Багровый ладан

Я не вижу тебя, лишь чувствую твой запах; ощущаю тебя.

Словно хищник, кричащий от голода,

Я чую тебя за десятки миль.

Ты пахнешь так приятно,

Я преследую тебя, иду по пятам.

Ах, я нахожу тебя такой приятной,

И следую за тобой.

† Rammstein - Du riechst so gut

      Вышагивая по широкому коридору за чёрным вороном бок о бок с Кадзухой, Скарамучча не оглядывался по сторонам, смотря строго прямо. Его не интересовало местное убранство; достаточно было и стука обуви о мрамор, дабы понять, что в дом они явились явно богатый.       И правда интересное совпадение: этот демон, чёрный ворон, судя по всему обосновался здесь, в этом маленьком городке, а Кадзуха, случайно ступив на его территорию, привлёк лишнее внимание. Нет, совпадение не то чтобы интересное: оно казалось наигранным. Может, у этого демона не один такой особняк; может, он давно караулил Кадзуху, кочуя из города в город?       Скарамучче это не нравилось. Мрачная тень залила лицо, благо, скрываясь за маской. Прямо сейчас она была идеально кстати: из-за своего открытого раздражения и чувств - кои оставались им же непонятыми - он был в высшей степени уязвим. Кадзуха бы считал их моментально.       Вернув свою маску на законное место - лицо - чёрный ворон остановился у массивных дверей: судя по всему, в главный бальный зал. Краткий смешок, и он распахнул их, с особым артистизмом разводя руки в стороны. Поклонившись безликой толпе, получая от каждого действия искреннее удовольствие, демон зашагал вперёд, в самый центр, безмолвно распрощавшись с двумя своими почтенными гостями. Так… легко ушёл?

Забавно, но Скарамучча и позабыл, что совершенно не умел танцевать.

      — Какой тяжёлый запах, — Кадзуха внезапно подал голос; в нём слышалась мягкая хмурость, — и как здесь душно. Ох, я совсем отвык.       Десятки спрятанных за масками лиц сместили на них своё внимание; дамы то и дело обмахивались веерами, склоняя головы с немым любопытством.       — Звучишь как хрыч, а, ты и так, — губы Скарамуччи расплылись в ухмылке: он находил реакцию Кадзухи милой, такой другой. — Постарайся не ныть мне об этом всю оставшуюся ночь, я не выдержу.       — Я и так прячу бóльшую часть своих чувств, лебедь, — Кадзуха мягко улыбнулся, — не вынуждай меня закапывать их ещё глубже.       Сбившись с ехидного настроя, Скарамучча тут же перевёл на него всё своё внимание, но не заметил… ничего. Только мягкую улыбку и спокойный взгляд - всё то, к чему он уже так привык.       — У меня двоякие мысли и ощущения, — Кадзуха увёл разговор в совершенно другое русло, — касательно этого места и его возможных мотивов, — зашагав вперёд и вливаясь в толпу вместе с хвостиком в виде Скарамуччи, он продолжал: — Хочу предсказать следующий шаг; найти пространство для элегантного манёвра. Пожалуйста, не отбивайся от людей и помни о том, что тебе нужно беречь.       Резко остановившись и обернувшись, Кадзуха заглянул в синие радужки, привлекая к себе всё внимание; всякая толпа вокруг потеряла для них фокус и ценность. Улыбнувшись чужому замешательству, белоснежный подхватил ладонь Скарамуччи, выдерживая лёгкую паузу. Притянув её к губам, он прикрыл глаза, оставляя лёгкий поцелуй на смольной перчатке, так жестоко поглотившей тепло его мягких губ. Низкий и изящный поклон взамен на тяжёлый выдох, и демон отвернулся, бросая особенно важное:       — Каждый мой глаз сосредоточен на тебе и только; я найду тебя в любой толпе, как бы далеко ты не забрёл. Помни об этом…       Проводив уже исчезающую белоснежную фигуру хмурым взглядом, лебедь услышал более вкрадчивое, шепчущее у самого уха:       — …Я всегда тобой любуюсь. Всегда на тебя смотрю. Даже сейчас.       Тяжело вздохнув, Скарамучча вжал пальцы в маску в районе переносицы уже по привычке.       — Уж лучше бы ты мне ныл, — он проворчал, принимаясь оглядываться, даже не надеясь остаться услышанным, — нежели оставлял среди всех этих противных…       Сбив его с речи самым наглым образом, несущаяся суетливая дама задела его плечо своим, вынуждая слегка покоситься вбок. Ах, какое наглое нарушение всяких манер… чёрт, ну нет. Монотонный и поучающий голос Кадзухи всё-таки выжег в его мозгу часть понимания всех этих дурацких правил.       Наконец позволив себе осмотреться, не скрывая холода и враждебности во взгляде, Скарамучча углядел сборище музыкантов… на некоем подобии сцены? Интересно, он никогда в жизни такого скопления инструментов не видел; чего уж там, даже таких инструментов. Всё, что было связано с демонами, вызывало вопросы и тормозило его восприятие реальности.       Он, как человек, чувствовал себя крайне примитивным и глупым на их фоне. Ненавидел, но принимал. Сложные костюмы Кадзухи и его друга, это дурацкое сборище музыкантов, не менее сложный транспорт, на котором они приехали. Даже то подаренное, в чём он был сейчас…       Не просто так люди из века в век стремились к знаниям и секретам, которые демоны могли «даровать» взамен на нечто более ценное:

То, что он отдал Кадзухе.

      Отвернувшись от сцены, Скарамучча забегал глазами по залу, рассеянно зашагав вперёд: высокие белые потолки, колонны, расположившиеся вереницей балкончики и громоздкие занавески… Люди нисколько не привлекали его внимание, в то время как он собой - очень даже. Особенно внимание одиноких пытливых дам, оно и понятно.       Скарамучча был красив, о чём и сам прекрасно знал с самого детства. Всякий человек выделял его среди других; внимание и восхищение шагали за ним по пятам столько, сколько он себя помнил. Почти идеальный, особенный, по-хорошему кукольный: ни единого видимого изъяна, аккуратные и тонкие черты, красивая бледность и хрупкость. Произведение искусства из крови и плоти.       Только вот… он не видел в этом плюсов, лишь копившиеся проблемы. Циник циником, не способный оценить себя по достоинству; дотошный критик, не способный углядеть хорошее под призмой своей глупой предвзятости. Апатия и блеклость будней - то, с чем он был на «ты».

