Багровый ладан

Любовь - дикий зверь, Она дышит тобой, она ищет тебя, Вьёт гнёзда на разбитых сердцах, Выходит на охоту во время поцелуя и при свечах

Жадно присасывается к твоим губам,

Роет себе проходы между рёбрами

Сваливается на голову словно снег, Сначала становится жарко, потом холодно, А в конце концов - больно.

…Прошу, молю, дайте мне яда.

† Rammstein - Amour

«Влюблённый демон - слабый демон».

      Эта гадкая фраза не отпускала Скарамуччу все последующие дни, из раза в раз проходясь в голове раскатистым эхом.       Скрипучие эмоциональные качели и глубокий самоанализ человека, у которого имелись большущие проблемы с пониманием этого задачного «себя». Всю жизнь ему было проще вырезать то, что мешало, нежели укладывать и мусолить, одаривая вниманием.

Прискорбно. Это Скарамучча из себя вырезать совершенно не мог.

      Отвратительные чувства, что копились в нём больше месяца: его прошлая жизнь треснула по швам. Отец, вырастивший его, оказался растлителем, вера пошатнулась, душа продана, а его компания до конца жизни - высший демон, о котором он не знает ровным счётом ни-че-го. Карточный домик из гадости, возведённый прямиком на сердце.       И ведь Скарамучча умалчивал самую главную проблему даже перед самим собой, ну каков идиот: чувства. То, что он в истине испытывал к Кадзухе, по ощущениям сходя с ума: неуправляемый пожар, поток из всех возможных ярких красок; ураган, шторм и землетрясение одновременно. Страсть, ревность, нужда, обожание, одержимость и…       — Какой свежий воздух, — Кадзуха внезапно подметил, замедляя шаг, — солёный, слегка отдающий тиной, ты не чувствуешь?       — Я так похож на дворняжку? — Скарамучча был слишком, слишком хмурым. Все эти последние дни.       — Скорее на взбалмошного котёнка.       Так называемый «котёнок» тяжело вздохнул, закидывая спутника воображаемыми камнями. Они почти не разговаривали, причём по инициативе самого Скарамуччи; Кадзуха отнёсся к его молчаливости и напряжённости с особым пониманием. Забавно, но это был первый обмен шутками после злополучного бала.       Хах. Скарамучча тут же поймал себя на дурацкой чувственной мысли: он успел соскучиться, хотя молчали они в большей степени из-за его хмурой мины. Сам виноват.       — Море совсем рядышком, — Кадзуха позволил себе ещё одну фразу, аккуратно прощупывая чужое настроение. — Уверен, первый взгляд на него станет для тебя самым настоящим чудом.       К Кадзухе хотелось тянуться, а после сделать пару пугливых шагов назад. Назвать тем самым прекрасным Sol, а после придурком за всё то, что он заставлял к себе чувствовать. Невыносимо: нежность теплилась в сердце, как бы сильно лебедь не раздражался.       — Тащи, куда хочешь, — Скарамучча пробубнил. — Мне всё равно, в каких условиях тебя терпеть.       По-доброму усмехнувшись, словно он и сам успел соскучиться, Кадзуха свернул с тропы, позволяя словам Скарамуччи стать точкой в их разговоре.       Минут пятнадцать, и на горизонте показался пышный сосновый бор: почти такой же, как у его старого дома. Тяжело выдохнув, лебедь вновь погрузился в свои чувства с головой. Как там поживают дети? Нужно спросить у Кадзухи. Кто ныне исполняет его обязанности, кому досталась его мрачная роль? Смог ли он её принять?       Была ли церковь для Скарамуччи по-настоящему домом, имеет ли он право вообще называть её вот так для себя самого? Он не знал. А есть ли у него вообще… дом сейчас? Хотя бы его понятие.       Остановившись, Скарамучча поджал губы, бросая взгляд на лишённую привычного белого пиджака спину: Кадзуха стал ему домом. Это была первая мысль, предшествующая будущему расколу. То, на что он впервые смог дать себе честный ответ.       