты не самый заурядный человек в прошлом, и я безмерно уважаю твой статус.       Вздохнув и прикрыв глаза - так как смотреть в отражение зеркала было попросту невозможно - Скарамучча поспешил не согласиться, то и дело сбиваясь со всяких здравых мыслей под гнётом чужих особенно нежных касаний:       — У меня нет статуса, — он подчеркнул, заминаясь с тут же раздавшегося заинтересованного и протяжного «ммм?», — то, что свалилось на меня после твоих же деяний - далеко не он.       — Ты правда уверен в том, — голос демона приобрёл раздражающие вкрадчивые нотки; чёрные ноготки прошлись по коже совсем рядом с ушком, — что не появись я в ту ночь - ты бы никогда не взял на себя роль Отца? Какой замечательный повод назвать тебя наивным снова, если ты правда со мной не играешь.       Приоткрыв один глаз, намеренно демонстрируя недовольство, Скарамучча заглянул в тут же поймавшие его алые солнышки, моментально сбившие успевшую распылаться спесь. Не проронив более и слова, белоснежный улыбчиво сощурился, взглядом так и говоря, нет, шепча: «я тебя внимательно слушаю».       — Лишь отчасти, — вздохнув, бывший Отец еле сдержал желание повержено откинуться на спинку стула, но тогда бы он точно врезался в грудь своего раздражающего спутника. — Есть разница между тем, чтобы прийти к этому постепенно, по плану, и резким падением, к коему меня подтолкнул именно ты.       Приняв это за хороший ответ, Кадзуха задумчиво хмыкнул, показательно кивая.       — Могу заверить, что это и к лучшему, — он произнёс спустя небольшую заминку, любуясь тем, как красиво и объёмно, послушно чёлка Скарамуччи улеглась набок. Поняв, что в словах недостаёт конкретики, демон поспешил уточнить: — Отсутствие опыта в выходе в светский круг. Пустая трата времени в обществе, где всякий носит маску галантности и отзывчивости, в душе то и дело намереваясь выгрызть и проглотить твой кадык. Выматывающее лицемерие. И нет, я говорю не о демонах. У нас всё ещё хуже.       — Ты… бывал в кругу людей? — лебедь проявил всё своё любопытство. — Светском кругу?       — Десятки… сотен раз.       — Из-за подобного ответа я отчётливо представил тебя в форме дряхлого старика, а не, — Скарамучче замялся, стараясь проглотить нарисовавшийся комплимент в сторону внешности, — вот такого молодого человека.       На секунду сбившись, Кадзуха усмехнулся, отстраняясь. Выпустив пальцы из волос, он приглаживал локон за локоном невесомо и плавно, проходясь по макушке. Со стороны это напоминало ласковое чуханье мрачного, чернее тучи, дворового кота.       — Я действительно очень, очень стар, — умиротворённое признание вынудило искренне удивиться. Особо проникновенный зрительный контакт возводил чувства в абсолют. — Как бы попонятнее выразиться, хах, внезапное откровение: мне… за пятьдесят твоих уже прожитых жизней, маленький лебедь. Постарайся уложить в голове.       Скарамучча тут же по-хорошему завис. Он действительно старался: пятьдесят его жизней, когда ему не так давно стукнуло двадцать… о боже.

С кем, Господи, он путешествовал?

      — Ты тщеславен, раз выбрал себе настолько миловидный облик, — внезапно выдав, Скарамучча накрыл нахмуренное от расчётов лицо ладонью. Не укладывалось, совершенно не укладывалось; даже посчитать было трудно, хотя он учился наукам.       Ещё один нежный смешок не заставил себя долго ждать. Потеха: чёрный лебедь и сам не понял, как сделал белому ворону комплимент.       — Миловидный? Как приятно. Он основан на моём человеческом облике… когда-то давно, — тихий вздох, но вместе с тем спокойное: — я смутно помню. Ни один демон не помнит своей жизни до: эта хрупкая ниточка остаётся навечно оборванной.       — Ты был…       — Да, — Кадзуха тут же ответил на его вопрос, ставя в их разговоре уверенную точку.

Когда-то Кадзуха был человеком.

      Тишина воцарилась в комнате; лишь шумы и переговоры людей за дверью мало-мальски её разбавляли. Идеальная атмосфера для «подумать».       Странного рода эмпатия прокралась в мысли Скарамуччи: это же грустно, печально и больно - не помнить своего прошлого. Более правильной жизни. Жизни, имеющей свой логичный конец. Кадзуха был бессмертен, чуть ли не вечен, а это… так бессмысленно; отбивало всякий вкус, наслаждение каждым новым днём Обесценивающе.