Благо, нашёлся тот, кто готов сдувать с него пылинки до самого абстрактного конца своей… вечной жизни.

      Дошагав до самого краешка зала, Скарамучча плюхнулся в бежевую широкую софу, игнорируя разместившийся совсем рядом столик с закусками и напитками. Стянув с кисти перчатку, он принялся скучающе ей обмахиваться, наконец находя в себе силы поизучать толпу. Благо, душащий запах духов, вина и пота отпустил, стоило «уединиться».       Обычное сборище, отличительная черта разве что в ряженности. Для него не было значимой разницы между балом и его же воскресной речью, на которую стягивались сотни прихожан; отличие лишь в том, что он не занимал в этом шоу главную роль. Он очень надеялся.       А особая стерильность и аристократичность мероприятия… и вовсе не бросалась в глаза.       Тёмно-синие радужки бегали от пышного платья к платью, от маски к маске; наблюдали за сдержанным смехом и светскими переговорами, не задерживаясь надолго. Пара мгновений, и Скарамучча и сам не заметил, как начал искать тот отличительный бело-золотой образ и пышную красную прядку. И сколько бы похожих образов он не замечал, сколько бы раз не спотыкался взглядом - ни один не был похож; никто не мог удержать в себе его особого изящества.

На любом другом человеке белый казался слишком грязным.

      — Испарился, — закинув ногу на ногу и откинув голову назад, на спинку софы, Скарамучча разочарованно прошептал. — Каждое перо ощиплю, если в итоге ты пошёл к нему.       Лебедь и сам не заметил, как легко проигнорировал просьбу Кадзухи: отбился от людей. Десятки любопытных поблёскивающих в мраке глаз уставились на него, прячась в тенях балкончиков; стража следила за ним с каждой части зала, более так не интересуясь никем.       И если бы Скарамучча был бы хоть чуточку внимательнее - точно бы заметил всю противоестественность их движений и поз. Люди так не стоят, люди так не дышат, не моргают, не скалятся. Заметил бы, как крепко и увлечённо его держали под прицелом, расплываясь в гаденьких ехидных ухмылках.       Лебедь думал лишь об одном. Чувствовал, тонул и брыкался, проклиная своё сердце. Все события минувших месяцев тянулись за ним скользким грузом, все втоптанные им же поглубже чувства вот-вот грозились обратиться гейзером.       — Какая красота, — низкий женский голос заставил Скарамуччу приподнять голову; холодная пелена тут же покрыла радужки. Он был таковым со всеми, кроме… — я слежу за вами с самого появления. Тёмная звёздочка этого выбеленного мероприятия.       Интересно. Какая необычная маска: словно тонкий позолоченный мрамор, закрывающий лишь одну вертикальную половину лица. Сама женщина не привлекла его внимания.       — Какая напасть… неужели вам не достаёт ухаживаний? — Скарамучча сухо выдал, даже не заглядывая внезапной собеседнице в глаза. — И какой же, интересно, мужчина вынудил вас полезть к тёмной звезде?       Скрыв свои чувства и посмеявшись в ладонь, женщина вежливо протянула, гордо держа лицо:       — Язык без костей. Здесь нет интересных мужчин. Почти, — она поспешила подправить. — Вы выглядите одиноким, а я давно за вами слежу и, — короткая пауза, — совсем без пары…       Только не говорите, что он привлёк её этой своей колкостью. Закатив глаза, Скарамучча тут же перебил:       — Что бы вы там себе на мой счёт не надумали: нет.       И, в аккомпанемент его словам, музыканты на сцене заиграли, накрывая весь зал такой далёкой для лебедя… классической музыкой. Он не знал - не мог знать - но прямо сейчас его уши ласкал труд миниатюрного симфонического оркестра.       Только-только она намеревалась сказать что-то ещё, уже на уровне выдоха её перебил мягкий бархатистый тембр:       — Ты так мило спрятался. Лебедь совсем отвык от людей и непослушно от них отбился. Впрочем, я это допускал.       Подняв уже потеплевший взгляд, Скарамучча прыгнул в объятия нежно-алого, тут же его поймавшего. Тёплые и мягкие, словно пышное одеяло, настоящее спасение.

Он успел соскучиться, но совершенно этого не признавал. Имеючи не ценим, а потерявши…

      — Я спешил, — заметив такую контрастную оживлённость, белоснежный сорвался на едва заметную улыбку. — Жаль, что не успел до начала выступления. Простите мне мою наглость, — он слышимо виновато обратился к даме, — но я украду его у вас.       Проигнорировав явно недовольный взгляд от уже мешающей женщины, Кадзуха сделал пару изящных шагов вперёд, более ни на что не отвлекаясь: будто всё окружение временно растеряло для него всякий смысл.       — Помнится, я рассказывал тебе о всех тонкостях и нюансах приглашения на танец, в особенности вальс. О том, как разнятся традиции от страны к стране, сословия к сословию…       Приложив ладонь к груди и галантно склонившись, Кадзуха прикрыл глаза, улыбаясь уже более ярко, искренне и чувственно:       — Но наша ситуация не типична. Простите мне мою вольность, и, — он медленно приоткрыл глаза, заглядывая в чуть ли не дрожащие синие радужки, которые ни одна маска на свете не смогла бы спасти от всей особой томности, чуткости и проницательности: белоснежный считывал каждую его эмоцию, всякую междустрочную реакцию, — позвольте мне иметь честь пригласить вас на вальс, моя rara avis. Обещаю не допустить вашего падения… всё же я понимаю, как подобные мероприятия вам чужды.

Не допустить падения… когда он был именно тем, кто к нему и привёл.