Отдели его в прошлом от церкви - он бы быстро встал на ноги; отдели его от Кадзухи что тогда, что сейчас - он бы упал на колени, не в силах так просто подняться. Жалкий. Зависимый. Слабый. Причём с самого их первого столкновения глазами.       — Скара? — Кадзуха обернулся, не скрывая своего беспокойства. Лёгкая хмурость тут же отразилась на лице. — Всё хорошо?       «Переживаешь за меня?» — внутренний голос Скарамуччи спросил, но губы сомкнулись.       Он понимал, что белоснежный так и так видел чуть ли не каждую его эмоцию, если вспоминать все разговоры о разнице их органов чувств.       «Лучше бы ты никогда этого не делал. Тогда бы мне…»       — Веточка забавная под ногу попалась, — Скарамучча ухмыльнулся, прикрывая глаза. Сбежал от ласковых алых солнышек, дробящих всякую сердечную броню.       «…Было бы легче ответить тебе в этом взаимностью. Было бы легче во всём, не будь ты таким, Кадзуха»       — Побуду дураком ради тебя, — опечаленно улыбнувшись, Кадзуха отвернулся, возобновляя свой шаг. За ним, без лишних комментариев, направились привычным хвостиком.       Ещё десять минут, и лица обоих парней обдул приятной свежести ветерок. Оторвав взгляд от земли, о которую он волочился всю дорогу, Скарамучча заглянул за плечо Кадзухи, чуть ли не по-старчески щурясь. Господи, как же усердно он игнорировал - старался - красную ленточку, завязанную в милейший бантик на чужих волосах. Боже.       Пышные кусты вербы и тихий шум воды, мшистая и покрытая хвоей земля плавно переходила в песок. Всё это было для Скарамуччи чем-то удивительно новым.       — Почти пришли, — Кадзуха звучал особенно расслабленно, счастливо, словно и сам добрался до горячо любимого места, — прошу, — сдвинув веточки пушистой вербы в сторону, демон придерживал её, жестом приглашая Скарамуччу пройти первым. Ветки впереди склонился также послушно, образуя небольшую тропу.       — Целый век буду песок из ботинок вытряхивать, — лебедь заметил по-доброму, изображая максимально нелепый поклон. — Благодарю, какая услужливость. Теперь я точно знаю, кому поручить чистку обуви, — он зашагал вперёд, срываясь на сдержанную улыбку.       Скарамучча снова провалился в чувства и лёгкость, на короткое мгновение забываясь и отвлекаясь от тяжёлого себя.       — Услужливый, — мягкий голос послышался позади, — но, к твоему великому сожалению, знающий себе цену, — тихий смешок, — до момента, пока ты меня искренне не попросишь. Благо…       Миновав пышные заросли, Скарамучча внимательно слушал и продумывал свой дальнейший ответ, пока его взгляд не споткнулся о… бескрайнее синее чудо. Дыхание моментально сбилось, а тело застыло; наступив в горку песка, он совершенно не думал об обуви.       — …Эго не позволит тебе притворяться и хоть капельку злоупотреблять этим. Очаровательно, — вышагнув следом, Кадзуха улыбнулся, теплея и срываясь на моментальное любование. Его взгляд наполнился особой сентиментальностью.       Тёмно-синие радужки блестели от восхищения и восторга, щёки залил румянец от кусачего прохладного морского ветра. Он никогда не видел ничего подобного: масштабного, необъятного, яркого и величественного. Насыщенного синего, словно небо, отразившееся на земле. Скарамучча знал о море и океане лишь из иллюстраций в книжках, но ни один художник никогда бы не смог передать то, как оно прекрасно на самом деле.       Он чувствовал себя маленьким, несуразным, ничтожным и таким недалёким лебедёнком: сколько ещё чудес скрывает этот мир? И сколько чудес Кадзуха способен ему подарить?

Демон, удивительным образом открывающий для него жизнь.

      — Ох. За моей спиной сотни лет странствий, но даже самые удивительные уголки мира, любые чудеса не сравнятся и просто меркнут перед… — прикрыв глаза, Кадзуха тяжело вздохнул, проглатывая последнее самое важное слово, произнося безмолвное:

Тобой.