И даже если его мысли неправильны и поверхностны - Скарамучча был бы рад ошибиться.

      Уйдя в себя, он совершенно не заметил, как Кадзуха скинул с плеч пиджак, соблюдая полнейшую тишину. Его мягкий взгляд то и дело смещался к нему словно бы оценивающе.       Раздался тихий «шурх», приятная тяжесть осела на плечах; мягкий аромат брусники осторожно ударил по обонянию, как и тонкие нотки… жжёной ели, хвои. Приятно, особенно. Ранее у Скарамуччи не было даже близкой возможности принюхаться, но сейчас… стоп.       — В плечах сел чуть ли не идеально, — оглядев тут же тяжело выдохнувшего лебедя, Кадзуха произнёс, поправляя свой белоснежный пиджак и вытягивая рукав вдоль руки Скарамуччи, кою он без всяких вопросов подхватил, — и по длине тоже, прекрасно. Только вот…       Проскользив взглядом по чуть ли не всему Скарамучче, что успел по привычке нахмуриться, он мягко дополнил, укладывая голову на чужое плечо совершенно бескомпромиссно:       — …Белый тебе совершенно не к лицу.       Не спеша отталкивать, не спеша бороться за своё личное пространство и возможные вкусы в одежде, Скарамучча молча согласился: белый никогда не был его цветом. Вся церковная одежда была чуть ли не идеально чёрной, как и уже его личные вещи, белоснежный был прав.       В алых глазах мелькнуло неозвученное: «нет проблем, исправим», - Скарамучча удивительным образом понял. Уровень их особого понимания друг друга из раза в раз пробивал потолок, и самое ужасное: он понимал демона сердцем, заучив повадки, мимику, примеряя на себя его образ мышления и видения мира.       Отстранившись, Кадзуха уложил ладони на плечи бывшего Отца, нисколечко не стесняясь вновь установленного тактильного контакта; тёмные ногти слегка удлинились, лишаясь былой безобидности и аккуратности. Впившись в ткань уже крепким, но аккуратным касанием, он повёл кистями вниз томно-царапающе на манер любвеобильного лиса: от плеч к ключицам, от ключиц к груди, окрашивая некогда идеально белую ткань в подходящий чёрный. Удовлетворённо оценив перемену, демон сделал пару шагов назад, с явным воодушевлением подмечая:       — Идеально, — пальцы прижались к губам, тихий вздох последовал следом; алые глаза прикрылись, — как досадно: я вряд ли захочу забирать у тебя его обратно.       Хмуро прикрыв глаза в ответ, Скарамучча почувствовал укол смущения: Кадзуха отдал ему свой пиджак; волшебным образом перекрасил под него. Поделился чем-то своим, что казалось недоступным и потусторонним в самом хорошем смысле: стиль белоснежного, весь его образ, вкус… то, чего он никогда не надеялся даже коснуться. А сейчас? Сейчас он утопал в эмоциях и ощущениях, тепле, особом аромате, то и дело разрываясь между «я хочу разорвать эту тряпку к чёртовой матери, из-за неё я снова чувствую» и «я никому её не отдам, буду сторожить, как зеницу ока, пусть кто-то только попробует протянуть к ней руку».       — Я тебе его не отдам.       Глаза Кадзухи удивлённо расширились: то, чем он так искусно владел - слова - разбились о лобовую прямолинейность Скарамуччи, перед коей он был в высшей степени беззащитен. Потянувшись к аккуратно уложенным на столе перчаткам, он мягко нахмурился, сдерживая дурацкое сентиментальное желание уткнуться в них лицом. Неловкая тишина воцарилась в комнате вновь.

Прямолинейность - враг красноречивости и изворотливости.

И вишенкой на торте стало трагичное, судя по всему туберкулёзное прокашливание послышалось за дверьми от какого-то бедолаги, доводя всё до особого абсурда.

      — Как… коварно, — искренняя улыбка расплылась на губах, стоило упорядочить чувства по полочкам, — хорошо, лебедь. Моё - твоё.       И, глубоко и особенно уязвимо вздохнув… вновь, Кадзуха вернулся к своим старым заботам: подготовке Скарамуччи к выходу в общество, которое он всей своей сутью избегал и ненавидел.       — Остальное оставь себе, — бывший Отец ворчливо буркнул.

