Багровый ладан

Могу я отказаться от счастья навсегда.

Мне лучше попрощаться

Со всем, во что готов влюбляться.

Счастье для меня - беда,

Да (да, да).

Я не люблю то, что я люблю,

Не рад тому, что радость несет.

И пусть есть то, что душу мне греет,

Об этом я лишь горько пожалею…

† Rammstein - Was ich liebe

      Вы когда-нибудь чувствовали полнейшее опустошение, ментальную кому? Когда острейшая боль перерастает в ярость, злость, непринятие, а затем в холодное безразличие? От пламени ко льду. С одной стороны ты дышишь, думаешь и слышишь, но с другой… не чувствуешь ничего. Сердце кажется чуждым, неестественно тяжёлым, словно глыба; кажется лишней частью, ненужным органом, что не может перестать ныть и тянуть тебя на самое дно.       Хотя даже утопленник был бы счастливее. Ведь он уже мёртв. А ты - нет. Ты вынужден давиться каждую чёртову секунду, ведь ты всё ещё жив.       И лишь острый укол боли может заставить тебя почувствовать вновь. Кажется, это было самым что ни на есть единственным, что Скарамучча мог воспринимать и испытывать. Один взгляд на Кадзуху - боль, любой издаваемый им звук - боль. Любое случайное касание - метафоричный ожог, а после… боль.

Скарамучча прекрасно прятал свои чувства. Вёл себя как обычно, разве что совсем не шутил. Не хотел. Не мог.

      — Скара…       Сердце никогда не было ему родным. Он не любил своего отца, не любил сестёр, не любил всех тех, кто пытался заместить собой родительскую фигуру - они были ненастоящими. Скарамучча любил детей, о которых хотел позаботиться и подарить то, о чём в далёком детстве мечтал сам. Любил, но очень по-своему. Не так, как сильно, остро, отчаянно он полюбил…       — Поговори со мной, — тихий голос нарушил долгую тишину, разбавляя треск горящих в костре поленьев.       Скарамучча молчал. Он не знал, о чём говорить. С поцелуя. С отвержения.       — Пожалуйста.       Лебедю захотелось усмехнуться: Кадзуха казался жалким. Ранее они могли не говорить часами, так что же изменилось сейчас? Часы, дни, недели… какая отныне разница. Молчаливый путь; дорога, лишённая пункта назначения. Лишённая смысла жизнь.       — Ты просишь меня об одном и том же который день, — Скарамучча подал голос, сжалившись. От того, что они не говорили несколько дней точно, он нетипично прохрипел, — не надоело?       — Боже, — Кадзуха тяжело выдохнул, поджимая губы, — спасибо. Скарамучча, молю, не прячься от меня, — голос дрогнул, — это так невыносимо…       Подперев щеку рукой, Скарамучча заглянул в глаза спутника до ужаса безразлично.       — …Больно.       Оборвав поцелуй, спрятавшись, Кадзуха свёл все старания и искренность Скарамуччи к нулю. Каждое его произнесённое слово после было до глупости бессмысленным и избегающим: более они не говорили о нём. О близости. О том, что так ощутимо - чуть ли не самой кожей - пылало между ними все эти месяцы.       Скарамучче хотелось накинуть на шею петлю: из-за него и его дурацких чувств их взаимоотношения тяжело назвать прежними.       А ведь он почувствовал взаимность самыми кончиками пальцев; успел распробовать сладость - которую всю жизнь избегал - на вкус. Тепло, любовь, надежду… а после - удар и ушат холодной воды за шиворот; толчок от себя в самую грудь. Больно… больно-больно-больно.       — С чего ты решил, что я прячусь? Может, мне банально наскучила твоя компания, — голос звучал однотонно. — Не хватает моих постоянных вопросов? Так хочешь поговорить, ммм, — он побил пальцами по губам, — что ж, давай поговорим…       Кадзуха хмурился: всякая лёгкость и мягкость рассыпались за все эти тяжёлые безмолвные дни. Он отяжелел во всём, теряя «человеческий» вид. Белый превратился в грязно-серый.       — О тебе, — Скарамучча холодно ухмыльнулся. Вкупе с видимыми синяками под глазами он выглядел особенно колко, — другие темы меня не интересуют.       — Обо мне, хах, — Кадзуха отвёл взгляд. — Если это единственное, о чём ты готов говорить сейчас - я готов немного приоткрыться.       «Не немного», — внутренний голос Скарамуччи твёрдо отчеканил, — «я расколю тебя и доберусь до сердцевины».       — Кем ты был, — он спокойно начал, — и почему всё, что я узнаю о тебе и твоём прошлом, всегда связано с кровавой бойней? Кадзуха…       Названный мрачнел, окончательно теряя лицо: резкий переход к столь тяжёлым темам принимался с не менее заметной тяжестью. Тишина, отчуждённость, а после слишком личные вопросы.       — …Кто ты.       Тишина. Одно из поленьев раскололось с громким треском. Они не смотрели друг на друга, хотя, в глубине души, горели обоюдным желанием прильнуть. Друг к другу.       — Я… высшей степени идиот, — Кадзуха наконец ответил, тяжело вздыхая, — особенно в прошлом. Таких тоскующие матери ласково называют «сбившимися с пути», — ещё один громкий треск поленьев, — теми, кто утонул в жажде амбиций и желании распробовать жизнь на вкус.       Лёгкий прищур, а после краткая усмешка. Скарамучча склонил голову набок, складывая руки на груди.       — Интересно, но слишком поверхностно, — синие глаза блестели проницательностью и несгибаемостью. Что-что, но носящий в прошлом титул Отца не был дураком. — Ты намеренно волочишь меня по мелководью, но я хочу большего. Глубже.       — Заразил тебя своими метафорами, — белоснежный усмехнулся скорее из привычки. Мгновение, и голос приобрёл серьёзные нотки: — Скарамучча, мы оба прошли через тёмное прошлое. Так и было бы ли тебе легко мне всецело приоткрыться? Вопрос риторический, я и так прекрасно тебя понимаю.