      Покачав головой, словно бы ругая себя, белоснежный вдохнул полной грудью, хмурясь.       — …Морем, — он дополнил вслух, умело пряча всякую тяжесть.       Шум бьющихся о берег волн и крики чаек стали единственным, что разбавляло уже воцарившуюся тишину. Уложив руки в карманы брюк, демон позволил ветру зарыться в свои волосы.       — Кадзуха.       Сбившись с маленькой медитации и внезапно выдохнув, названный приоткрыл глаза, сжимая губы в тонкую линию.       — Да?       — Я не хочу быть тебе обузой, — Скарамучча внезапно признался, не отводя от горизонта взгляда, — не хочу плутать вне своей тропы слишком долго.       «Этот бал, та история в подвале заставили меня почувствовать себя никчёмным» — внутренний голос выражался гораздо грубее, но честнее.       — Ты мне не обуза, Скара. — вздохнув, Кадзуха поспешил оспорить, — у нас не взаимовыгодные отношения, не торг.       Выудив из воздуха белоснежный пиджак, без которого он расхаживал ранее, демон без тени брезгливости постелил его на песок, к ногам Скарамуччи, в очередной раз безмолвно проявляя внимательность и заботу.       — Любые взаимоотношения такого типа меня удручают, — не постелив ничего себе, Кадзуха плюхнулся на песок, подгибая одну ногу в колене, — сухие, материалистичные, лишённые лёгкости.       Ага. Ещё чего. Кратко хмыкнув, Скарамучча достал из сумки одну из своих рубашек, без единой заминки бросая её белоснежному на колени.       — Забавно слышать это от демона, которому я буквально продал душу, — усевшись на пиджак Кадзухи, бывший Отец добавил не менее по-отцовски: — Не пачкай штаны, дурак. Сядь нормально.       Плюшево удивившись, белоснежный, проявив уважение к просьбе, уселся на рубашку Скарамуччи; не без усилий, что было заметно. Мягкая хмурость и некий протест мелькнули на мгновение, но он знал, что спорить бесполезно. Было видно, как мило он хотел поспорить, кротко размыкая губы.        Вздох. Устроившись поудобнее и устремив взгляд в море, Кадзуха уложил руку на колено, выборочно возвращаясь к словам спутника:       — Вера - не то, что легко восстановить по щелчку пальца или просто потому что захотелось, — Кадзуха украдкой глянул на Скарамуччу, что навострил слух, — тут важна искренность. Невозможно обмануть своё сердце.       — Ты сотни раз говорил мне, что вера не такая, какой хочет казаться, — руки бывшего Отца улеглись на коленки, — всякими своими дурацкими намёками и метафорами. Что, Бога нет что ли? Весь наш мир обман, дьявол кроется в мелочах?       — А, о, нет, — Кадзуха поспешил возразить, срываясь на улыбку, — не настолько, Скара. Бог есть.       — Ага…       Так странно, необычно, абсолютно противоестественно: бывший священник разговаривал с демоном о вере, основе мироздания. Не пройди они весь этот путь, не видь Скарамучча Кадзуху в деле - точно бы спутал с божьим слугой. Чем тебе не плюшевый ангелок?       — И он действительно создал мир таким, каков он есть. Даже моё существование, как и всех моих сестёр и братьев - часть его замысла. Пресловутый баланс, добро и зло, чёрное и белое, — запустив руку в пригретый солнышком песок, он заглянул лебедю в глаза, выражая явное восхищение и похвалу: — А вот второе замечание близко к правде, хоть и не столь категорично. Умница.       Смущённо нахмурившись, Скарамучча обнял колени, вжавшись в них подбородком; взъерошенные ветром пряди чёлки попадали на глаза.       — Это сложно, если попытаться перенести все мысли в доходчивые слова, — песчинки заскользили по ладоням демона, собираясь в пресловутые узоры и символы. — «Подарив» самым первым людям веру, заветы и заповеди, Бог их покинул, на прощание оставив в сердцах частичку себя самого. Она живёт в тебе, — алые солнышки скользнули к его груди, — в каждом, кого ты когда-либо видел. Даже во мне… правда, когда-то давно.       Внимательно следя за чужими движениями и мимикой, Скарамучча удивлённо слушал, буквально поглощал слово за словом, боясь даже выдохнуть чуть громче обычного.       — Ваше развитие пустилось на самотёк. Но вера оставалась истинной, сорванной с самых первых уст, — Кадзуха прищурился, — лишённой всей той грязи, что наслоилась за столько веков. Вера - истина и правда, гармония с собой, лишённая одержимости; служба тому, кто вдохнул в тебя жизнь, но вместе с тем… способ контроля и порабощения в руках тех, кто видит в ней инструмент. Других людей. Думаешь, Богу есть дело до икон и изображённых на них святых, которых никогда и не существовало вовсе? До всех воздвигнутых в его честь статуй, что различаются от страны к стране? — Кадзуха приподнял одну бровь, задавая риторические вопросы. — Думаешь, он бы привносил в каждое государство что-то своё, из раза в раз создавая новое религиозное ответвление? В этом мире десятки, если не сотни вероисповедальных течений, и когда-то я правда пытался считать, уделяя внимание каждому.       Скарамучча хмурился сильнее, прекрасно понимая, к чему Кадзуха клонит. Но, удивительно, в его сердце теплилось странного рода восхищение: демон впервые предстал перед ним в таком особенном ключе. Откуда он всё это знал? Он точно бы не стал лгать или преувеличивать.       — Вся концепция веры в нынешнем мире состоит из переписываний и искажений одного и того же… что и в прошлом исказили и переписали сотни тысяч раз, — лёгкая ухмылка окрасила губы. — Идеально сохранилось и передалось лишь то, что способно защитить и спасти вас от нас: оступившихся и соблазняющих, подбивающих вас на грех. Вопрос банального выживания. Любой желающий власти, очередной «говорящий с Богом» и несущий его особую волю никогда не станет посягать на основы, способые уберечь его бренное тело от демонов. Забавно. Даже молитвы от веры к вере составлены так, чтобы иметь силу старых слов. Сохранена и чтится символика, концепция освящённой воды и предметов, как тот же ладан и свечи. Даже иконы имеют вес, потому что расписаны освящёными красками. Если захотеть и придерживаться основ - священным можно сделать всё, что угодно, даже обычную палку. Играть с верой можно так, как душе угодно. Высочайший полёт для вашей фантазии, но тем не менее хрупкие осколки утерянной истины…       Это объясняло, почему Кадзуха так легко взял его рабочую книгу на том обряде экзорцизма: от действительно священной книги демон, даже такой, как Кадзуха, точно бы посыпался. Пустышка. Ничего, кроме молитв, в ней не имело веса. Причём, судя по всему, книга даже не освящённая: она досталась Скарамучче от отца.       Единственное священное, что в ней могло быть - ненароком попавшие брызги святой воды да въевшийся в обложку запах ладана. Не то чтобы с последним у белоснежного были проблемы.       Ухмылка растаяла. Мгновение, и Кадзуха вяло прикрыл глаза, думая над чем-то своим. Парочка белых воронов за их спинами резвилась с чайками, создавая абсурдный контраст. Тяжёлые и сложные темы, разбавленные приземлённым ребячеством.       — Я, кстати, до сих пор не могу ответить себе на один-единственный вопрос: зачем мы существуем? И какую роль играем в Его планах и замыслах. Какой прок от страданий, боли и всех тех ужасов, что мы привносим в этот мир? Если это баланс, о котором я говорил ранее, или система некого суда и отсеивания неверных - она чересчур жестока.       Только Скарамучча намеревался поднять палец, дабы поумничать и рассказать, как всё это - а особенно зло, дьявола - видит их вера, Кадзуха его перебил, сразу переходя к противоречивой сути:       — Падший архангел, как бы сильно того не хотел, никогда бы не смог пойти против воли того, кто создал абсолютно всё, лебедь, — тихий смешок, — и никогда бы не стал даже малейшей угрозой для столь совершенного существа. И уж тем более олицетворением противоборствующей ему силы.       Скарамучча закатил глаза, но тем не менее не нашёл, что на это ответить.       — В Аду сидит не он, в Аду в принципе нет концепции главного и одного-единственного лидера: лишь бурлящая иерархия, выстроенная на силе. Наша жизнь и попытки выжить, стать хоть кем-то смехотворно схожи с вашими, потому что мы… ох, нет, я ухожу не туда, — пауза, краткое хмыканье, — возвращаясь к вере…       Один из воронов зарылся клювиком в песок, подбегая к ладони Скарамуччи, словно маленький любящий ребёнок.       — Ты ведь и сам находил противоречия, — повернувшись к спутнику и видимо потеплев, белоснежный склонил голову вбок, — не мог простить тех, кто надеялся отпустить страшнейшего рода грехи за счёт молебно зачитанных слов; сам видел то, каким нечестивым людям она способна подарить спокойный блаженный сон. Как она страшна в руках тех, — он смягчил голос, боясь надавить на болезненную рану, — кто видит в ней инструмент. Оправдание.