      ═══════ ✟ ═══════

      Скарамучча не сумел отказаться от очередной авантюры: во-первых, что это за друг? Во-вторых… да не было «во-вторых». Более его ничего не интересовало, и он проклинал свой желающий во всё сунуться нос.       Прямо сейчас, сидя в изредка подпрыгивающей от неровности дороги карете (хотя понимание того, что это за чудо-транспорт совершенно не было), он напоминал человека, направляющегося не на бал, а на затяжные поминки. Причём горячо ненавистного родственника. Сложив руки на груди, Скарамучча то и дело вздыхал, раздражаясь от спокойствия Кадзухи, что любовался видами за окном, выстукивая какую-то незамысловатую мелодию пальцем на своей же щеке.       Идеальный. Идеальная осанка, идеально сидящий по фигуре костюм, подчёркивающий все достоинства, идеально, но вместе с тем естественно-плюшево заплетённые и уложенные локоны. Слепок чего-то совершенного, чистого; то, что хотелось разглядывать и разглядывать. Раздражает. Бесит.       — Ты вот-вот прожжёшь во мне дыру, Скара, — не спеша смещать внимание, белоснежный вынудил названного вздрогнуть и тут же поджать пальцы. — Впрочем, это взаимно. Я давно тобой любуюсь.       Зависнув, а после опомнившись, Скарамучча поспешил отвести взгляд, мрачнея ещё сильнее.       — Ты всю дорогу смотришь в окно, — не то чтобы претензия, но всё же колкое замечание.       Стоп. Ну и что он ляпнул? И хорошо, что Кадзуха смотрел в это своё дурацкое окно: не дай Господи терпеть его взгляд на себе. Тем более всю дорогу.       — Ты не прав, — уже улыбка показалась на губах демона, но взгляд от окна не смещался; рука подпёрла щёку, — я всегда на тебя смотрю. Даже сейчас.       Странное чувство защекотало в районе солнечного сплетения. Неловко, зловеще, но вместе с тем честно. То бишь… Кадзуха видел каждую его заминку? Все долгие взгляды, закусывание и поджимание губ? Всё то, что он пожелал бы забыть сам? О боже. Нет.       — Ты жуткий.       — И сколько раз я уже это слышал, но благодарю, — белоснежный наконец сместил к нему свой мягкий взгляд. — Воспринимай моё откровение скорее как… подтверждение нашей разницы в мироощущении; органах чувств. Ох, Скарамучча, — хитрые искорки заплясали в уже слегка прищуренных глазах, — не горбись.       Ворчливо сдув волосок, упавший на нос, лебедь сдержал желание закатить глаза.       — Я не буду притворяться тем, кем не являюсь, — он в очередной раз подчеркнул.       Идеальная осанка, выточенные до остроты манеры и этикет. Даже походка, мимика, движение рук: шаблон, которому он не хотел следовать. Но да, ему уже устроили скучную лекцию в комнатушке постоялого двора.       Забавно, но прямо сейчас Кадзуха выглядел именно аристократично, немного приторно: словно олицетворение этого самого шаблона; живой пример. Но… он всё равно казался другим, идеальным в самом прекрасном смысле. Лишь играющим роль, но скучающим в этом образе.       — Именно поэтому ты так меня зацепил, — белоснежный признался, — ты прекрасен в своей своенравности. И я не стану подавлять то, что в высшей степени обожаю. Будь собой.       Уложив слова спутника на самую дальнюю полочку - ту, что он боялся трогать в принципе - Скарамучча прикрыл глаза, уводя тему в сторону:       — Почему ты так легко согласился на встречу?       — Не каждый день меня, кочующего странника, ловит в забытом богом городе, — тон нисколечко не сбился от произношения, — особо старый друг. Даже ты сгораешь от любопытства, так и что уж говорить обо мне?       Вздохнув, Скарамучча принял ответ, наконец смещая взгляд на окошко: поля да и только. Ворчание не заставило ждать себя долго:       — И почему в это втянут я…       — Я предложил тебе остаться в гостевой комнате, — Кадзуха невозмутимо ответил, тоже заглядывая в окно.       Ну что за идиотский ответ? Да, заботливо предложил, но… Скарамучча не мог остаться там; не мог в принципе отпустить белоснежного одного. Ему важно знать всё, ему важно лицезреть всё: погрузиться в то неизведанное понятие «личного», что имелось у Кадзухи. Он ворчал скорее на судьбу, дурацкие обстоятельства, но ни в коем не хотел лишать ситуацию своего контроля.       — И так как ты всё-таки увязался за мной хвостиком, — нежный голос огладил слух, сглаживая успевшую обостриться хмурость, — мне важно учесть всё. Сейчас ты беззащитен, — ни намёка на насмешку или издёвку, — крайне хрупок и уязвим. Отпускать тебя таким в покои чёрного ворона - вопиющая глупость, так что…       Вытянув кисть, Кадзуха, как по волшебству, сорвал с рукава пиджака белоснежное воронье пёрышко, словно бы вырвал из своего же метафоричного оперения. Стянув с одной ладони перчатку, он бегло оглядел перо; небольшая заминка, и один его ноготок заострился.       — …Я не позволю даже коснуться тебя, — мягко улыбнувшись, он, в противоречие, рассёк ногтем подушечку своего большого пальца. Даже не поморщившись, он вжал его в пушистую верхушку пера, окропляя некогда белые бородки тёмно-алым.       Отстранив уже запачканное кровью перо и удовлетворённо осмотрев результат своих «трудов», он приподнялся с сидения, приближаясь к Скарамучче. С улыбкой склонив голову, словно самый верный слуга, демон уложил перо в передний кармашек идеально чёрного пиджака.       — На всё то время, что ты сопровождаешь меня на балу - твоё тело принадлежит мне: от кончиков пальцев, рук и губ, до… — мягкий шёпот послышался предательски близко, белоснежный не спешил отстраняться, сладко улыбаясь, — самого сердца. Ни один демон не сможет завладеть тобой, лишь…       Прикрыв глаза, Скарамучча впился пальцами в мягкую обивку сидения, то и дело грозясь затрещать и порваться вместе с ней. Не мог оттолкнуть, не мог отстраниться, не мог… не хотел.       — …Я. И всё же сохраняй бдительность, мой маленький лебедь; не потеряй его.       Тяжело выдохнув, стоило Кадзухе отстраниться, Скарамучча накрыл успевшее залиться румянцем лицо: вся жизнь пролетела перед глазами. Сердце билось, как сумасшедшее, то и дело грозясь пробить рёбра.       Он малость оглупел, но учился самообладанию: белоснежный из раза в раз так легко выбивал его из колеи, находя всё новые способы раздробить землю под ногами. Дальняя полочка. Дальняя полочка… Д-а-л-ь-н-я-я. Ему нельзя погружаться в это сейчас. Никогда.       Ещё ребёнком он верил в возможный брак с женщиной, ещё подростком он… лишился этой мечты, не воспринимая всяких льнувших к нему девиц, как объект влечения. Но он знал, что он правильный; что в нём сохранилось хоть что-то святое и нерушимое. Просто он ещё не нашёл ту самую.