А? Скарамучча навострился всем своим существом.

      — Ошибки, боль утраты, предательство, бессилие… всё то, что тяжело обсудить даже наедине с собой.

А?

      Боль утраты? Кадзуха не мог знать. Скарамучча никогда не рассказывал. Не бросил и намёка на то, что поставило крест на его и так несчастливом детстве.       — Кадзуха, — подняв взгляд, он резко подал голос, цепляясь за два единственных слова, — с чего ты решил, что я пережил утрату?       Ситуация приобретала интересный оборот.       Сбившись с некогда более-менее собранного настроя, названный вздрогнул, выстраивая тяжёлый до треска зрительный контакт. Всё, что накопилось в Скарамучче за все эти месяцы, нет, годы жизни препарировало его на манер жалкой лягушки. Весь гнев, скорбь, обида, замороженные когда-то чувства… превратились в плеть, стоило ему сделать шаг прочь в момент, когда Скарамучча был в высшей степени уязвим.       Ему не хотели отвечать. Алые солнышки бежали куда угодно, но не к нему. Прямо сейчас лебедь представлял из себя мрачнейшее ночное полотно, способное объять десятки солнц.       — Это… сложно.       — Сколько раз я уже это слышал, — Скарамучча парировал, — и тем не менее всякий раз у тебя получалось донести всё доходчиво.       — Дело не в доходчивости, — Кадзуха вернул к нему взгляд, — а в том, как ты на это отреагируешь. Вот что сложно, — он поджал губы, — ранее я даже вообразить себе не мог, что буду так сильно бояться… реакции человека. Одного-единственного в своём роде.       Сердце Скарамуччи сжалось; ногти впились в ткань штанов, болезненно давя на кожу. Он опять чувствовал, он опять надеялся, он опять…       — Я не могу тебе лгать, не могу ничего утаивать, — белоснежный продолжал, — не имею права. Скарамучча, — серьёзное обращение, серьёзный взгляд, — ты ведь помнишь, как я пришёл к тебе лично, во сне? В чертоги сознания: то, что сокрыто от любознательных человеческих глаз, но не от меня. В тёмные щели твоего «я».       Скарамучча кивнул, более не бросая и слова. Он снова превратился в закулисного слушателя; он любил слушать.       — Человеческий разум - книга, которую легко распахнуть на нужной странице, — глаза демона пугающе помрачнели, — и как же я любил поглощать всё, что мог, вчитываясь в каждое слово: связанное с государями, императорами, купцами и аристократами - теми, по чью жизнь я пришёл. С теми, с кем я завёл свою игру; с теми, кому когда-то двулично «служил». Со всеми, Скара, — краткая пауза, взгляд смягчился, — кроме тебя. Я мечтал и мечтаю, чтобы ты открылся мне сам. Ни один мой глаз не заглянет за твои закрытые двери, как бы сильно я того не желал. Хах, — нежная усмешка, — а ведь моя демоническая суть алчна, когда дело касается знаний и наблюдений…       Откинув голову назад, Кадзуха впился взглядом в вечернее небо, срываясь на особенно длинный вздох. Пара секунд, и он резко добавил, словно бы насильно заставляя себя перейти к делу:       — Твой отец не стал исключением, — нахмурившись, демон продолжал: — я видел всё. Каждое воспоминание, каждое смакованное убийство и… тебя.       Некогда налитые тяжестью веки расширились: Скарамучча был удивлён. Так, как никогда ранее.       — Почтив его своим визитом, узнав о его злодеяниях, я, тем не менее, с головой погрузился в тебя, — алые глаза более не смотрели на спутника, — в твою жизнь его глазами. Детство, юность - всё то, через что вы прошли вместе; в то, как он видел тебя. В то, что он сделал с…

Сердце лебедя замерло.