      — Ты… — Скарамучча сбивчиво прошептал, тут же запинаясь. Он снова так невовремя глупел; ну как вообще возможно не спотыкаться о такое отношение.       Не утягивал его ладони в свои, не лез с поцелуями, не распускал руки. Терпеливо и учтиво ждал, проявляя всю свою преданность, до чёртиков смущающую верность и трепетность.

Ну какой же… Какой. Ни единая душа в жизни к нему так не относилась.

      — Танец парня с парнем, пф. Не смеши, я и так привлёк лишнее внимание, — он намекнул на почтившую его женщину. — Никуда я не пойду.       — Не дели мир на шаблоны, — Кадзуха улыбался, нисколько не обижаясь и даже не сбиваясь с настроя, — нет правильных или неправильных танцев, дуэтов, чувств; чёрного и белого. Правильной и неправильной любви.       Сбившись с дыхания, Скарамучча замер, впиваясь в алые глаза, что смотрели на него уже с любопытством; пушистые белоснежные локоны милейшим образом обрамляли хитрое лицо - маска не могла этого скрыть. Если бы попыталась - он бы дорисовал своим воображением сам, уже зная каждую отличительную черту белого ворона.       — Вот как. Ножом по сердцу, — Кадзуха трагично прикрыл глаза, тем не менее продолжая по-лисьи улыбаться. Выпрямившись, он произнёс: — Придётся найти другую пару на эту ночь. Ах, досада, я так давно не вёл бесед с женщинами…       Шерсть Скарамуччи вздыбилась, острые когти тут же проявили себя. Переведя на белоснежного уже уверенный взгляд, он великодушно позволил ему договорить:       — …Как бы не оплошать.       — Ты и так слишком долго шлялся не пойми где, — лебедь произнёс холодно и ворчливо. Схватив руку Кадзухи, он цокнул языком, в своих глазах идя на не менее великодушный уступок. — Только попробуй меня уронить или наступить на ногу: будешь давиться чаем со святой водой ближайшую неделю, обещаю.       Алые солнышки метнулись к ладони Скарамуччи, что вцепилась в его руку уж слишком по-собственнически; тень умиления накрыла улыбающиеся глаза.       — Хах, — мягко усмехнувшись, Кадзуха расслабил руку и переплёл их пальцы в крепкий замочек. Перчатки казались безумно лишними прямо сейчас, холодными, — как же колко, чуточку бессердечно, мелочно и, — разведя ворот рубашки Скарамуччи пальцами второй руки, оголяя острую линию ключиц и тонкую шею, Кадзуха прошептал, наклоняясь поближе: — мило.       Коснувшись губами оголившегося крестика, который Скарамучча носил на себе всегда, демон произнёс уже более глубокого, глухо и вибрирующе, словно своим настоящим голосом, не растерявшим присущей себе мелодичности:       — Ради бога. Я приму от тебя любого рода… — его суть затряслась, тело начало шипеть, словно белый шум, не в силах устоять перед влиянием своей слабости, — внимание.       Отстранившись, ненароком томно выдохнув на зарумянившуюся кожу, демон сорвался на тихий смех, прекрасно услышав чужое уже тяжёлое дыхание. Проведя пальцами по своим же почерневшим от контакта с крестиком губам, Кадзуха вынудил их порозоветь вновь.       — Со своей стороны разрешаю отбить мне хоть обе, — демонам подразумевал уже свои ноги, — обуви у меня предостаточно.       Отвернувшись и сжав руку Скарамуччи покрепче, на манер любящего стражника, Кадзуха зашагал вперёд, минуя мельтешащих с особой лёгкостью.       Боже, он как будто не шёл - Скарамучча наблюдал, - а парил. Идеальный шаг, идеально ровная спина, расправленные плечи, особая грация. То, что оттачивалось долгими веками, не иначе. Потрясающе. Ни единый светящийся на пути «светский представитель» не мог конкурировать с Кадзухой в этой особой самоподаче. Выпрямив спину, а после насупившись от самого же себя, лебедь расслабился, позволяя себе ту самую своевольность.       — Пожалуйста, не посчитай это домогательством, — выбрав приятное и свободное местечко, Кадзуха остановился, не спеша размыкать их ладони, — всё же я сторонник согласия, но… вальс подразумевает тесный контакт с партнёром, — он обернулся, заглядывая Скарамучче в глаза.       — Это очевидно, — Скарамучча заглянул в глаза Кадзухи в ответ, сохраняя умиротворённость эмоций. — Я знаю, что такое вальс, не деревенщина.       Не ожидав такого прямолинейного и спокойного ответа, Кадзуха молча на него уставился.       Просто он ещё не знал… что перспектива увидеть его в паре с кем-то другим бесила Скарамуччу сильнее, чем весь двадцатилетний опыт его поганой жизни. Уж лучше он поунижается и потерпит, чем… боже, ему нужна помощь, исповедь, покаяние и отпевание, это абсурд.       — Мхм, — Кадзуха произнёс спустя небольшую заминку, наконец разложив все свои мысли и удивление по полочкам, — никаких обзывательств? Сопротивления? Даже капельки оскорблений? Лебедь, я начинаю волноваться, — уголок его губ потянулся вверх.       — Господи, просто давай уже. Веди, я не умею, — Скарамучча сжал ладонь демона покрепче, недовольно прищуриваясь, — старый идиот.       — Теперь замечательно, — расплывшись в очарованной улыбке, Кадзуха уложил руку на талию Скарамуччи, моментально посылая по всему его телу разряд метафоричного электрического тока, не иначе. Первое близкое прикосновение, ещё один шаг в непроглядную бездну.       Шаг назад, и белоснежный без всяких проблем притянул Скарамуччу к себе, вынуждая его сделать шажочек в ответ. Похвалив свою уже пару взглядом, Кадзуха принялся аккуратно вышагивать дальше, ведя лебедя за собой. Осторожно, лишь на пробу: чтобы его спутник понял принцип, уловил чувство ритма.       Стоило Скарамучче допустить ошибку или ненароком сбиться - внимательные руки тут же корректировали его положение, впиваясь в талию покрепче. Неловко, но ему действительно не давали упасть, поддерживали, игнорируя всякие насмешливые взгляды: своей неопытностью Скарамучча привлекал излишнее внимание, но…

…Обоим было абсолютно на это наплевать.