Его отец.

      — Истинная вера живёт в твоём сердце, моя очаровательная Luna, — он отвёл взгляд, любуясь скользящими по песку волнами, — осталось лишь стереть лишний налёт. Ей не нужны церкви, храмы, алтари и статуи; не нужны другие священники, кадила, реликвии. Только ты и твоя не фанатичная преданность.       Обняв колени покрепче, Скарамучча поразительным образом расслабился, смягчился, утопая в мыслях, собственном удивлении и… чувствах. Удивительно. Белоснежный был удивительным. Никто никогда не понимал его, никто никогда бы не поговорил с ним об этом так, как Кадзуха. Вряд ли бы кто-то смог понять его так же; облегчить весь этот тяжкий груз, спасти.       — И когда ты обуздаешь её, решишь свой внутренний конфликт и снова поверишь - любой демон будет перед тобой беззащитен.       Когда Кадзуха говорил - Скарамучче было легче. Он не превращался в сухого логика, не был извечным «усложнителем»: на передний план выходило уязвимое перед ним сердце. Он мог забыться. Наверное, именно поэтому ему было так плохо в период всей этой дурацкой молчанки.

Скарамучче не хватало его голоса. Его мыслей. Отличительного тембра, стиля речи, этой невесомой воздушности, мудрости… его.

      — Даже ты? — Скарамучча подал голос, поднимая голову. Кадзуха чуть ли не буквально укладывал будущее метафоричное оружие ему в руки.       — Кто угодно. А я… — Кадзуха улыбнулся, запуская руку в растрепавшиеся под морским ветерком волосы, — беззащитен перед тобой с того самого момента, как назвал своё имя.       — Тогда я обязательно верну свою душу назад и—

А? Это не могло быть произнесено случайно.

      — Что? — Скарамучча переспросил, впиваясь в Кадзуху уже серьёзным взглядом.       — Что? — повернувшись и с радостью позволив себя поймать, белоснежный улыбался глазами.       — Имя? Кадзуха, ты не мог дать мне своё настоящее имя, — Скарамучча хмурился и мрачнел прямо на глазах.       Он не заметил, как пальцы упомянутого едва заметно дрогнули, но сам он сохранял абсолютнейшее спокойствие.       Истинное имя демона - вручение его жизни в руки, власть, своеобразное порабощение. Главная слабость, то самое уязвимое настоящее. Белоснежный не мог отдать его так просто: особенно в момент, когда они не были даже близко знакомы.       — А, правда? Тогда забудь всё, что я сказал, — Кадзуха позволил себе уже открытую улыбку, откидываясь назад, на свои же руки, уперевшиеся в песок.       — Ты идиот? — Скарамучча швырнул в спутника маленький кусочек веточки, что липла к нему всю дорогу в лесу, — это не шутки. Это дурацкое имя не может быть настоящим, никогда не поверю.

Прикрыв глаза, Кадзуха понимающе кивнул, что-то невозмутимо напевая; улыбка не сходила с губ.