      — …Тем, кто был тебе дорог.       Сам лебедь замер. Он понимал. Понимал, какие слова, возможно, последуют дальше, ведь он всегда был… умным мальчиком.       Когда-то в далёком детстве у Скарамуччи был лучший друг. Маленький и несмышлёный, как и он сам, сиротка, с которым он крепко сдружился. Настоящее солнышко; самое близкое, что для него вообще могло быть. Ни тогда ещё молодой отец, ни кто либо ещё не были ему ближе и роднее, чем он. А потом…       — Подробнее, — голос Скарамуччи звучал могильно холодно. Он понимал, он догадывался заранее.       — Я не хочу рассказывать тебе об этом, — Кадзуха ответил не менее холодно, — и надеялся, что ты либо догадываешься, либо знаешь сам.       — Не знаю и не догадываюсь. И тем не менее ты это сделаешь, — этот разговор, ранее разбитые чувства откатили его до состояния Отца Скарамуччи: краткого, грубого, прямолинейного и несгибаемого. Малоэмпатичного, — и расскажешь всё, что знаешь, раз сам пошёл на этот шаг.       Скарамучча запретил себе вспоминать его имя. Похоронил его вместе с рукотворной могилкой, лишённой тела; выжег из сердца всякие чувства. Любое понятие привязанности. И несмотря на всё… долгие годы он жил поисками и бесполезными попытками узнать, куда он исчез. Жив ли он.       Отец глушил все его старания, всякие вопросы, рассказывая сотни расходящихся сказок о том, что его забрали служители другой церквушки.

В тот момент, как ребёнок хоть и вредный, но светлый и искренний, Скарамучча окончательно умер.

      Осталась лишь скорбь, злость и обида. Горькое ощущение предательства и… венки из одуванчиков, которые Скарамучча каждый день плёл в слезах, зная, как сильно он их любил. И маленький Скарамучча прекрасно понимал: всем принесённым и сплетённым в косы цветам суждено увянуть и сгнить, как бы сильно он не старался. Какой бы искренней надеждой он ни жил, как бы отчаянно ни молился.

Имя… Как его звали? Он не помнил. Это было зарыто слишком, слишком глубоко.

      — Он убил его, — лишённый тёплых красок голос произнёс с тяжестью, — этот малыш был одной из первых жертв, заместившей твоё место.

Тишина. Зловещая склизкая тишина.

      Болезненный выдох вырвался из груди: сердце сдавило в тиски, отбивая возможность спокойно дышать. Больно.       — Отец любил тебя по-особенному, — Кадзуха продолжал со слышимым отвращением, — как действительно родного сына. Разделял тебя и возможную жертву. Своё и чужое. Но так было не всегда. В период колебаний, — демон смотрел куда угодно, но не на него, — он выбирал между тобой и… тем мальчиком. И я видел всё, — он болезненно зажмурился, — всё, Скарамучча: каждый его шаг, каждую мысль от и до. В-с-ё.       Кадзуха всегда знал это. Нёс в себе. Кадзуха знал ответ на вопрос, мучающий его бóльшую часть жизни. А что ещё он знал? Что ещё понимал? Как далеко забрался своими гадкими лапами в его прошлое, в его жизнь, в него самого.

И какое право он имел об этом молчать.

      — Почему, — тон Скарамуччи повышался. И так хрупкое терпение лопнуло, — ты не сказал об этом раньше?       — Я думал, ты знал. Или хотя бы догадывал—

Он догадывался. В глубине души он знал, он находил намёки и…

      — Нет, Кадзуха, я не знал! — Скарамучча выкрикнул, впиваясь ногтями в кожу ладоней. — И ты, заместо того, чтобы просто молчать в свою слюнявую тряпочку, — острая боль ударила в голову, — мог бы сказать мне об этом.

Пламя в костре напуганно дрожало, принимаясь скакать из стороны в сторону.

      — Как, изволь спросить, я должен был рассказать тебе об этом? — тон Кадзухи тоже подскочил вверх: его нервы сдавали не меньше. Ему тоже было больно. — Между нами никогда не было достаточной искренности и открытости, чтобы я так легко поднимал столь тяжёлые и сложные темы. Или мне нужно было подойти и сказать так легко и просто…

Вороны на ветках закаркали: болезно, горько, протяжно.

      — …Ах, Скарамучча, я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Не хочешь поговорить о том, кто убил твоего друга? А то я как раз знаю. Ты ведь так легко, — губы болезненно поджались, — приоткроешь ненавистному демону свою душу, правда?