      — Ты схватываешь налету, но как же меня греет и очаровывает твоя неопытность, — спрятанное за маской лицо светилось подобно солнышку, — чудо.       Почувствовав смущающую тяжесть и прикрыв веки, Скарамучча сжал руку демона покрепче, неосознанно жаждя вывернуть парочку его прекрасных пальцев.       — Суть твоего нынешнего существования, — он чётко выговаривал каждую буковку, параллельно стараясь следить за темпом, — из раза в раз выставлять меня на посмешище?       — Нет, — улыбка вновь проявила себя, и как хорошо, что Скарамучча её не видел: иначе он бы, подобно белоснежной свече, поплавился и побагровел окончательно, — ты так сладко не прав.       Выставив носочек ноги вбок, а после нарушив ритм и аккуратно сбив Скарамуччу с ног одним чётким движением, Кадзуха вынудил его нависнуть над полом. Вытянув руку спутника повыше, над своим плечом, он придерживал его тело второй, не испытывая и толики тяжести. Заглянув в ошеломлённые синие радужки сверху-вниз, он прошептал, склоняясь поближе:       — Суть моего нынешнего существования завязана лишь на одном-единственном, — белоснежные прядки гладили чувствительную кожу щёк на манер шаловливых пальцев, демон мягко прищурился, — том, чему я действительно не могу позволить упасть. А если вдруг это произойдёт…       Тень под их ногами затвердела; два её пальца уткнулись в лопатку Скарамуччи, показательно надавливая, словно опора, подпирающая и удерживающая хрупкий домик.       — …Я стану тем, кто хоть немного смягчит падение собой; станет препятствием между тобой и холодной землёй.       И, поставив в своих словах своеобразную точку, Кадзуха притянул лебедя к себе, намеренно не давая ему ответить. Лишние споры, пререкания, дальнейшие игры отвлекали: от танца, близости, особенно чуткого момента некой раскрепощённости. Любые слова казались лишними, всё, чего он так жаждал - учащённый сердечный стук одного-единственного человека.       Возвратив его на ноги, Кадзуха тут же возобновил прежний обманчиво неспешный темп, выстраивая особо тонкий, словно хрупкий мостик, зрительный контакт. Никаких предубеждений и… масок: впившись в алые глаза в ответ, Скарамучча сделал шаг навстречу, расслабляясь и всецело отдаваясь партнёру, впервые за столько лет честно следуя своему сердцу.       Чувствуя себя косолапым мишкой, лебедь вливался, не теряясь в пространстве, стоило Кадзухе закружить его в своих руках. Не терялся, когда тот резко увёл его вбок, исполняя изящный поворот на самых каблуках.       Скарамучча учился чувствовать и понимать своего партнёра, на момент этой близости становясь с ним чуть ли одним целым. Шестерёнкой к шестерёнке: одна не может двигаться без другой.

Музыка гремела, перескакивала от колонны к колонне гулким эхом, но они… танцевали под что-то своё чуть ли не в унисон.