      — К-а-д-з-у-ха, — Скарамучча продолжал, чётко проговаривая каждую буковку, — слишком специфичное, быть такого не может. А ведь я всегда был уверен, что это у меня имя дурацкое.       — Дурацкое, но безумно милое, — Кадзуха подал голос, уточняя: — Твоё имя. Оно особенным образом мне полюбилось, — глянув на Скарамуччу с любопытством, он поинтересовался: — Теперь мне искренне любопытно: каким ты видишь правильное, по своим меркам, демоническое имя? Какие у тебя критерии?       — Крите… что?       — Характеристики, — демон поспешил подобрать другое более понятное слово. — Как демоническое имя должно звучать по-твоему?       — Ммм, что-то на латыни, как с тем обиженкой, — Скарамучча вспомнил Лорейса, — не знаю, может, на арабском или древнееврейском? Или том шепелявом, очень противном: на котором вы, демоны, любите тарахтеть. Но точно не Кадзуха, Кадзуха.       Приложив ладонь к губам, Кадзуха слегка надул щёки, с большими усилиями соблюдая тишину. Учтиво выслушивал.       — Лебедь, ты заставил меня пристыдиться и задуматься, — белоснежный сорвался на глубокий вдох, сдерживая смешок, — и, возможно, поработать над новым именем. Обещаю учесть все твои замечания.       — До конца моих дней ты будешь Кадзухой, — сложив руки на груди, Скарамучча не спешил «сдуваться», параллельно размышляя. Весь разговор он пребывал в этом «вне».       — Даже после, скажу тебе больше.       Махнув рукой, Скарамучча уже не слушал, погружаясь в себя и свои размышления: знал ли кто-то из демонов настоящее имя белоснежного? Какую власть оно давало, был ли он кому-то подвластен? Если опираться о нынешние связи, то на ум приходил лишь один демон, не выходящий из головы все эти дни:       — Он знает твоё настоящее имя? — на лбу Скарамуччи проявилась парочка недовольных морщинок. — Отвечай честно. Без увиливаний.       — М… Чёрный ворон?       — Очевидно. Но буду рад узнать, есть ли кто-то помимо него.       — Как строго, как по-отцовски, — повернувшись к лебедю уже лицом, Кадзуха уложил руки на щёки, мило щурясь. — Нет, Скарамучча. Не знает, как и я его. Я в принципе не разбрасываюсь именем направо и налево, предпочитая прозвища. А с чёрным вороном… у нас их какое-то несметное количество, и чуть ли не все парные.

Ну вот. Скарамучча начинал злиться. Опять.

      — Ну какая прелесть, так и чувствуется, как сильно вы близки, — лебедь пролепетал, сдерживая желание схватить белоснежного за щёки, — кто бы мог, чёрт возьми, подумать. Что вас связывает? Даже у меня таких неоднозначных друзей не было.

А на что, собственно? Непонятно.

      — Общее прошлое, — Кадзуха повторил то, что уже озвучивал ранее. — Мы видели веселье и наслаждение в схожих вещах, что легко нас сблизило.       Пальцы Скарамуччи бились о колени, боже, даже детей он так не отчитывал. Даже от них не требовал такой открытости и явного послушания.       — И почему же ты тогда странствовал один-одинешенек, белый ворон? — бровь бывшего Отца холодно приподнялась вверх.       — Какой глубокий философский вопрос, на самом деле с чёрным вороном никак не связанный. Потому что больше всего на свете я боялся привязанности, Скара, — Кадзуха неожиданно честно признался.       Странным образом смягчившись, Скарамучча уложил очередной факт в особо оберегаемую сердечную шкатулочку. Но, тем не менее, он всё ещё ярко чувствовал, не растеряв своей проницательности:       — Невозможно так сильно бояться того, обо что ты ни разу не обжёгся, — впившись в алые радужки, он намеревался выдрать каждую эмоцию.

Что, неужели был кто-то ещё помимо этого гадкого желтоглазого? Это начинало бесить.