«…Между нами никогда не было достаточной искренности и открытости…»

      Его сердце растянули и намотали на руку, издевательски хихикая, не иначе. Скарамучче хотелось разнести всё вокруг к чёртовой матери, перевернуть всё вверх дном, пнуть всё, что только могло пнуться; грубо взять Кадзуху за горло и… нет. Нет-нет-нет. Никогда.

Он никогда не сможет причинить ему боль намеренно. Это лишь эмоции. Злость.

      — Такие вещи, — Скарамучча старался держать голос, — нельзя умалчивать. И мне плевать, что ты там решил за меня, — однако самые глубинные его струнки гневно дрожали, выдавая слабо скрытую от демона ярость, — ты мог просто поговорить со мной об этом, как делал всегда.       — Я никогда, — Кадзуха звучал апатично, не менее убито, — не касался настолько личных тем. Я не имел права.       Не имел права, значит. Как избирательно. А на касания, прозвища, личные разговоры о вере он право имел? Имел право на все личные комплименты, неимоверное множество намёков и…       — В одном ты был прав, Кадзуха, — Скарамучча сорвался на холодную ухмылку, — тебе действительно не достаёт эмпатии.

Ранее каркающие вороны резко замолчали. Гробовая тишина.

      — Спасибо за чудесное путешествие, — он добивающе продолжал, вставая с места, — моя душа всё ещё в твоих руках, но потерпи до моей кончины, будь примерным мальчиком. А до… я более не желаю тебя видеть.       Скарамучча лгал. Врал так грубо и нагло, желая сорваться на крик. Любые мольбы образумиться и не идти на поводу эмоций давились ими же. Он впервые потерял над собой контроль.       — Нет, — голос Кадзухи дрогнул за его спиной. Сердце тут же сжалось, не в силах вынести настолько разбитого тона: он никогда не слышал белоснежного таким, — Скарамучча, пожалуйста, не нужно таких страшных слов…       Действительно страшные. Названый заранее понимал, что пожалеет. Очень сильно пожалеет: он выбирал жизнь без сердца, путь в никуда. Без Кадзухи, которого так сильно и болезненно… любил.

Сердце - враг.

      Именно из-за него Скарамучча был столь категоричен, слеп и глух. С самого момента «отвержения». Чувствовал себя преданным, не замечая, как тяжело признание далось самому Кадзухе.       Стоило сделать шаг прочь - и его ладонь обхватили: крепко, но вместе с тем так слабо, дрожаще, напуганно. Пальцы Кадзухи отчаянно сплелись с его, выражая безмолвную мольбу: попытку достучаться до разбитого им же ненарочно сердца.       Тепло. Рука Кадзухи была тёплой. Никаких лишних преград в виде перчаток, лишь трепетное касание кожи к коже. Не хотелось уходить, не хотелось ничего более: лишь тепла и нежности этих рук, лишь их мягких касаний. Только…       — Не уходи.       …Скарамучча был твердолобо уверен: Кадзуха не любил его так, как он любил его. Иначе бы он не оттолкнул, иначе бы он ничего не умалчивал, иначе…       — Я прошу тебя…

…Всё было бы по-другому.

      — Отпусти меня, — бывший Отец был непреклонен. За него говорила обида и боль, — во всех смыслах. И даже не смей преследовать, Кадзуха.       Рука демона дрогнула; мгновение, и хватка моментально ослабла. Опустив голову, он молчал, более не в силах проронить и слова. Огонь за их спинами потух, жалким образом тлея, приютившись где-то в крохотных угольках.       Эффект домино протяжностью в жизнь. Эмоции, обида и злость… чувства - самое что ни на есть человечное, что может жить в сердце. Людям свойственно не думать, людям свойственно допускать ошибки; людям свойственно чувствовать.

И именно сейчас Скарамучча чувствовал, но вместе с тем в высшей степени ошибался.

      Не притронувшись к вещам, не оборачиваясь более и даже не попрощавшись, он зашагал прочь, мучительно чувствуя: горечь и боль давили на веки. Ему было всё равно, куда идти, ему было плевать на пресловутое завтра.

Он не умер тогда, в далёком детстве, как когда-то, как ещё недавно казалось. Он умер именно сейчас.

А Кадзуха… Кадзуха, давящийся от боли, не смог сказать ему и слова в ответ.

      Доверив человеку имя и власть, выбрав его, он никогда не рассчитывал, что этот самый человек потребует отпустить. Не допускал и мысли, что упрётся в невидимую стену озвученного приказа, который не смел нарушить.       Скарамучча вновь так больно, так невовремя… вёл нечестную игру, даже не догадываясь, в какие тесные кандалы его заковал. Никакая сила, никакое могущество не стояли рядом с силой слов одного-единственного человека, владеющего его именем.

И Кадзуха не имел права его преследовать.