      — Чудо.        На мгновение вжав бёдра Скарамуччи в свои, белоснежный с улыбкой проглотил сбивчивый выдох, погружая партнёра в уже набирающий обороты танец.       Люди, ранее зажимавшие их собой в кольцо, расступались, сбиваясь с увлечённого пляса: вид двоих парней, танцующих вместе… мягко говоря выбивал из колеи. Пара, которую ну слишком тяжело назвать классической: не привычный дуэт мужчины и женщины, а отклонение от всяких норм.       Причём всех. Наблюдающие даже не подозревали, что лицезреют самозабвенный танец священника и демона.       Казалось, догадывались об этом лишь увлечённо наблюдающие золотые глаза; тот самый злополучный чёрный ворон, бросивший все свои дела и беседы. Зашагав к сцене, он неспешно поднялся по ступенькам, держа руки в крепком замке за спиной, не отрывая взгляда от парочки. Громко ударив пальцами по одному из инструментов, демон вынудил музыкантов друг за другом прекратить игру, погружая зал в неловкую тишину. Стянув с себя маску, совершенно не боясь «оголиться», он показушно потянулся.       — Что-то я зазевался, — не спеша оборачиваться, демон громко произнёс, — и совсем забыл о том, ради кого и чего собрал всех вас здесь. Светские беседы, маски, роли… из раза в раз вынуждают немного забыться, правда? — чёрный ворон обращался к одному-единственному созданию в зале, и, забавно, его сразу же поняли.       Глубоко вздохнув, Кадзуха бережно прервал танец, обвивая руку сбившегося Скарамуччи своей.       — Правда, — белоснежный перевёл взгляд в сторону старого друга, игнорируя тихие перешёптывания и косые взгляды, впивающихся в их фигуры на манер иголок. — Я успел расслабиться, — он бросил тёплый взгляд на своего спутника, — но и выжидал очевидный подвох, иначе между нами просто невозможно, — глаза блеснули ярко-красным сквозь маску. — Во что на этот раз ты хочешь сыграть? Очевидно, что мы бы не ограничились только балом… и меня интересует, — улыбка становилась острее, мрачнее, — весь запланированный тобой масштаб.       Слушая и внимательно следя за всем происходящим, Скарамучча и сам не заметил, как раздражение вновь возвелось в абсолют: танец прервали, на него более не смотрели; ещё и этот чёрный… чернее чёрного.       — Вы не могли свои детские игрища устроить в другом месте? В другое время? Кто вообще…       Накрыв губы Скарамуччи указательным пальцем, Кадзуха мягко по ним провёл, вынуждая спутника нахмуриться ещё сильнее, чуть ли не загореться, но замолчать.       «…Устраивает бал-маскарад ради каких-то дурацких игр и выяснений. Нашли время поностальгировать. Нам всем, может, собраться и гуськом пойти на выход? Оставить вас, воронят, наедине…» — внутренний голос лебедя продолжал наваливать и наматывать, не спеша затыкаться, но…       — Твой костюм слишком белый, — озорной голос продолжал, — и я не выпущу ни тебя, ни твоего коротышку-лебедя, пока он не станет именно таким, каким и должен быть. Ты знаешь, чего я хочу.       Кадзуха нахмурился, срываясь на холодный прищур. Уловив эту нетипичную перемену, внутренний голос Скарамуччи заглох, принимаясь следить и поглощать абсолютно всё.       — Убей каждого в этом зале, — словно бы позабыв самое важное, чёрный ворон поспешил себя исправить, упираясь рукой в бедро; уже громкие переговоры людей и прислуги не привлекли и толики его внимания, — кроме своего драгоценного птенчика, нууу, разумеется я не настолько чёрствый.       Заметив уже закипающую панику, демон захлопнул главные двери в зал с громким хлопком, неспешно усаживаясь на одну из верхних ступенек сцены. Музыканты за его спиной неверяще переглядывались, но оставались на своих местах.       — Знаешь, я скучаю, — признавшись, чёрный ворон внезапно нахмурился, следом трагично жмурясь, — по всей той красоте, что ты творил. Я до сих пор храню ту пару обуви, что заляпал в реках крови после твоих особенно виртуозных выступлений…       По спине Скарамуччи пробежался холодок, он незаметно сглотнул.       — Все эти мокрые хрипы, а после мёртвая тишина в буквальном смысле, — чёрный ворон усмехнулся, разводя ноги в стороны и подпирая щёку кулаком, — густые всплески, плавающие тела господ и дам в дорогущих тряпках, ммм… твоя эстетика.       Внезапно усмехнувшись, Кадзуха прикрыл глаза.       — В далёком прошлом, — он мягко покачал головой.       — Не верю, — чёрный ворон поспешил раздражённо оборвать, взмахивая рукой: стража двинулась с места. — Тогда просто сдавайся, раз так разнежился, и не трать ни моё, ни своё время.       — И в планах не было, — приоткрыв глаза и наконец ожив, белоснежный неспешно обошёл Скарамуччу, останавливаясь прямо за его спиной, — в последнее время я стал относиться к времени слишком уж мелочно, щепетильно, — накрыв уши лебедя обеими ладонями, Кадзуха с улыбкой прищурился, внезапно дополняя: — Nox… не стоит вмешивать в наши игры людей.       Только Скарамучча потянул ладони вверх, дабы злобно сбросить с себя наглые руки Кадзухи, мешающие ему слушать - пол под ногами завибрировал, предзнаменуя что-то, причём явно нехорошее.       Шелест, напоминающий громкие хлопки крыльев о воздух, стремительно приближался, тяжелея с каждой секундой и разбавляясь уже протяжными криками десятков… нет, сотен птиц. Оглушающее воронье карканье ворвалось в помещение, вгрызаясь в слух десятков и так изрядно перепуганных бедолаг. Болезненно впившись в уши, люди закричали в унисон под наблюдение умиротворённых ярко-красных глаз, что сдавили уши шокированного Скарамуччи ещё сильнее: он ничего не слышал.       Облепив собой высокие окна зала снаружи, белые вороны истошно каркали, скребясь и бьясь крыльями о стекло, словно полчище роящихся насекомых. Каждая голова, каждый кроваво-красный глаз впивался в фигуру «старого друга», что тут же замолчал.       Бессознательно попадав на пол, более ни единый человек не мог принять участия в развернувшейся «игре».

Кроме одного чернопёрого любимчика.

      Окинув пол зала рассеянным взглядом, Скарамучча бегал от тела к телу, с облегчением замечая, что чуть ли каждое, попавшее в его поле зрения, дышало: даже та нарушившая его покой дама. Не двигаясь с места, он вдыхал воздух с ощутимой тяжестью.       — А что касается твоих слуг…       Отстранив ладони от ушей Скарамуччи, Кадзуха аккуратно огладил самые мочки, ласково помогая прийти в себя. Сделав шаг назад, он обошёл спутника вновь, наконец направляясь вперёд, в самый центр зала, с осторожностью минуя каждое тело на пути.       — …С братьями и сёстрами дела обстоят гораздо проще.       Выйдя в самый центр и окинув взглядом свою непритязательную публику, белоснежный мягко засмеялся, замечая, как стража метнулась к нему, вынимая мечи из ножен. Для него это было не больше, чем представление: рядовые демоны в людских телах, словно обезьяны с палками, пытались представлять ему угрозу.       С лёгкостью увернувшись от острого лезвия, ранее грозящегося рассечь шею, Кадзуха с улыбкой склонил голову, расслабленно прикрывая глаза. Секунда, изящный прокрут на низких каблуках, реверанс, и он распался на десятки белоснежных воронов, словно озорной фокусник.       Мелодично закаркав и закружившись, вороны метнулись на второй этаж, с лёгкостью уворачиваясь от уже летящих в них прицельных стрел. Перевоплотившись в человека, Кадзуха с всё ещё присущим себе изяществом вбил одного из демонов в стену ногами, после приветственно улыбаясь всем его окружившим, поправляя воротник слегка растрепавшегося пиджака.

Какого. Чёрта.