      — Ты прав. Я обжёгся. Причём невероятно… невероятно сильно и больно, — Кадзуха смотрел в глаза Скарамуччи с раздражающим последнего спокойствием и мягкостью, — этот шрам болит и зудит и по сей день.       Усевшись уже ровно, демон внезапно вздохнул, странным образом эмоционально тяжелея.       — А находится он прямо на ней, — приподняв правую, совершенно чистую руку, он постарался расслабить пальцы. — Возможно, когда-нибудь я смогу поделиться.       Окинув свою ладонь взглядом, Кадзуха поджал губы. Мгновение, и он отстранил её, зарывая кисть в тёплый песок. Нежно-красная ленточка в его волосах расплеталась, трясясь под навязчивыми касаниями ветра.       Красивый, Скарамучче подумалось. Поддавшийся эмоциям, природу которых он так хотел понять. Человечный, нежный; прекрасный в своей уже открытой искренности, несовершенности.       «Поделись. Мне важно. Зачем прятать бо́льшую часть своих чувств, если они так прекрасны? Любые» — внутренний голос искренне шептал, тем не менее давясь о доминирующую гордость и упрямство. Он бы никогда не произнёс этого вслух. По крайней мере именно сейчас.       Нежный, плюшевый, словно веточка мягчайшего хлопка. Олицетворение ласки, если бы она имела физическое воплощение; самого понятия уюта. Нечто, чего так хотелось коснуться. Нечто, что так хотелось захапать себе.       — А чёрный ворон, к которому ты так сильно ревнуешь, — голос Кадзухи тут же заставил Скарамуччу вздрогнуть, а после закипеть и сжать пальцы в кулак. Чёрт. Чёрт. Чёрт, — никогда не был для меня ничем большим, чем просто специфичным другом.       Скарамучча достиг пика. Пробил потолок, о который ударился своей же тугодумной головой. Его ткнули в его же чувства, причём так погано прямолинейно. В то, что он боялся себе честно озвучить. В то, чего он так сильно стыдился…       Тихонечко рассмеявшись, Кадзуха приблизил ладонь к губам, не сдерживая улыбки. Нежное закатное солнышко за его спиной уже льнуло к горизонту, освещая не менее нежный силуэт. Скарамучча застыл, совершая самое настоящее самоубийство.       В очередной раз оттолкнувшись от земли, лебедь устремился на своих качелях вверх.       Глаза заскользили от пушистого локона к локону, к слегка порозовевшим от ветра щекам, носу, а после к…

Губам.

      — Моё прошлое скучно, демонически прозаично. И если тебе станет легче…

Губам расслабленным, но вместе с тем характерно игриво улыбающимся самыми-самыми уголками.

      Злость. Раздражение. Любование. Одержимость. Такие мягкие, такие пухлые на вид; то, что грозилось уничтожить одним своим существованием. То, что не должно было принадлежать никому, кроме…       — …У меня никогда не было связей подобного рода.       Чёрт. И зачем это подчёркивать. Скарамучче плевать, ему совершенно не интересно. Он даже готов свечку подержать на его свадьбе; возможно, даже снизойти на праздничный тост. «Честно-честно». «Без тени лжи».       — Боже, да мне абсолютно всё равно, придуро—       Мгновение. Одно жалкое и проклятое мгновение, и ленточка, нет, бантик Кадзухи расплёлся, вынуждая одну из прядок выбиться из хвостика.

Скарамучча умер. Скарамучча окончательно наложил на себя руки, Скарамучча…

      Секунда, и его руки впились в рубашку демона, что тут же недоумённо замолчал, застывая на видимом вдохе.       Пальцы обхватил ворот, натягивая ткань чуть ли не до треска. К себе. Поближе. Как можно ближе.       — Скара? — Кадзуха тяжело выдохнул, отчаянно стараясь удержать взгляд на глазах, когда он из раза в раз предательски срывался ниже. — Что ты—       — Помолчи.       Хватка грубела. Казалось, что каждое лишнее слово со стороны демона провоцировало лишь сильнее. Один толчок, нет, одно касание - и Скарамучча падёт окончательно.       — Скарамучча, — белоснежный тяжело выдохнул; голос сорвался на мягкую хрипотцу, — нет. Ты даже не представляешь, что это за собой повлечёт, это…       Натянутая до скрипа струнка лопнула.       Сорвавшись с места и обхватив чужие щёки как можно крепче, Скарамучча впился в сладкие, тут же объявшие своей мягкостью губы. О боже. Ни капельки сопротивления, ни капельки даже наигранного протеста: лишь сбивчивое, но такое голодное мычание, моментальный ответ.       Кадзуха упал на рубашку Скарамуччи под чувственным натиском, впиваясь в его талию крепче, чем когда-либо ранее, прижимая к себе; на пальцах проявились короткие чёрные коготки. Ревность, злость, желание, спутанность… нужда - десятки причин, которым лебедь просто не мог сопротивляться более, утягивая Кадзуху на дно за собой.

Господи. Это кружило голову, завязывало внутренности в тугой бантик. Вкусно. Вкусно-вкусно-вкусно.