Так. Ох. Разговор. Если Кадзуха - белый ворон, он прекрасно запомнил его отличительное прозвище, то едут они к…

      — Чёрный ворон? — Скарамучча уцепился за слова демона, проводя по лицу ладонью на манер влажной тряпки, кою сейчас бы он точно не отказался почувствовать в руках. — Вы братья? Нет, тогда бы ты точно сказал: не лжец и спасибо на этом. Легко догадаться, что вас что-то связывает, так и что?       — Это прозвище дал ему я, — натянув перчатку на уже переставшую кровоточить ладонь, Кадзуха легко ответил, — как и тебе. Можно сказать, что это моя маленькая страсть, — он мягко нахмурился, не смещая от лебедя взгляд. Но было понятно: они подъезжали, — подбирать заинтересовавшим меня вот такие уникальные прозвища. Для демонов это особенно практично - мы редко делимся истинными именами по понятным причинам. А в прошлом мы были…

«Это прозвище дал ему я»

«Как и тебе»

      — …Весьма близки.       Пальцы тут же дёрнулись, слишком уж крепко вжимаясь друг в друга.       — Понятно, — Скарамучча ответил кратко и сухо, изрядно раздражаясь вновь. Какие… Странные чувства.       Понимающе улыбнувшись и покачав головой, Кадзуха более не проронил и слова, оставляя спутника наедине со своим мыслями на всё оставшееся до прибытия время.       Сдержав желание громко вздохнуть, Скарамучча тонул: чувства. Дурацкие ненужные чувства. Каждое касание Кадзухи отдавало электрическим током, дарило ощущения и эмоции, вкус, в котором он начал одержимо нуждаться… он не его мог оттолкнуть, не мог воспротивиться тому, что потаённо желал сильнее всего на этом чёртовом свете. И он ревновал; ревновал отчаянно и остро, сублимируя всё в раздражение и злость. В бывшем Отце собиралась буря.       Заметив краем глаза массивные металлические ворота, которые они спешно миновали, Скарамучча, к своему извращённому счастью, почувствовал лёгкий укол тревоги, другую эмоцию, от всей неизвестности и… своей уже явной беззащитности.        — На момент маскарада у тебя нет ни имени, ни истории, Скарамучча, — Кадзуха прозвучал строго, но присуще себе отзывчиво и тепло. — Всё, что будет твоим новым «я» - маска, которую ты ни в коем случае не должен снимать. На эту ночь позволь ей всецело срастись с твоим лицом.       Щелчок пальцами, и на колени Скарамуччи плавно спланировала смольная, как и весь его образ, ажурная маска. Как любопытно, маска на половину лица: достаточно, чтобы обезличить, но вместе с тем… сохранить определённый образ. Прищурившись, он осторожно поднял её, тут же обращая внимание на аккуратно вплетённые…       — …Лебединые перья? — лебедь задал вопрос, на самом деле даже не нуждаясь в ответе.       — Верно. Я безумно банален и предсказуем, — мягкий смешок послышался следом.       Закинув ногу на ногу, Кадзуха вытянул из воздуха точно такую же, парную, но уже белоснежную. С вороньими перьями, Скарамучча уже точно был уверен.       — Навевает воспоминания, — демон тихо прошептал, прикладывая маску к лицу. Странного рода улыбка расплылась на губах, словно он… окунулся в далёкое прошлое. — И не счесть, как часто я прятался за ней, увлечённо и самозабвенно погружаясь в свои игры. И раз он пригласил меня на бал-маскарад, — уже особенно яркие кровавые глаза впились в спутника, — ему захотелось пробить меня на них. Напомнить… о старых деньках.       Скарамучча впервые почувствовал диссонанс, намёк на угрозу и безмолвную опасность. Не в силах оторвать от Кадзухи и его особенно мрачной улыбки взгляд, он проглотил язык, не в состоянии выдавить и звука на манер задыхающейся рыбы. Словно лезвие гильотины, нависающей над головой, но не спешащей обрывать твою жалкую жизнь.

Скарамучча даже не догадывался, но на мгновение… Кадзуха примерил образ того далёкого себя из прошлого.

      — Приехали, — демон произнёс, специально смещая взгляд, дабы помочь спутнику прийти в себя.       Тяжело выдохнув, Скарамучча опустил голову, запуская ладонь в волосы. Остановившись, карета налилась тишиной, разбавленной лишь суматошным стуком одного маленького человеческого сердечка.       Он испугался, но сам так и не понял, чего именно. Развалился под одним взглядом алых глаз, что был ему незнаком.       Считав чужие эмоции и явно расслышав каждый отдельный сбивчивый стук, Кадзуха приподнялся, аккуратно укладывая руку на подбородок Скарамуччи, вынуждая его поднять взгляд; вторая рука улеглась на лоб, без всякого отвращения стирая собравшийся на коже холодный пот. Маска скрывала всякие его эмоции, но в каждом касании чувствовалось отчётливое переживание и особенный трепет.       — Не стоит так бояться, малыш, — он мягко улыбнулся, словно бы обнимая холодное сердце тёплыми руками, — шшш, сделай глубокий вдох, — заметив, как Скарамучча тут же послушался, он усмехнулся, оглаживая его лоб в ласковой похвале, — вот так. Я никогда не причиню тебе вреда, никогда не разрушу всё то прекрасное, что ты несёшь в своём сердце. Дыши. Тот… образ уже ушёл.       Малыш. На момент Скарамучча почувствовал себя не лебедем, а белым вороном, к коим Кадзуха обращался именно так. Нет, воронёнком: каждый из них, вероятно, был старше него в несколько десятков раз…

И снова тактильный контакт. И снова он не нашёл в себе сил сопротивляться. Игра тяни-толкай.