      Скарамучча стоял истуканом, пока стража, не обращающая на него и малейшего внимания, не принялась переговариваться на… чём-то хрипловатом, скрежещущем, противном. Демонический язык, он тут же узнал.       Обернувшись, бывший Отец поймался в лапы лукавых золотых глаз: чёрный ворон с улыбкой на лице вслушивался в уже суматошные крики, доносящиеся с балкончиков второго этажа; тела его же прислуги падали на холодный мраморный пол одно за другим, скованные пульсирующими чёрными пятнами, тенями, что чуть ли их не обгладывали. Одержимые люди и грубо выбитые из их тела демоны в истинном обличие, боже.       Скарамучча выпадал и раздражался одновременно: он чувствовал себя обузой. Желание выбить парочку зубов тому же чёрному ворону закипало внутри; он ненавидел свою беспомощность.       — Блядский цирк, — бывший Отец выругался, прикладывая пальцы к переносице. За его спиной послышался очередной грохот и протяжный крик.       Ярко-красные глаза залили собой каждую, даже самую миниатюрную тень; перепуганные вопли слышались каждый раз, стоило Кадзухе с лёгкостью вышагнуть из всякого тёмного отражения на стенах. Десятки улыбающихся дьявольских улыбок окружили каждого, кто мог бы хоть немного помешать его загадочным планам. Он был везде и нигде одновременно, прячась от чужих взглядов с особым азартом.       — Какой догадливый и наблюдательный мальчик, — чёрный ворон не отрывал от Скарамуччи взгляда, — в первую очередь пошёл именно за теми, кто способен убить всю грацию его выступления, — заметив непонимающий, но особенно холодный взгляд тёмно-синих глаз, он цокнул. — Лучники, олух. Я усадил их туда для большего веселья.       — Сам ты олух, — Скарамучча закатил глаза, убирая руку с лица. — Жизнь в извечной жажде насилия и шоу вызывает только жалость, — он холодно ухмыльнулся. Лебедю так нравилось перечить и грубить именно ему.       — Легко не следить за словами с кровавой клятвой и защитой одного из высших демонов в кармашке, — чёрный ворон привстал, принимаясь отряхивать брюки, — но это не делает тебя неуязвимым. Ты остаёшься человеком. Смертным, слабым, хрупким…       Закончив и зашагав по перилам одного из балкончиков, Кадзуха наблюдал за бывшим другом с холодным, но всё же любопытством. Вбив одно из тел в стену вырвавшейся из неё же огромной смольной кистью, он внимательно слушал, рутинно поправляя перчатку. За спиной валялись десятки мычащих от боли тел, более неспособных даже пошевелиться.       — …Одно неловкое движение - и ты уже свернул себе шею, поскользнувшись. Одно ловкое движение - и твои артерии вскрыты, — зашагав по ступеням вниз, он пугающе ухмыльнулся, стуча по рукаву своего сюртука пальцем. — Мешок из костей и мяса. Одна жалкая царапинка - и ты уже молишься создателю, надеясь на спасение. Даже мои силы здесь не нужны, лишь хорошо выточенный клинок. Вот что жалко.       Вырвав свечу из какого-то потрёпанного напольного подсвечника, Кадзуха создал искусственную тень, спустя мгновение преобразуя её в винтажные ступеньки вниз. Тёмные пластины дрожали под его ногами, а оголённые руки пугающе чернели: он слушал и понимал, предугадывал то, что было очевидно. Огонёк на фитиле пугающе затрясся, принимаясь мельтешить.       — Жалко не сдерживать своих обещаний, — соприкоснувшись носочком туфель с полом зала, Кадзуха невозмутимо вклинился.       — Жалко не оправдывать моих ожиданий! — чёрный ворон возмутился, словно капризный ребёнок. Наигранно. — Столько жирных свиней, веселись не хочу; даже прислугу предоставил на блюдечке, а многие из них служат мне уже не одну сотню лет… Белый, ты разбиваешь мне сердце.       Понимающе кивая, Кадзуха разрывал расстояние между ними: спокойный и собранный. Сжав ранее помогающую ему свечу в ладони, он вынудил её расплавиться и закапать на пол; пламя тут же погасло. Багровый воск залил его руку, пока он учтиво слушал: белоснежный всегда был таким. Что в прошлом: кто бы перед ним не оказался; что сейчас: кого бы он не пришёл судить. Он слушал и давал возможность высказаться. Всегда.       — У тебя нет сердца, — Кадзуха невозмутимо подметил, украдкой замечая, как рука чёрного ворона дёрнулась, — но есть ум и понимание. И раз ты так хочешь коснуться моей слепой зоны…       Выудив из рукава кинжал одним ловким движением, чёрный ворон с ухмылкой сорвался с места, целясь прямо в грудь Скарамуччи, к его тут же сбившемуся со стука сердцу.

Холод. Нет, сильное жжение. Дышать тесно, каждый вдох делится на два…

      — …Я заберу её под свой полный контроль.

Озноб. Ещё один тяжёлый вздох. В его груди разожгли миниатюрный костёр.

Полный контроль? Кто это сказал? Скарамучча терялся, тонул, наблюдая за… за чем…?

Под слоями холодной воды, за поверхность которой не мог заглянуть; был лишь склизкий ил. Солнечное сплетение зудело и жгло, словно под костями он прятал не органы, а маленькое солнце.

Красное.

      — Шшш, тише. Не нужно так переживать. И мои… искренние извинения.       Знакомый голос послышался где-то… где Скарамучча даже не мог понять, не то что объяснить. Рядом с внутренним голосом, природу которого и так трудно описать.       Громкий. Неоднородный. Разбитый на разные оттенки и тембры, словно радуга на цвета; вибрирующий, но отличительно мелодичный. Ошибки и быть не может…

Кадзуха.