      Сладко, безболезненно обжигающе, страстно: Скарамучча терялся, таял от странного рода удовольствия, сдерживая желание вылизать чужие губы, вслушиваясь в каждое не менее сладкое урчание и тихий стон.

Самоконтроль, голову, кажется, потерял не только он.

      Запустив руку в спутанные ветром короткие волосы, Кадзуха сжал их пальцами, в каком-то особенно отчаянном желании вжимая Скарамуччу в себя, жадно углубляя поцелуй. Крепко. Контролирующе. Но так осторожно: следя, чтобы не причинить и малейшей боли.       Поцелуй дурманил. Звук поцелуя дурманил. Вкус Кадзухи дурманил. Всё тело наполнилось сладчайшей негой, отдающей в самые кончики пальцев… не сдержавшись, Скарамучча поддал бёдрами вперёд, прямо в бёдра Кадзухи, который самым прекрасным образом сдерживал своё ранее озвученное обещание:

Стал тем самым препятствием между ним и холодной землёй.

      Хриплое мычание; руки демона впились в пышные бёдра, вжимая их в себя покрепче. Никакая ткань не могла скрыть тепла уже разгорячённой кожи, никакой ветер не мог приглушить особо томных причмокиваний. Потеряв голову, оба наслаждались друг другом, теряя всякий интерес к чему-либо ещё.       Белые вороны за их спинами, зеркаля состояние хозяина, не могли сдвинуться с места, зарываясь в собственные крылья.       А Скарамучча… Скарамучча глупел. Забывал, как дышать; забывал, как мало-мальски думать. Он словно бы поглощал бокал за бокалом сладчайшего яда, что дарил ему чистейшую эйфорию, но отбивал всякую здравость. Странно. Приятно. Хотелось большего.       Ему хотелось тереться бёдрами, слизать с подбородка тонкую дорожку слюны, сладко протянуть любимое имя. Ему хотелось…

Мягкость исчезла. Холодно. Моментальная фантомная пощёчина.

      — Ну почему ты такой непослушный…       Оторвавшись от губ Скарамуччи с явным усилием: тягуче, неспешно, словно бы тяжёлым шагом - Кадзуха откинул голову назад, накрывая глаза ладонью.       — Я просил… тебя помолчать, — лебедь хмурился, чувствуя уже нарастающую сердечную боль. Кадзуха оттолкнул его? Кадзуха…

Почему.

      — Скарамучча, тебе стоит, — тяжёлый выдох, — слушать меня чуточку вдумчивее, — демон стряхнул песок с растрепавшейся рубашки, распахнутой на пару пуговиц. — Столь… тесная связь между человеком и демоном запретна. Одна маленькая искорка и мы, ох…       Он отказал? Кадзуха его отверг? Мысли Скарамуччи спутались в кашу. Боль. Раздражение. Непонимание. Нежелание слышать.       — Как демон, я не могу даже мечтать о близости с человеком, — голос Кадзухи резал больнее любого ножа, — моя природа слишком чужда твоей. Грязна, опасна. Я не инкуб, — ещё один тяжёлый вздох, — чтобы иметь даже малейшее право на большее.       Скарамучча перестал слушать. Его сердце, казалось, замерло навсегда. Поддавшись чувствам, он нырнул в бездну, на короткое мгновение забывая о всех проблемах и внутренних противоречиях. Теперь и они не имели значения. Ничего не имело.

Скарамучча окончательно треснул.

      — Я хочу, чтобы это было взвешенным решением, нет, это важно для меня, — голос Кадзухи отдавал тяжестью, — не на эмоциях, не из отчаяния, Скара…       Тихий шум волн; ветер заметно грубел, гоняя поникших воронов.       — Моя жизнь и так обречена на вечное одиночество и скорбь, ведь я так привязался, я… так сильно…       Белоснежный прикрыл глаза вновь, сдерживая желание зажмуриться. Его губы так и шептали: «влюблён».       — И я не хочу загубить и опошлить то, чем так безмерно дорожу.       Упав на спину прямо в песок, словно его сердце пронзила ядовитая стрела, Скарамучча прикрыл глаза, теряя всякую связь с реальностью.

Больно. Холодно. Бессмысленно.

      Тихий шум волн; ветер стих. Более Скарамучча не произнёс ни слова.

Влюблённый лебедь - слабый лебедь.