      — Ты априори не имеешь права, — собравшись, бывший Отец колко выдал, отстраняя чужие руки. Уложив маску на лицо, он ловким движением рук затянул её, так вовремя прячась, — наш контракт делает тебя обязанным и должным.       — Даже больше, чем ты думаешь, — склонив голову набок, он довольно прищурился, — тебе безумно идёт.       Сдержав желание ляпнуть чуть ли не пискляво «тебе тоже», Скарамучча толкнул дверцу кареты, спешно ступая на твёрдую землю. Его взгляд тут же привлекла молчаливая фигура, явно наблюдающая за ним через полностью закрытую маску. Ожидавшая, казалось, их особенно нетерпеливо, моментально, ловя в свои лапы.       Ни прислуги, ни стражи, ни кого-либо ещё, как странн—       — Ах, какая долгожданная встреча! — густой и тянущийся голос, словно мёд с деревянной ложечки, послышался из-под чёрной ухмыляющейся маски, — белая ворона наконец почтила меня своим визитом.       На Скарамуччу не смотрели. Не замечали. Будто бы и вовсе не хотели видеть. Невидимый взгляд заглядывал за его спину: ловил Кадзуху, только-только соприкоснувшегося каблуком обуви с каменной дорогой.       — Как доверительно с твоей стороны, — родной мягкий голос огладил слух. Белоснежный встал к Скарамучче поближе, служа светлым островком безопасности, — встречать меня вот так в одиночку. Лично. Какая честь.       Усмехнувшись, обозванный Кадзухой чёрный ворон приложил пальцы к своей маске, без колебаний оттягивая её в сторону, дабы вовсе избавиться. Поклонившись с видимым ехидством, он протянул, уже не пряча лица:       — Птичка нашептала мне, что ты стал приверженцем пацифизма, чего мне бояться, — ярко-золотые глаза впились в нежно-алые, — да и встречать таких друзей, как ты, просто необходимо лично, dies.       — Я польщён. Но в следующий раз, пожалуй, давай обойдёмся без чёрных перьев, — нежный голос жёг своим холодом, напускной официальностью, — хотя мне льстит то, как сильно подаренный мной образ в тебе прижился, nox.       Чуть выше их обоих, выглядящий постарше - Скарамучча хмуро пялился. Тёмные чёрные волосы, как оперение воронов: короткие и щепетильно уложенные; золотые лукавые глаза, блещущие особым огоньком; чёрный костюм, расшитый схоже сложно и искусно, совсем не по времени. Всякие эмоции легко читались на его выразительном и островатом лице; ни намёка на плавность и лёгкость, белоснежность и невесомость, как у…       — И всё же тебе придётся обратить внимание на моего спутника, — Кадзуха произнёс улыбчиво, расталкивая все мешающие барьеры, находя местечко Скарамучче, — лебедь. Чёрный, но не такой, как ты, — он мягко усмехнулся, стоило другому демону цокнуть языком.       — Ещё бы ты сравнил меня с человеком, — чёрный ворон выглядел наигранно задетым. Протянув руку для рукопожатия Скарамучче, он оглядел его с лукавым и циничным прищуром. — Ворон. Чёрный. Чернее чёрного.       Не став жать демону руку, лебедь холодно сощурился в ответ, без всяких проблем выдерживая установившийся зрительный контакт. Показательно сложив руки на груди, он гордо молчал.

Алые глаза улыбались, что не могла скрыть ни одна маска на свете.

      — Интересно, — чёрный ворон сдержанно прокомментировал, отстраняя кисть. Золото в его радужках заблестело, и Скарамучче так и захотелось обозвать его сорокой.       — И всё же заметно, как за все эти долгие годы ты породнился с людьми, — Кадзуха невозмутимо обратился к фразе до, окидывая взглядом массивный особняк. — Мы оба сделали похожий шаг, только вот… ушли в совершенно разные стороны: что и свойственно противоположностям.       — Да, узнаю́, — чёрный ворон усмехнулся, отворачиваясь. Взмахом руки он поманил гостей за собой, укладывая руки в карманы брюк, — что-то незыблемо сохранилось в тебе… даже с тех времён. Каждое слово точно в цель, Тень.       Пышные кусты роз и неизвестных ему цветов, скульптурные фонтанчики для птиц - совершенно другой изысканный мир, в котором Скарамучча никогда не бывал раньше.

Не волновало. Неинтересно. А вот слова и признания…

      — Не нашепчи мне заранее, что белая ворона сбросила оперение - никогда бы не заметил разницы.

Интересовали сильнее всего.

      Остановившись у массивных дверей, он помрачнел сильнее: у него было… плохое предчувствие. Сосало под ложечкой. Взмах чужой руки, и они распахнулась, сбивая с ног тут же залившим их обилием ароматов и красок. Прошлая история с мальчиком казалась маленькой проказой, ребячеством.       Проверив, в кармане ли бело-алое пёрышко, Скарамучча переступил широкий порог, начиная стирать своё «я» на часы этой загадочной ночи.       — Ну что ж. Пора поностальгировать по старым счастливым денькам, не думаешь, dies?