      Ярко-красный сместил холодный синий, окрашивая радужки своим пугающим оттенком: словно тёмное небо застелило кровавое солнце.       Мягкая, отличительная улыбка расплылась на губах Скарамуччи, нет, Кадзухи; одно ловкое движение, и он отбил руку чёрного ворона, тут же плавно отстраняясь назад. Тень налегла на грудь Скарамуччи тонкой корочкой, впиваясь в пиджак настолько крепко, что это чувствовалось самой кожей. Защищающе, словно бы переживающе.       — Ты вселился в моё тело? — Скарамучча спросил сам у себя, моментально получая ответ. Как чертовски странно, непонятно и непривычно.       — Да. Прямо сейчас мы - одно целое. Я контролирую каждый мускул, каждую вену в твоём теле, — нетипичный, особенно вкрадчивый голос Кадзухи сжимал его нутро до состояния крошки, — у тебя такое милое сердце. Как приятно чувствовать его так близко: в своих руках. А ещё ты… приятно пластичен и гибок, это многое упрощает.       Лебедь метафорично затопал ногами от смущения и злости, стараясь угомониться и прекрасно догадываясь, что всякие его чувства считывались.       Заметив, как зал заполнялся уже сплотившейся стражей, «Скарамучча» осмотрелся. Явно удивившийся, но восхищённый таким хоть и скромным, но поворотом событий, чёрный ворон заулыбался, взмахом руки приказывая страже схватить того, на кого ранее нападать было нельзя.       — Я не посягаю на твою волю полностью, лишь уберегаю от того, что может принести тебе вред, — голос Кадзухи прошептал, выстраивая диалог с внутренним голосом Скарамуччи. — И если тебе так сильно захочется - можешь выпустить всю свою злость, я прекрасно её чувствую.       — Заткнись ради бога, я чувствую всё это именно из-за тебя.       Сорвавшись с места, «Скарамучча» с лёгкостью подпрыгнул вверх, минуя удар двух нацеленных в тело мечей. Выбившие стекло белые вороны ворвались в зал, принимаясь кружить и отбивать то, на что Кадзухе банально не хватало рук.       — Чтоб я ещё согласился пойти с тобой куда-то, — Скарамучча не сдерживал ругани, стараясь угнаться за всем происходящим, так-то, под его ногами.       — Пожалуйста, не соглашайся больше, — Кадзуха мягко засмеялся. — В постоялом дворе ты бы провёл хоть и нудный, но спокойный вечер. А так я… совсем не могу тебе отказать.       Перескакивая с плеча на плечо, используя тела, словно пеньки для игры, он особо грубым движением вбил руку в воздух, вынуждая пространство исказиться и разойтись вокруг своих пальцев.       — Такой старый, но такая сентиментальная мямля, — Скарамучча колко усмехнулся.       — К великому сожалению.       Тепло. Рука Скарамуччи погрузилась в место, похожее на пригретое солнцем помещение: воздух казался тяжёлым, даже зыбким, но удивительно тёплым. Мгновение, и его пальцы обхватили тот самый красивейший меч, которым Кадзуха преподал урок тем самым деревенским доходягам.

Сентиментально… Но ещё с того самого случая Скарамучча мечтал его коснуться.

      Отбив удар, «Скарамучча» приземлился на мраморные плиты, занимая оборонительную стойку. Никаких демонических сил более: Кадзуха полагался лишь на свои навыки фехтования… пугающе отточенные.       — Есть хоть что-то, что ты не умеешь? — Скарамучча поспешил спросить, выражая всё своё недоумение.       — Вечная жизнь подразумевает вечную учёбу, Скара. Но если тебе станет легче - я не умею играть на скрипке и виолончели, хотя чуть ли не в совершенстве освоил орга́н. Поздние изобретения, — звуки лязганья меча о меч нисколечко не сбивали, — всё никак не могу добраться. Если захочешь - понаблюдаешь за моими несуразными попытками на них сыграть.

Кадзуха, играющий на орга́не. Глупость, но ему захотелось рассмеяться.

      — Ты забавный, — лебедь ответил кратко, но с чувствами.

«Забавный для того кровавого чудовища, коим тебя описывают и помнят».

      Скарамучча начал ориентироваться. Видеть и воспринимать всё происходящее, частично перехватывая бразды контроля, которые пока не спешил использовать. Он чувствовал себя марионеткой в руках кукловода, но как прекрасно, что им был именно Кадзуха.       И всё-таки не сдержавшись, он пнул одного из стражников, отходя от концепции изначально изящного и красивого боя. Довольно рассмеявшись и расплывшись в ухмылке, уже Скарамучча сбил с ног ещё одного, чувствуя молчаливую поддержку Кадзухи, что контролировал каждое его движение на манер уложенной поверх ладони.       — Боже, великолепно, — Скарамучча произнёс вслух, с радостью выпуская накопившиеся эмоции, — вы правда демоны? Выглядите, как отряд никчёмных жалких червей!       Проигнорировав явное недовольство и злобу со стороны всех тех, кого унизил, он плюхнулся на метафоричное кресло, наблюдая за тем, как не менее великолепно Кадзуха, словно бы даже не выходя из танца, склонял к коленям Скарамуччи собрата за собратом. Пиджак оставался идеально чистым.       Всего пара жалких минут, немного красивых пируэтов, и у ног Скарамуччи остались все, кроме…       Взяв бразды контроля на себя, лебедь обхватил рукоять клинка крепче, утяжеляя ранее лёгкие шаги.       — Я не буду драться, птенец, — чёрный ворон внезапно подал голос. Сидящие за его спиной музыканты - очевидно демоны в людских телах, раз вороны Кадзухи их не оглушили - боялись даже шелохнуться. — Утихомирь своё эго, без моего горячо любимого белого ворона ты совершенно никто.       Злость тут же объяла и так раздражённое за все эти месяца сердце. Он не хотел быть «кем-то». Не хотел гладить эго, не хотел признания или чего-либо ещё. Он хотел, чтобы чёрный ворон никогда не называл Кадзуху так.       Резко сократив расстояние между ними, Скарамучча вжал лезвие клинка в шею демона, не скупясь на силу. Тонкая струйка крови потекла по кадыку, но сам демон, к удивлению Скарамуччи, несдержанно рассмеялся.       — Лебедь, нет.       Осторожно покинув тело Скарамуччи, плавно отслоившись, Кадзуха накрыл его ладонь своей, переводя на него солнечный, но вместе с тем строгий взгляд. Почувствовав укол явной боли, лебедь тут же отвёл глаза: холод отразился на его лице в виде метафоричного инея.       — Ты знаешь, какой вопрос я хочу задать, — склонившись над другом, Кадзуха прозвучал по-особенному холодно.       — Только не здесь, — чёрный ворон окинул зал взглядом, то и дело спотыкаясь о бессознательные тела. Тяжёлый вздох сорвался с его губ, — за чаем. Иначе ни слова от меня не услышишь.

═══════ ✟ ═══════

      — Как ты меня нашёл? — добавив в чай пару ложек мёда, Кадзуха не менее спокойно дополнил: — И что за птичка тебе обо мне нашептала?       Не став даже притрагиваться к своему чаю, словно обиженный на весь мир ребёнок, Скарамучча наблюдал за разговором, подпирая щёку рукой. Огромных размахов расписная столовая вновь не привлекла и толики его внимания.       Странное чаепитие. Крайне неловкое, особенно если учитывать, что в главном бальном зале царился настоящий хаос.       — Ты сам виноват, что наследил, — чёрный ворон поспешил ответить, делая большой глоток чая из большущей и явно не аристократичной чашки. — Стоило подумать об этом, когда изгонял братика домой в какой-то захудалой церквушке. Очевидно, что слушок о найденном белом вороне пронёсся по всему Аду.       Скарамучча нахмурился, сразу же улавливая, о чём именно шла речь: та самая помощь Кадзухи ему. Момент, когда он изгнал демона из одержимого в церкви, вмешиваясь в обряд экзорцизма. Кадзуха… оставил след из-за него.

Как он вообще не наследил ранее, живя в мире людей?

      — Какая дурацкая оплошность, — белоснежный мягко нахмурился, накрывая глаза ладонью. — А о моём спутнике что-то мелькало? — очевидно, что он имел в виду Скарамуччу.       — До сегодняшнего дня… нет, — чёрный ворон весьма спокойно ответил, — даже для меня его появление стало сюрпризом, но я умело сдержал удивление. Но ты ведь понимаешь, — за золотыми радужками показалось два чёрных горизонтальных зрачка; он говорил уже предельно серьёзно: — Мне в жизни не удержать всё то, что увидевшие тебя сегодня демоны смогут унести домой в виде весточки с розовым бантиком.       — Более это не имеет значения, — вздохнув, Кадзуха отодвинул свою чашку чая в сторону, — семена посеялись ещё на моей первой ошибке. Сегодняшний день лишь немного ускорит рост. Буду ждать тебя на улице, — белоснежный обратился к Скарамучче, пряча все свои чувства.

«Я и так прячу бóльшую часть своих чувств»

      После той ненароком обронённой Кадзухой фразы… Скарамучча наконец начал обращать на это внимание.       Встав из-за стола, белоснежный поклонился, бросая напоследок:       — Был рад встрече. И благодарю за чай.       — И я, — проглотив странного рода горечь, чёрный ворон прильнул к своей чашке, — доброго пути, dies. И думай побольше.       Кивнув, Кадзуха распахнул двери, без лишних слов удаляясь. Никакой опеки над Скарамуччей, оба прекрасно знали, что белоснежный чувствует каждый его шаг.       — Как ты его нашёл? — Скарамучча, словно серый кардинал, наконец подал голос, мрачно заглядывая демону в глаза. — Никто не мог нашептать тебе о его маршрутах.       — Всё тебе, примитивному, расскажи, — чёрный ворон вздохнул, — можешь называть это зовом уз, да и у меня есть свои маленькие секреты.       Помрачнев, Скарамучча встал из-за стола, более не желая и секунды коротать в этом противном месте. В не менее противной компании.       — Ах, да, Скарамучча, — чёрный ворон внезапно подозвал, вынуждая названного вздрогнуть и покрыться шипами, — запомни на всю свою жалкую короткую жизнь: влюблённый демон - слабый демон.       Поймав обернувшиеся в его сторону особенно раздражённые синие радужки, чёрный ворон сорвался на хохот, прощально помахав рукой.       Захлопнув за спиной дверь и хорошенько пнув её ногой, жалея, что ему не хватало сил раздробить её в щепки, Скарамучча зашагал по длинному коридору, вспоминая путь до выхода.       Заприметив у одной из арок особенно крохотного белого ворона, он запнулся, на секунду лишаясь былого раздражения. Заметив его, птица подмахнула крыльями, принимаясь бежать к нужной двери, очаровательно шлёпая лапками о каменный пол.       — Ох, Зузу, — Скарамучча прикрыл глаза, тем не менее следуя за крохой, что преданно вёл его к выходу, — я не настолько беспомощен.       Открыв дверь и пропустив ворона вперёд, Скарамучча тут же глубоко вздохнул. Свежий ночной воздух, он успел соскучиться. И как он выживал столько лет в извечной духоте?       — Спасибо, что не стал задерживаться, — мягкий голос Кадзухи привлёк его внимание.       Запрыгнув на руку хозяина, ворон с явными усилиями принялся заползать на его плечо по самому рукаву.       — Твоя благодарность совершенно ни к чему. Это место удручает меня не меньше.       Понимающе кивнув, Кадзуха сделал небольшой шажок вперёд. Накрыв пальцами маску Скарамуччи, демон осторожно снял её, тут же расплываясь в невероятно тёплой и искренней улыбке. Словно…       — Скажи, — лебедь внезапно подал голос, что стал особенно нежным; совершенно нетипичным: ранее он никогда им не говорил. Только с детьми, но не так, — как на латыни будет… солнце?       Удивлённо заглянув в глаза Скарамуччи, Кадзуха ответил спустя небольшую заминку.       — Sol.       Sol. Красиво и кратко, больше букв совершенно не нужно.       — Терпи от меня ещё одно прозвище, белоснежное Sol, — потянувшись пальцами к маске Кадзухи, Скарамучча аккуратно отстранил её, тут же сбиваясь с дыхания… белоснежное солнышко милейшим образом покраснело.       — От тебя и для тебя всё что угодно, чернопёрая Luna, — Кадзуха ласково прищурился, с большим теплом принимая новое прозвище.       Отведя взгляд и опустив голову, лебедь сдерживал желание сжать пальцы рук и ног. Нежный. Мягкий. Красивый. Такой невыразимо плюшевый и солнечный для того, кто является врагом его веры и сути; всё в его образе заставляло таять, ломаться и трещать по швам.

Падать… Падать-падать-падать.

      И с раздражением, ревностью и болью думать о…

      «Влюблённый демон - слабый демон».